Само название «спасение» несколько подгуляло, так как оно подразумевает, как минимум, бедствие, которого, разумеется, не было. Слово «возрождение» подходило бы больше, но фонд с таким названием уже был зарегистрирован под патронажем председателя плановой комиссии бывшего Исполкома Алексея Большакова, который продолжал пока трудиться на своем месте. Он в полном смысле был на своем месте после многих лет возглавлявшего эту комиссию и ушедшего на пенсию К. Лабецкого.
   Большаков в прошлом был директором крупного производственного объединения. Как правило, у таких директоров круг интересов ограничивался периметром забора вокруг их предприятия. Однако Большаков выгодно отличался от остальных довольно широким кругозором и особым государственным мышлением. В команде Ходырева это делало Большакова заметной и порой незаменимой фигурой. Он был достаточно умен, надежно хитроват и расторопен в делах, поэтому использование его опыта и знаний на потребу новой популяции создавало особую честь ее главе. Большаков не очень беспокоился о завтрашнем дне. Но просчитался. Став картой в игре между Собчаком и Щелкановым, он после победы «патрона» был им охаян и, несмотря на бесспорную пригодность делу, спроважен в контору по строительству скоростной дороги «Москва-Ленинград», представляющую, на мой взгляд, разновидность «Геркулеса» из бессмертного произведения Ильфа и Петрова «Золотой теленок».
   Его роскошный кабинет в пристроенном дальнем крыле дворца занял Георгий Хижа, до того также директор, только ЛОЭП «Светлана». Он «патрону» приглянулся не потому, что был тоже «красным» профессором, правда технарем, а, возможно, за постоянное употребление словечка «алгоритм», придававшего, на слух гуманитария Собчака, какую-то очаровательную загадочность и обнаученность публично часто обсуждаемой белиберде. Хижа был улыбчивым, крепким, самоуверенным и непростым человеком, всю жизнь проработавшим около «Светланы», возглавляя какую-то лабораторию, где с перманентным академическим успехом создавал и внедрял свои диссертации. В директорское кресло могучего объединения электронного приборостроения «Светлана», которым многие годы руководил Филатов, Хижа был усажен волей одного из секретарей ОК КПСС, который на всякий случай занимал освободившиеся места неизвестными никому, но зато преданными лично ему людьми. Как директор, Хижа имел довольно смутное представление о субъектах и объектах своего управления, причем больше теоретического плана, да и то сильно академизированного. Поэтому, быстро доведя «Светлану» до разорения и «картотеки», очень обрадовался предложению Собчака перейти в мэрию, хотя и сильно кокетничал на страницах газет.
   Наши отношения были всегда товарищескими, и про себя я звал его «беспутным Жорой», восхищаясь присущими ему кое-какими нейтральными качествами. О нем написана мною целая глава, но другой книги про «героев перестройки». Я предвижу за ним большое будущее. Предполагаю, что именно такой беспутный тип будет востребован эрой «Великого разгрома».
   В то время, о котором идет речь, на набережной Робеспьера в центре города у самого берега красавицы Невы, напротив известных столетней тюремной печалью «Крестов», был построен прекрасный жилой дом с роскошной внутренней планировкой. Заказчиком выступало Управление делами обкома партии, для краткости УД ОК КПСС. Сам же дом предназначался функционерам, уже давно облюбовавшим район около Смольного, начиная с Тверской и Одесской улиц. Но пришли другие времена, и этот дом, заселение которого чуть ранее не вызвало бы никакой изжоги, стоял пустым. Пока еще никто в самом начале смутного времени не хотел рисковать превратиться в объект скандала.
