- Просто ему удобней жить отдельно. Девушек легче приводить.
   - Это бы ничего. А если другое что-нибудь?
   - Ну, мальчиков легче приводить.
   - Очень плохие шутки!
   - Странные мы люди! - захотелось мне пофилософствовать. - Научились терпимо относиться ко многому, почти ко всему! Но только когда не нас касается. Мы спокойно допускаем, что у кого-то могут быть какие-то нетрадиционные интересы. Но только не у наших близких!
   - Пожалуйста, перестань! Валера абсолютно нормальный человек! Я не этого боюсь. Просто, когда молодой человек живет один, это, сам понимаешь, чревато... Друзья разные вокруг виться начинают. Разные, понимаешь? Девушка какая-нибудь прибьется и окажется наркоманкой. А ты даже не заходишь к нему. Я сама могла бы тоже, но я полтора месяца была в отъезде. И ты все-таки мужчина, отец, он тебе больше доверяет.
   Я знал, что это не так: Валера доверяет нам в одинаковой степени. То есть в одинаковой степени не доверяет. Но согласился:
   - Ладно, зайду сегодня же. Или завтра.
   Нина слегка рассердилась:
   - Ты будто мне одолжение делаешь!
   - Вовсе нет. Просто - зайду. Я собирался. Зайду и зорким оком постараюсь разглядеть следы разврата и порока.
   Нина внимательно посмотрела на меня и сказала:
   - Отроги силою месть на кроле, но за тот не костечный. Читыреешь?
   - Что?
   - Отроги силою месть на кроле, но за тот не костечный. Читыреешь?
   Нина смотрела на меня озабоченно. Как мать. И как женщина, которая начала новую жизнь, но прежняя тоже заставляет о себе думать. И я это видел, я это понимал. Но не понимал, что она говорит. То есть я понимал, что она говорит на русском языке, но не понимал ни слова. (Говорилось, то есть слышалось, не совсем, возможно, так, но надо же дать представление.)
   Энцефалопатия, подумал я и торопливо отпил принесенное в этот момент официанткой пиво. Начинается. Органические поражения. Третья стадия. Как там? Интеллектуально-мнестическое расстройство, транзиторная глобальная амнезия... Сам-то я умею говорить?
   - Да, - сказал я.
   - Что да?
   - Я согласен.
   - С чем?
   - Что-то надо делать! - решительно сказал я, радуясь, что приступ прошел, едва начавшись.
   - Что делать? - недоумевала Нина. - Ты понимаешь вообще, о чем я говорю?
   - Извини, жара действует. Ты еще раз - и подробней.
   Нина подумала, постучала пальцами по столу, глянула на меня недовольно: действительно ли не совсем понимает или валяет дурака? И повторила подробней:
   - Емды бы кипаешь, пто дре гуулче порется про прето прокатетовать, жбо гаражно! Брещно! Стороче. Эма оа иклап, эма оа рырырын, ивуй бебе грошу, дафцы?
   Я глотал пиво. Я опять выпал. Прокашлявшись, сказал:
   - Жамды.
   И ждал всплеска недоумения в ее глазах. Но она кивнула.
   - Бор а циципи. Рпе сека, зоркотимся!
   Черт побери, думал я, надо успокоиться. А то я сейчас остатком разума потеряю остатки памяти. Перестану понимать человеческую речь, понимать сам себя. И из открытого навсегда счастливого рта потечет пенистая слюна. Я же грамотный человек: язык и мышление неразрывны. Если я сейчас мыслю - и довольно связно, следовательно, я могу и говорить. Спокойно, спокойно, спокойно! Погода. Простое слово. Надо попробовать.
   - Погода, - сказал я.
   - Что погода?
   - Отвратительная.
   - Да, приятная погода.
   - Ты знаешь, а у меня, кажется, опухоль мозга. Представляешь?
   - А мы с Джеффом даже кондиционеры не включаем, оба любим жару, оказывается. Как он тебе?
   - Мне, может, осталось совсем немного.
   - Мне тоже некогда.
   - Ты слышишь, о чем я говорю?
   - Конечно.