   В первую же неделю восхождения «патрона» Хижа пришел ко мне и бесстрашно предложил себя в качестве пионера заселения этого дома, так как имеющаяся четырехкомнатная квартира его якобы вдруг перестала удовлетворять. Все переговоры с еще функционировавшим заведующим УД ОК КПСС А. Крутихиным ( заказчиком и хозяином дома ( Георгий Хижа брал на себя. Мне же ставилась задача уговорить Собчака подписать письмо на имя тогдашнего главы ОК КПСС Б. Гидаспова о том, что «патрон» не возражает предоставить Хиже квартиру, но за счет «фонда обкома партии». Без всякой веры в успех я рассказал как-то вечером об этом Собчаку, предварительно взяв у Георгия детальное, трогательное письменное объяснение о причинах охватившего его желания получить еще одну квартиру, кроме имеющейся. «Патрон», даже не взглянув в Жорину челобитную, сразу с каким-то гастрономическим удовлетворением подписал подготовленное письмо, чем просто изумил меня. Только много времени спустя я понял: в этом смелом броске на чужую, бесплатную государственную собственность Собчак узрел в Хиже единомышленника и тут же полюбил его.
   Это был не единичный пример, определяющий дальнейшее направление интересов Собчака, когда по известным только ему параметрам он приискивал себе сподвижников, пригодных для реализации личных планов.
   Так, помню, возвращались мы по нижнему шоссе из Зеленогорска в город. Я сидел за рулем. Красивая, петляющая лесом и берегом залива, старая, еще финской прокладки трасса располагала к дряблым разговорам, дабы не дремать. Места там изумительные. Все Черноморье, при условии одинаковой погоды, бесспорно, проиграло бы в сравнении. Это лагуны нашего счастливого пионерского детства. О нем в каждой семье хранятся доказательства в виде фотографий малышей в панамках набекрень, сосредоточенно ждущих вылета из объектива обещанной фотографом птички. Когда человеку перевалило за сорок, то бывает трудно уберечься от сентиментальной тоски при взгляде на песчаные дюны и облизываемые вялыми языками волн огромные валуны, которые помнят тебя еще босоногим. Эти строки, веером разбегающиеся из-под моего пера, не в состоянии передать, что чувствует взрослый, с поседевшей головой человек, проплутавший без передышки по жизненным джунглям и вдруг случайно наткнувшийся взглядом на торчащий в стволе старого дерева ржавый крюк, где когда-то висели его детские качели. Пощипывание глаз при этом исчезает порой только вместе с отлетанием души. И не так уж важно, вырос ты среди книг и цветов либо дворов, сараев и помоек.
   Через открытое окно ветерок освежал щеку «патрона». Вдали залива врастал в небо купол кронштадтского собора. Уже чуть стемнело, но венец купола до странности долго сопротивлялся тьме.
   Сразу после избрания Собчака депутатом Верховного Совета, когда их семья, по мнению жены, наконец-то стала «не хуже других», он тут же заразился волнительным вирусом усадебного домостроя. Вероятно поэтому «патрон» с интересом поглядывал на мелькавшие по обе стороны шоссе грандиозные дачи этого элитарного пригорода и расспрашивал меня о месте задуманной реализации скандально нашумевшего проекта строительства ленинградского «Диснейленда». Поселок Лисий Нос, где затевался этот проект, был еще далеко, и поэтому я принялся рассказывать об истории известных мне строений, мимо которых мы проезжали.
   За гостиницей «Репинская» внимание «патрона» было обращено на бывшую шашлычную. В ней когда-то вполне могли гулять подвыпившие сыновья живописца Ильи Репина, «Пенаты» которого находились поблизости. С рассветом кооператорства эта шашлычная перешла в руки семьи Козырицких, где роль главы с коммерческим успехом играла жена Мара ( умная, оборотистая, с волчьей хваткой, но по нелепому капризу природы оказавшаяся женщиной. На правах вечного пионера-шалуна у нее есть муж Славик, с огромным задом и взглядом воришки, сердечно-пухлотелый, но молодой, с лицом, измученным нынешним превосходством преуспевающего кооператора. Сам он в прошлом повар, способный, похоже, лишь красть мясо из столовских щей, но твердо убежденный в том, что тот, кто не обворовывает государство, наносит непоправимый ущерб своей семье. Его идеал, судя по разглагольствованию в моем присутствии ( абсолютная беспринципность и бешеная работоспособность в углядывании всего, что плохо лежит. Основным капиталом бывшего повара является жена Мара, эксплуатация которой сделала Славу уже почти миллионером.