   Она слышала, но не понимала. Возможно, мне только казалось, что я говорю нормальными словами. На самом деле выговаривается совсем не то, что посылается из речевого центра мозга к языку. Где-то что-то перемкнуло. Надо теперь разобраться, когда я выпадаю из нормального состояния, а когда опять в нем. Сейчас вот - где? Надо сказать что-то, требующее однозначной реакции, чтобы проверить. (Хотя и так сказал - но, видимо, не получилось.)
   - Ты его любишь, этого Джеффа? - спросил я Нину.
   - Конечно, - безошибочно ответила она. И встала. - Ты позвони потом, когда к Валере сходишь.
   - Ладно.
   Она сделала несколько шагов.
   Стройная походка совсем еще молодой женщины.
   И вдруг остановилась. Повернулась, быстро подошла, села.
   И стало что-то горячо и быстро говорить, то глядя мне в глаза, то опуская голову.
   Я ничего не понимал. Предполагаю: она, никогда не любившая врать (в отличие от меня), объясняла, что дело не в любви, а в том, что Джеффу она нужна, а нам с Валерой уже нет, а она привыкла быть нужной, она без этого не может жить. Или, возможно, она просто перечисляла накопившиеся обиды. Или доказывала мне и себе, почему мы никогда не сможем жить вместе. А может, наоборот, сделала какие-то предложения, согласившись с которыми, я могу рассчитывать на ее возвращение - если, конечно, сам этого хочу... Закончила она явным вопросом. Смотрела на меня и ждала. А я почему-то не смог признаться, что не понял ни слова.
   И, пожав плечами, сказал:
   - Не знаю.
   Она вдруг улыбнулась, тряхнула головой, быстро пожала мне руку. Поблагодарила. За что, интересно?
   И ушла окончательно.
   Мне было плохо. То есть физическое состояние после пива даже улучшилось, но в голове был явный сбой. И стало очень страшно. Только что я был на грани: то понимал, то не понимал. А теперь не понимаю ничего. Рядом сидят юноша и девушка. Они говорят друг с другом. Они говорят на русском языке, это я понимаю, но это единственное, что я понимаю, остального я совершенно не понимаю, и вот сижу, слушая, обливаясь потом ужаса, какого у меня в жизни никогда не было.
   - ... ... ..., - говорит девушка, помешивая соломинкой в стакане, посматривая на юношу примирительно. Посматривая соломинкой в стакане, помешивая на юношу примирительно. Он на что-то сердит. И говорит угрюмо:
   - ...!
   - ... ... ..., - говорит девушка, не оправдываясь, но мягко доказывая юноше, что он не прав.
   Тот упрям. И приводит свои резоны:
   - ... ... ...! ... ... ...! ... ... ... ... ...!
   Девушке это начинает не нравиться. По ее глазам я вижу, что он не настолько дорог ей, чтобы терпеть от него такое обращение. Она кидает соломинку в стакан и, усмехнувшись, признает то, в чем он ее обвиняет:
   - ... ...? - то есть, как я догадываюсь: "Ну и что?"
   "Это - ну и что? Это для тебя - пустяки?" - поражается юноша, сам большой подлец, если вглядеться в глубину его не по возрасту опытных глаз.
   "Важно, как ты ко мне относишься! Если относишься хорошо, то пустяки. Если нет, то нам не о чем говорить!" - примерно так говорит девушка.
   "Я хорошо отношусь, - говорит юноша, интонацией намекая, что у него есть основания относиться гораздо хуже, но такой уж он простой и незлопамятный на свою беду. - Я отношусь хорошо, но это не значит, что ты можешь так со мной обращаться".
   "Как?"
   "Так!"
   "Как?"
   "Так".
   Девушка молчит. Отпивает из стакана. И говорит то, что на этот раз я не могу перевести.
   - ... ... ...!
   Он не может поверить. Просит повторить. Она повторяет. Он делает вид, что хочет уйти. Она не удерживает. Он, разозлившись, уходит.
   Появляется официантка. Я догадываюсь, что она спрашивает, не хочу ли я еще чего-нибудь. Я отрицательно мотаю головой. Собираюсь уйти, но вдруг озаряет, я опять усаживаюсь, поворачиваюсь к девушке и спрашиваю ее:
   - Ду ю спик инглиш?