   Собчак как-то странно оживился и несколько раз переспросил у меня его фамилию, при этом что-то пошутив насчет надежности моей «безграничной» памяти. Нисколько не удивлюсь, если мы когда-нибудь увидим в шлейфе свиты «патрона» Славу Козырицкого. Люди с такими данными смогут пригодиться Собчаку при скупке с последующей перепродажей захваченной у государства, а значит у народа, недвижимости и земли на этом великолепном побережье залива вблизи города, где он пока обитает.
   Подобный вывод я сделал после знакомства с несколькими допарламентскими приятелями «патрона», вынырнувшими из глубин скудно материально обустроенного, обычного профессорско-преподавательского периода жизни Собчака, когда он стремился к любому, даже мелкому доходу, не облагаемому налогом. Правда, тут можно погрешить против истины, называя их приятелями. Этот тип человеческих отношений подразумевает нечто совсем иное тому, что мне пришлось наблюдать. Могу лишь предположить: ни приятелей, ни друзей в хорошем, общечеловеческом смысле, у Собчака тогда не было.
   Мне вспоминается некто Юрченко. У него была внешность сильно ассимилированного китайца, в очках с толстенными стеклами и редкой, пегой, тонкопроволочной растительностью на подбородке. Поведением он походил на кота, почуявшего близость собаки. Меня с ним познакомил Собчак у себя дома, где они полушепотом обсуждали что-то «важно-государственное». Каково же было мое изумление, когда я обнаружил того самого Юрченко торгующим арбузами у метро «Проспект Просвещения». На этот раз «кореш» Собчака был в шляпе, снятой с огородного пугала, и драном переднике с прилипшими комьями грязи. Припарковавшись, я, дабы не ошибиться, подошел рассмотреть получше. Пока выбирал арбуз, мы разговорились. Я действительно не ошибся. Это был Юрченко. Причем, судя по всему, меня не узнавший. Он вдруг, ни с того, ни с сего, показал мне на стоящую около арбузной кучи молодую женщину монголоидного типа и с гордостью владельца дорогого колониального сувенира сообщил, что это его «китайская» жена, привезенная из поездки в ту страну. По тону разговора и пафосу я смекнул: у Юрченко, вероятно, есть «русские» или еще какие-нибудь жены, добытые в местах, где ему пришлось побывать.
   Покупателей совсем не было, так как цена арбузов собчаковского дружка превышала почти вдвое расхожую, и я спросил, почему он не боится такой разницы, которая тогда еще называлась спекуляцией. Владелец восточной жены мне охотно и бодренько разъяснил: на это ему, мол, плевать. У него есть высокопоставленный приятель, и он, если что, поможет. На мой недоуменный вопрос, кто же в нашем городе такой всемогущий, Юрченко, не чувствуя подвоха, громко изрек: «Собчак!».
   Оберегая «патрона» от такой громкой «рекламы», я на следующий же день за обедом кратко пересказал об эпизоде с «рыночником». Собчак никак не отреагировал, но спустя некоторое время представил нам с Павловым своего «арбузника» как «специалиста и консультанта по банковскому делу».
   Мне пришлось еще раз столкнуться с этим банковским пилигримом. Он уже не в шляпе, а в рыжей шапке из китайской собаки на таком же небритом лице скандалил с портье гостиницы «Ленинград», требуя номер для каких-то своих друзей, и привычно угрожал, что пожалуется Собчаку. Глядя на эту сцену со стороны, сам собой напрашивался вывод: с банками у нас в городе будет все в полном порядке. Банковское дело теперь в надежных руках.
   Я уверен: то были не ошибки «патрона». Ведь Собчак прекрасно знал, что любую, самую беспорочную систему смогут погубить пороки исполнителей. Методом проб и ошибок сложнейшие механизмы регулировать нельзя ( это известно всем. Разрушение системы после этого неизбежно. А так как время демократического безделья явно затянулось, то «патрон» сознательно заранее готовился свалить вину на невежество собственноручно расставленных викариев.