   - Йес! - отвечает она.
   - Толк ми, - говорю я, - вэр ай?
   - Стрит? - уточняет она.
   - Йес.
   - Ой, - улыбается девушка, - а я сама не знаю. Ай донт ноу, эскьюз ми!
   Потом она что-то спрашивает, но мои запасы уже исчерпаны, и эксперимент оказывается неудачным. А она что-то говорит и говорит, о чем-то допытывается, современная девушка, бегло говорящая на нескольких языках - с человеком, который теперь не знает ни одного.
   -1
   Мне захотелось домой, лучше бы поймать машину (вот тоже, кстати, особенность языка, проистекающая из ментально-исторических условий, в которых развивалась наша страна: машину, такси, у нас именно "ловят", а не "берут" или "останавливают"; а еще у нас в таких случаях говорят: "голосовать"), но я боялся, что не сумею сказать водителю, куда ехать. Поэтому побрел к метро. Слава богу, помню, как входить, как покупать карточку и как совать ее. То есть я во всем нормальный человек, кроме очень существенного момента: я словно оказался совершенно неожиданно в стране, языка жителей которой не понимаю.
   Но я еще надеялся, что не все так плохо: может, я не понимаю выборочно, имея в виду не слова, а людей, то есть кого-то не понимаю, а кого-то понимаю? И я стоял в толпе вагона, озираясь слухом, но, как известно, из-за шума поезда не разберешь, что говорит даже стоящий рядом. И вдруг стало тихо, и все будто заговорили громче. На самом деле поезд вышел из тоннеля, звук его перестал отражаться от стен, а люди говорили так же, как и раньше, просто голоса их теперь проявились. И я их понимал. И слушал - с наслаждением!
   - Я ему говорю: ты соображай, у тебя дети у самого взрослые! рассказывала одна женщина другой (обе были с короткими волосами, крашенными в гнедую масть, с пористыми щеками и носами, похожие, как сестры, при этом ясно, что не сестры). - Он говорит: ты меня не учи! А я не учу, я просто факт говорю! Очень надо мне тебя учить! Нет, правда же? Он говорит: ты меня не учи! Я говорю: родной, но ты же ко мне придешь! Ты же через неделю придешь ко мне! Понимаешь? Он через неделю же ко мне придет! Я ему говорю: родной, ты никуда не денешься, ты придешь через неделю! Прибежишь, как миленький! Вам чего, мужчина? - вдруг обратилась она ко мне, и я понял, что уставился на нее слишком уж пристально.
   - Ничего.
   - А ничего - так и нечего смотреть!
   Я отвернулся. Я понимал и других, но мои восторги довольно быстро прошли. Умиление сменилось мыслью: чего мне теперь еще ждать? И надолго ли передышка? Однако и эта тревога ушла, навалилась усталость. В вагоне стало посвободнее, я сел, прикрыл глаза. Скорее бы домой.
   Когда открыл глаза, увидел прямо напротив девушку. Красивую, стройную и т.п. Смотрел на нее и ничего не чувствовал. То есть - с чем бы сравнить? Ну, у человека в квартире, при входе в комнату, был порог. Он привычно его перешагивал. А потом сделали ремонт (у меня так и было), порог исчез, но он по привычке некоторое время перешагивает - без необходимости. Так я и смотрел на девушку: как бы перешагнув, то есть что-то такое как бы почти испытав, что привык испытывать, но тут же понял, что ничего я не испытываю.
   Так, подумал я, это, видимо, и есть то, что в энциклопедии названо "эмоциональной тупостью". Вот нищий в инвалидной тележке едет по вагону, раньше хоть мелкие мысли, но возникли бы, а сейчас никаких. Раньше то давал денег, то нет, по настроению, но было же какое-то настроение! - а сейчас абсолютно все равно. Я пошевелился, опытный нищий тут же понял и шустро покатил ко мне, толкая колеса руками. Камуфляж, бритая голова, маленькие темные глаза, лицо длинное, на щеке шрам. Выражение лица, конечно, скорбное, но без нажима. Я решил, коли уж нет у меня эмоций своих, подпитаться чужими. Достал бумажник, залез в него и вынул все, что было. Не так уж много, но, в общем-то, кто-то такие деньги за месяц зарабатывает. Я хотел увидеть чужую радость.