Глава 7
Триколорщики

   С первого дня народ ждал от новой власти обещанных свершений. Поэтому для начала, чтобы растянуть лимит доверия, нужны были захватывающие идеи, понятные своей реальностью и светом в уже сгущающихся сумерках жизненного тоннеля. Того же, кто их озвучит, эти идеи сразу сделали бы надеждой и символом в глазах миллионов. Тем самым дав ему нечто вроде персональной беговой дорожки при общем старте, дабы никто не путался под ногами. Это сразу бы обеспечило прочное лидерство со всеми вытекающими преимуществами. То есть «бочка с бензином и почести» будут гарантированы, если судить по известному автопробегу под руководством бессмертного товарища Бендера.
   Последующему грандиозному обману народа предшествовал не менее ослепительный, порой искренний самообман тех, кто его готовил; разумеется, исключая организаторов этой широкомасштабной операции.
   Депутаты, демонстрируя сохранение предвыборной активности, занялись отловом этих самых идей ошеломляющей новизны. За нужные же городу немедленной отдачей дела не брались, ибо никто положительного результата достигать не умел. С мертвого петуха даже в целях саморекламы, как известно, много не нащипать. А посему все кинулись насиловать грандиозность будущего, но, похоже, очень далекого, в связи с быстрым отставанием предлагаемых идей от повседневно разрушающейся практики жизни. Поэтому вместо постановки реальных задач вскоре был озвучен лозунг о том, что все депутатские планы являются абсолютно недостижимой целью.
   После одного из череды бестолковых дней я стоял в кабинете Собчака у окна, выходящего на красавицу площадь, где остывал от дневного солнца Исаакий, и перебирал на широком подоконнике требующие знакомства «патрона» бумаги. Собчак за моей спиной, не выказывая презрения к самому себе, но все же украдкой, загружал в кошелку для дома разные коробочки с заморским печеньем. Это были образцы, принесенные очередной хозяйкой «эпохальной» программы обеспечения города, на этот раз ( кондитерскими изделиями.
   Чтобы не подталкивать «патрона» к ненужному «задушевно-исповедальному» объяснению про любовь его жены к импортному печенью, пришлось мне вспомнить недавний собчаковский монолог в полемически-назидательном тоне о необходимости срочного пересмотра всех множественных и якобы противоречивых советских законов. Именно они, с его точки зрения, сделали наше государство неправовым. Скрадывая неловкость сцены мелочной кражи Собчаком полюбившегося жене печенья, я показал в окно на памятник Николаю I, воздвигнутый посреди площади, и сказал, что в период правления этого монарха в России уже были предприняты попытки правового реформирования с целью укрепления власти и приспособления действующей системы управления страной к зарождавшимся новым буржуазным отношениям, сходным с рыночными в сегодняшнем толковании этого понятия. Что из этого получилось ( давно известно. Ошибки, которые были допущены, также очевидны. Может быть, есть резон воспользоваться уроками реформаторов прошлого, один из которых изображен на горельефе этого памятника, где запечатлено важнейшее событие из почти тридцатилетнего правления монарха ( вручение ордена Андрея Первозванного (типа Героя Советского Союза) М. М. Сперанскому за реформаторство. Причем орден, как потом многажды повторяли разные жалкие плагиаторы, царь Николай I снял прямо с себя.
   Собчак с интересом выслушал и, видимо, запомнил. Потому что впоследствии для повышения уже моего культурно-образовательного уровня эту байку слово в слово пересказала его жена-дипломированный историк. Спасибо ей.
   Кстати, М. Сперанскому удалось-таки, минуя уродливые формы, осуществить переход от старой, медлительной и громоздкой, к более гибкой и оперативной системе управления. Именно к этому с почти кликушеской пылкостью потом стал призывать и «патрон» в каждом своем выступлении.
   Определяющая идея реформ Николая I состояла в строгом разграничении законодательной, исполнительной и судебной властей. Точно такого же разграничения стал требовать и Собчак, неистово изнывая на трибуне Верховного Совета в припадках законотворчества. Правда, как решить это организационно-практически «патрон» представлял себе лишь чисто теоретически, и то довольно смутно, но мог говорить на эту тему бесконечно долго. После чего бойкость его теоретических построений переходила в обиды и удивление на непроходимую глупость требовавших конкретики. Постепенно стало ясно: без людей, способных организовывать любое практическое дело, ему не обойтись, так же как не обойтись без поддержки значительной части депутатского корпуса.