   Нищий благодарил, прижимая руки к груди, и что-то бормотал: "...кровь лил... недаром... спасибо... не забуду... есть люди!" - и посматривал на двери, опасаясь, что я передумаю. Поезд дошел до станции, двери открылись, он еще раз наскоро что-то пробормотал и выкатился. Никакой радости, никакой эмоциональной подпитки я не получил. Сожаления об утраченных деньгах тоже не было. Ничего не было.
   Красавица смотрела на меня и улыбалась. Мне захотелось, адаптированно выражаясь, заговорить с ней. Потому что, если объяснить полностью, чего мне хотелось, то это будет страницы на две. Со всяческими подробностями. (На самом деле мне этого не хотелось - ни заговорить, ни подробностей. Никогда ни с кем не заговаривал на улице, в метро, в магазине, в общественных, то есть, местах: не хватало здоровой наглости. Но именно поэтому и захотелось потому, что не хотелось, и потому, что раньше этого не делал.)
   Пока я собирался, красавица вдруг сама сказала:
   - Лучше бы мне дали!
   - Да он пьяный! - объяснила ей подруга, которая сидела рядом и на которую я до этого не обращал внимания. Какие-то щеки.
   - Ошибаетесь, я трезв. Просто люблю делать добро. Вам нужны деньги?
   В вагоне, в нашем конце, совсем уже никого не было, и я говорил без стеснения. Красавица улыбалась. Что-то было в ней провинциальное.
   - Всем нужны деньги, - сказала она.
   - Позвоните, дам, - спокойно сказал я ей, протягивая визитку.
   - Ага, знаем! - сказали щеки.
   - Что вы знаете?
   - Да всё, за что вы деньги даете!
   - Я даю их просто так. Хобби такое. Увлечение.
   А красавица, улыбаясь, читала визитку.
   - Издательство... Книжки печатаете?
   - Да.
   - Про любовь или детективы?
   - Про все.
   - Это хорошо. Спасибо.
   - Вот и славно. Там домашний есть, звоните лучше по нему, - сказал я, вставая: была моя станция.
   0
   Ну вот, а теперь история. Начало. Нулевая отметка, как говорят строители.
   Я пришел к сыну Валере, сын Валера встретил меня приветливо, но не радостно, поглядывал на часы. Я обратил внимание на то, что в квартире необычайно чисто, убрано, все на своих местах. Впрочем, он всегда любил порядок и очень раздражался, если в его комнате случалось что-то переставить, передвинуть, переложить без его ведома. Мы с Ниной нарадоваться не могли на черту, столь необычную для мальчика, да еще современного: большинство наших знакомых сетовали на безалаберность и неопрятность своих детей. И оно понятно: мы-то в советское время росли, когда то малое, что с трудом добывалось, хотелось хранить и содержать в идеальном порядке, а для них все окружающее - данность, среда обитания, не стоящая лишнего внимания и заботы. И одевался Валера с малолетства очень аккуратно. И для учебников покупал специальные обложки, чтобы книги не трепались...
   Я сам своей глупой шуткой о том, что Валера, возможно, приводит не девушек, накликал неожиданные мысли. Эта любовь к чистоте и порядку... Довольно мягкие, даже, можно сказать, изящные движения: Валера высокий, большой, красивый, но при этом умеет быть плавным и неспешным... И голос у него высоковат... Правда, этим высоким голосом он не раз покрикивал на нас с Ниной с жестами не плавными и не изящными, что не утешает... И пахнет от него чуть ли не духами - или просто такая пахучая туалетная вода? Мне даже показалось, что у него ресницы темней обычного, будто подведены, и губы ярче, будто подкрашены. Интересно, как Нина отнесется к тому, что мои дурацкие пророчества сбылись? А как я сам отнесусь?
   - Что нового? - спросил я.
   - Ты по делу? - ответил Валера вопросом на вопрос, не вменяя себе в необходимость быть вежливым.
   - По делу.
   - По какому? Ты извини, просто ко мне скоро придут.
   - Дело важное: пообщаться. Кофе угостишь?
   - Запросто. Но у меня десять минут, извини. Ты бы позвонил вообще-то.
   - Я хотел с дороги, батарейка в телефоне села. Кого-то ждешь?
   - Я только что сказал.
   - Да, извини. Старость, память дырявая.
   Валера торопливо готовил кофе. Но не растворимый все-таки, он презирает растворимый кофе и тех, кто его пьет. Следовательно, он не хочет презирать своего отца. Уже обнадеживает. А я все оглядывался исподтишка. Подглядывал. Уличал. Одет Валера просто: джинсы и футболка, но футболка очень уж обтягивающая, что пристало скорее девушке, чем юноше. Ногти матово поблескивают: не маникюр ли? На окне занавески появились нежного голубого оттенка. Черт побели, что же делать, если - оно самое? Как отнестись? Что сказать?*
   ----------------------------------------------------------------------
   * Перечитывая, заметил занятную опечатку. Черт побери, конечно, а не черт побели, просто Р и Л расположены на клавиатуре близко. Я пишу очень быстро, но двумя пальцами, отсюда и опечатки, некоторые бывают очень интересными, даже многозначительными. Можно целое исследование на эту тему сочинить. На тему невольной адаптации пальцами старых слов и извлечения из них новых смыслов. - А. А.
   ----------------------------------------------------------------------
   Валера поставил передо мной чашку кофе, сахарницу, молоко - в молочнике, между прочим, а не просто в пакете, блюдце с нарезанным лимоном. Все, что могло понадобиться, чтобы не тратить время, если я чего-то захочу. Дескать, пей кофе, папа, быстро и проваливай.
   Мой сын явно не хотел, чтобы я с кем-то встретился. И я понимал, что самое лучшее - сейчас же уйти. Но вечное родительское стремление знать тайны детей, знать о них как можно больше, ревнивое отношение к их отдельной, отделившейся жизни... То самое, из-за чего дети родителей часто и недолюбливают.
   - Работы много? - спросил я, отпивая маленький глоток кофе и видя, как Валера внимательно наблюдает за этим процессом - оценивая, насколько затяну я кофепитие такими крошечными глотками.
   - Хватает, - ответил он.
   - А я тут приболел немного.
   - Бывает, - сказал Валера. И не спросил, чем. Надеюсь, не потому, что совсем не беспокоился. Просто боялся: я начну подробно отвечать. - Слушай! сказал он, в очередной раз посмотрев на часы и просветлев от придумки. Слушай, а давай я к тебе завтра заеду! Поговорим нормально. Просто сейчас придут, я обещал, что буду свободен.
   - И занимайся с гостями, - кивнул я покладисто. - А я тут посижу. Меня не затруднит.
   - Меня затруднит, ё! - воскликнул Валера, тут же переходя на повышенный тон и фамильярность. Ему не привыкать. - Я тебя рад видеть, пап, но бывают же обстоятельства! Чего ты смотришь? Ты кофе хотел? Пей, пожалуйста!
   - И уматывай?
   - Не уматывай, но... Ты можешь в другой раз прийти? Или я заеду... Ты не обижайся, но...
   В это время прозвенел звонок.
   - С ним, как с человеком! - воскликнул раздосадованный Валера и пошел открывать.
   Вот так, думал я. За человека меня уже не считают.
   А сердце стучало быстро и нервно. Я ожидал услышать в прихожей мужской голос. Или юношеский. Или мальчишеский. Надо определиться, как себя вести.
   Голос, кажется, мальчишеский. И, похоже, сердитый. А Валера шепотом оправдывается. Надо вытерпеть, остаться здесь.
   Я не вытерпел и вышел в прихожую.
   1
   Я вышел в прихожую и увидел девушку, одетую, как в фильмах шестидесятых годов ("Мужчина и женщина"): строгий костюм, туфли на каблуке не высоком и не низком - приличном и черные очки, глаз абсолютно не видно.
   Мне сразу стало легче.
   - Здравствуйте, - сказал я. - Что ж вы тут? Проходите, познакомимся. Я все-таки отец как никак.