   Для поиска и вербовки ленсоветовских сторонников орготдел в первые же недели создал нам по нужным параметрам полную депутатскую картотеку, и даже с фотографиями. Мы тщательно «перетасовывали» их данные в компьютере, пытаясь найти хоть какое-то объединяющее депутатов начало. Однако сделать это не удалось. Поэтому достаточное число депутатских голосов, необходимых для принятия нужных нам решений, не подбиралось из этого слишком уж разношерстного слоя. Хотя поиск велся даже на уровне совпадений привычек и дурных наклонностей нардепов, о чем тоже накапливался фактурный банк данных. Так, например, председатель депутатской комиссии по культуре, коллега «патрона» по Университету профессор Лебедев считал, что любая работа ( это начисто потерянное для заглатывания алкоголя время.
   До избрания А. Щелканова, рекомендованного группой депутатов, у Собчака была возможность самому поискать на пост председателя Исполкома более подходящую ему кандидатуру, поэтому «патрон» дал и мне задание подготовить предложения. Составив определенный трафарет качеств, необходимых подобной персоне, я свой выбор остановил на Николае Паничеве, в ту пору министре станкостроительной и инструментальной промышленности СССР. Мы были знакомы много лет. Он еще не достиг пенсионного возраста. Родом из белорусской деревни. Со студенческих лет жил в Ленинграде. Когда-то работал секретарем парткома крупного ленинградского станкостроительного объединения ЛСО им. Свердлова, затем директором небольшого, но, как сейчас говорят, «эксклюзивного» в смысле номенклатуры выпускаемых изделий, завода им. Ильича. В конце семидесятых годов обком партии направляет Паничева в открывшуюся столичную Академию народного хозяйства. Он стал одним из первых ее выпускников, которые почти сплошь быстро заняли министерские посты. В кресле министра Паничев наработал значительный государственный кругозор и оброс паутиной правительственных связей, которые, возглавь он Исполком, наделили бы местную власть потрясающей созидательной силой на благо нашего города.
   Биография станкостроителя очень понравилась Собчаку. Кроме того, «патрон» помнил Паничева по недавнему утверждению его Верховным Советом в должности министра, которое стало теперь обязательным. Правда, как сказал Собчак, при обсуждении его кандидатуры Паничев вел себя как-то заискивающе. Видимо, очень хотелось остаться министром.
   Получив добро «патрона» переговорить с Паничевым, я тут же вылетел в Москву. К неудовольствию жены, мы с Паничевым до полуночи просидели за остывшим чаем на кухне роскошной министерской дачи в элитарных глубинах Рублевского шоссе. Я больше слушал. Он, как министр и гражданин, прекрасно понимал куда катится страна, поэтому порой переходил на шепот, делясь своими впечатлениями о личности Горбачева и его компании. Паничев намного лучше меня знал положение дел в стране, предвидя уже скорую трагическую развязку и ликвидацию не только своего поста, но и министерства в целом. Поэтому, учитывая, что в Ленинграде у него до сих пор оставалась часть семьи, принял предложение Собчака с легкой, благодарной радостью, требующей лишь небольшого обговора условий.
   Утром я вернулся в Ленинград и во второй половине дня доложил результаты встречи «патрону», добавив, что Паничев готов прибыть на переговоры в любое удобное Собчаку время. Тянуть было нельзя, и «патрон» приказал организовать свидание как можно скорее, но неприметно для все больше ожесточающихся против него депутатов.
   Встреча состоялась в ближайшую субботу, для чего я арендовал небольшой кооперативный ресторанчик напротив дома где жил «патрон», что на улице Руднева. Этот достаточно уютный «сходнячок» под названием «Урарту» содержала одна армянская семья, работающая тут вся, начиная с бабушки. Они великолепно и дорого отремонтировали помещение и вкусно кормили.