   - Слушай, отец как никак! - заорал на меня Валера с высоты своего роста (и я мимолетно подумал, насколько он еще не вырос: типичная подростковая раздражительность). - Ты кофе хотел, иди пей!
   - Хамите, юноша, - спокойно ответил я ему.
   - Да ладно тебе, - сказала девушка, которой стало неловко за Валеру. И протянула мне руку, улыбнувшись: - Ирина.
   - Очень приятно. Александр. Александр Николаевич.
   А теперь стилем какой-нибудь Вероники Темновой, потому что обычными словами это описывать труднее:
   "Улыбка показалась ему знакомой, он вглядывался в ее лицо, пытаясь вспомнить, где он видел эту юную женщину. И ей это не понравилось, судя по тому, как недовольно сдвинулись ее брови, наморщился лоб и покривился уголок губ, улыбка с которых моментально улетучилась. Но тут же она вернулась опять, вероятно, женщина подумала о том, что ее тайна здесь будет сохранена и нечего опасаться".
   Я опознал ее сразу. Бывают у некоторых людей особые приметы, у нее такой приметой как раз и является улыбка. Не формальная, не заученная раз и навсегда улыбка телеведущей, а - от природы. Темнова написала бы: улыбка радости, улыбка обвораживающая, улыбка здоровья, молодости, душевной ясности, улыбка, преображающая лицо и освещающая все вокруг, как неожиданно включенная в серых сумерках вечера настольная лампа!
   Но не улыбка, конечно, даже такая замечательная, причина того, что ее наверняка все узнают на улицах: прежде чем стать ведущей, она снялась в рекламе, ролик крутили очень часто, он, наверное, полюбился публике сам по себе, независимо от рекламируемого товара. (Потом она сказала мне, что ее показывали за год, если суммировать, около 300 часов, и в это легко поверить: шесть раз по минутке на десяти каналах, вот и час получается, то есть каждый день, в сущности, фильм с ее участием, как тут не запомнить!)
   - Ирина? - переспросил я, словно уточняя. Не называя еще фамилии.
   - Да. Только я хотела бы...
   - Все понимаю! - галантно перебил я ее. - Храните тайну личного существования? Могу заверить, для меня неприкосновенность души - превыше всего!
   Валера, только что готовый убить меня, тут же сменил гнев на милость, даже не усмехнувшись над моей цветистой фразой. На Ирину же он смотрел с щенячьей радостью.
   - Что ж, - сказала она. - Тогда я тоже кофе хочу.
   Мы сидели на кухне, Валера суетился, подавал кофе, был смущенным и довольным, убедившись, что Ирина на него не сердится. Обычно равнодушный к моим оценкам и моему мнению относительно чего бы то ни было, он, кажется, был рад возможности погордиться передо мной этим знакомством. Впервые я видел его таким и подумал: чтобы знать своих детей, нужно как можно чаще встречаться с ними в кругу их знакомых и друзей: там они настоящие, а не в поверхностном, бытовом контакте с родителями.
   Но вот загадка: где он умудрился с нею познакомиться? И кто она ему? То есть, кажется, понятно, кто. Надо же, как повезло моему мальчику...
   - Извините за любопытство, - спросил я Ирину, - Виленская - это псевдоним?
   - Многие так думают! - рассмеялась Ирина неподражаемым смехом. - Нет, это настоящая фамилия. А прадед мой вообще крестьянином был.
   - Виленской губернии? - блеснул я познаниями в истории и топонимике.
   - Нет. Но вы правы, их оттуда откуда-то в Подмосковье привезли, их семью. А дед уже городским человеком был, москвичом. Так что я москвичка потомственная.
   Она принялась пить кофе, а я развлекал ее и Валеру разговором, довольно удачно. Рассказал о работе в издательстве и о наших проектах. С юмором. Валера был счастлив, наблюдая за воркованием своей любимой женщины и своего уважаемого с этой минуты папы. Но начал поерзывать и вскоре, выйдя в комнату, позвал меня:
   - Пап, можно на минутку?
   И позвал не так, как кричал раньше "закрой дверь, блин", позвал мягко, по-доброму, по-сыновнему! Дождался от него наконец...