   Собчак знакомиться с Паничевым явился в недавно купленном твидовом пиджаке канареечного цвета с депутатским значком на лацкане. Сам вид живого депутата Верховного Совета СССР потряс старушку-хозяйку, проводящую все время за кухонной плитой без телевизора и потому не знавшую носителя значка в лицо. Это заметно покоробило «патрона». Чтобы никто не мешал переговорам, мы с В.Павловым обслуживали сами, принеся с кухни все, что можно было попробовать. На большом столе разлеглась сытая благость армяно-русской провинции, настолько разнообразная, что Собчак, судя по неотрывному созерцанию блюд, похоже, даже потерял интерес к собеседнику. Паничев же, напротив, пристальным взором из-под бело-косматых бровей уставился на «патрона». Затем министр попил, поел, поговорил и после церемонной рекомендации Собчака активнее противодействовать разношерстным депутатским группам вдруг категорически отверг предложение стать главой Ленгорисполкома.
   Даже Собчак изумился ненужности его приезда и самой этой встречи. Ведь человек в здравом уме подобное решение принимает до того, как дает свое предварительное согласие. Такое поведение ни легкомыслием, ни трусостью не назвать. Есть более верное и меткое определение, но мне не хочется обижать уже неисправимого. Сожалеть можно лишь о том, что большинство поставленных партией капитанов отечественной промышленности оказались такими же, как Паничев. Поэтому не стоит удивляться их безропотным предательствам интересов своих команд и стремительному побегу с руководящих палуб терпящих бедствие отраслевых и индустриальных флагманов СССР. Это еще одна из кадровых ошибок партии, которая низвела к деградации крайне необходимые руководящему звену страны качества: честь, смелость в принятии решений и совесть, переродив их в утилитарное, безыдейное приспособленчество, в результате давшее возможность «хвосту вилять собакой».
   Полагаю, только благодаря постоянно широко рекламируемой неприязни «патрона» к Щелканову депутаты с первого же захода избрали его председателем Исполкома. После чего Щелканов с неиссякаемым, многомесячным азартом занялся комплектованием своей команды, которое так и не смог завершить вплоть до ликвидации собственного кресла.
   Несмотря на открыто сквозившее пренебрежение «патрона», я сохранил к Щелканову уважительное отношение, хотя невооруженным глазом было заметно, что тот попал явно не в свои сани. Из нескольких разговоров с глазу на глаз можно было заключить: Щелканов и сам в этом не сомневался. Однако все равно пытался подменить отсутствие необходимого внутреннего содержания блеском внешней атрибутики. Иногда даже «самопальным» увеличением своего роста за счет высоты подбитых каблуков или случайными беседами с горожанами при ежедневных поездках на работу общественным транспортом из Кировского района, где он жил.
   Пока без особого интереса все наблюдали за подборкой Щелкановым заместителей и организацией долговременной антисобчаковской обороны, «патрон» быстрыми темпами возводил баррикады злобы между собой и депутатами. Порой очень умело используя крайне негативное отношение к себе людей, знавших его еще по Университету либо жизни. Способность Собчака наживать недругов была воистину универсальна, но это не радовало, так как его враги автоматически становились нашими. Их число с каждым днем, судя по всему, удваивалось. И утром я еще не ведал, кто будет на меня враждебно коситься вечером. Требовалось устранить причину подобного скоротечного размежевания, иначе борьба за «демократические преобразования» грозила быстро переродиться в возню между собой, что, в общем-то, и произошло. Ибо не удалось изменить концепцию Собчака на тему: «Я и Совет», где Совету отводилась роль послушного председателю органа, невзначай выпавшего из-под хвоста дворняги. Вероятно, в итоге так и будет. Однако сейчас, когда прошлое быстро удалялось, а будущее не наступало, такая позиция была явно недальновидной и ощутимо вредила делу. Зато привлекала «патрона» блеском граней склочного новаторства.
   Собчак так и не смог подавить в себе выработанную годами этакую профессорскую брезгливость к умственной неполноценности студентов, поэтому, выступая с разных трибун, заведомо презирал даже своих почитателей. Это порой вызывало беспричинный внутренний протест слушателей. Они, к удивлению «патрона», почему-то не радовались его приходу освободить их, чтобы затем сделать своими рабами.