   Я вышел.
   - Пап, ты извини, - сказал он, - но у Ирины мало времени.
   - Ах ты подлец! - сказал я, гордясь им. - Где ты с ней умудрился познакомиться?
   - Потом расскажу.
   - Ну-ну. Успеха.
   Мы впервые говорили с ним на равных. Как мужчина с мужчиной, понимающие друг друга. Многое было впервые в тот день.
   2
   Я вышел и сел на лавке у подъезда. Мне опять ни с того, ни с сего стало худо: покрылся потом, мурашки какие-то пошли по левой половине тела, начиная с головы.
   Я сидел и думал: а если свалюсь прямо вот здесь? Народ ведь по обыкновению подумает: напился человек. Смешная мысль пришла: заранее написать плакатик: "Я не пьяный, я больной!". И, падая, успеть положить его себе на грудь. А если без шуток, надо бы на бумажке записать номера телефонов Валеры и Нины и вложить бумажку в паспорт.
   А если дома свалишься? Нельзя жить одному...
   Когда вышла Ирина, мне показалось, что до этого я спал сидя, причем довольно долго. Стало неловко: подумает еще, что ее жду.
   - Вот, - встал я ей навстречу, - подумаете, что сижу и жду вас. А я так... Небольшой приступ.
   - Сердце?
   - Да нет. Бурная юность, травма головы. Теперь иногда сказывается.
   И так легко, так по-мальчишески совралось про бурную юность и травму головы, что даже совестно не было: естественных порывов не надо стесняться.
   - Вас подвезти?
   - Разве что до метро. Я без машины сегодня, - опять соврал я. Но тут же подумал, что Валера мог сказать ей об отсутствии у меня машины. И уточнил: С шофером езжу обычно. (Это почти правда: раза три в месяц я езжу на издательской машине. С шофером.)
   Ирина невнимательно кивнула, и я понял, что мои старания пропали даром: в ее мире с личным шофером ездит каждый второй, ее этим не удивишь. Мы ехали молча. Хотелось завязать легкий разговор, как недавно на кухне, но что-то не клеилось. Кураж пропал.
   Она посматривала на меня с улыбкой и сказала:
   - Наверно, вам интересно, как я с вашим сыном познакомилась?
   - Конечно.
   - Очень просто: я в его машину врезалась.
   - Он не рассказывал.
   - Умеет молчать, за это и ценю. Ну, не только за это. Славный он у вас вообще. Спасибо вам.
   - Вам спасибо.
   - За что?
   - За отзыв. А вам трудно жить, наверно.
   - Почему это?
   - Известная женщина, все знают в лицо, приходится соблюдать конспирацию.
   - Это да. Тем более, у меня жених.
   - Я читал в газетах. Беклеяев, - назвал я фамилию известного бизнесмена.
   Она кивнула. Наличие одновременно жениха и юного любовника ее ничуть не смущало. А о своем уважении к тайнам и умении их хранить я ее уже уведомил, и, кажется, она поверила.
   - Я давно слежу за вами, - решился я на открытый комплимент, употребив обычную для моего поколения формулировку, в которой нам почему-то не виделось гэбистского оттенка (типичные фразы: "слежу за вашими творческими успехами"... "весь советский народ следит за полетом в космос отважных космонавтов...", - негатива в этом слове не ощущалось).
   - Спасибо, - сказала Ирина. - Дециметровые каналы мало кто смотрит. И я всего лишь диктор фактически, хоть и считается, что ведущая. Своей передачи нет. Пока.
   - Будет?
   - Надеюсь. Я тут сейчас сворачиваю.
   - А я выйду. Вон метро. Спасибо.
   3
   Где-то я читал о чем-то очень похожем. Или сам писал. В это, быть может, трудно поверить, но я очень плохо помню свои любовно-детективные романы. Я забывал, о чем там речь, сразу же после написания. Поэтому Нина, всегдашняя первая моя читательница, очень меня выручала. Не раз она говорила, когда я давал ей посмотреть начальные страницы нового опуса, что у меня уже был такой же сюжет - или такие же герой, героиня, место действия и т.п.