Когда гудок шахты обозначил время ланча, Стоффель отвел Шасу в тень, за здание дробилки, и они удобно устроились за вентиляторами. Под предлогом работы они могли открыто общаться, и Шаса в синем рабочем комбинезоне чувствовал себя взрослым и очень важным, когда открывал коробку с ланчем, приготовленным для него поваром из бунгало.
   – Цыплята, сандвичи с языком и булочки с джемом, – проверил он содержимое. – Хочешь, Стоффель?
   – Нет, парень, вон сестра несет мне харчи.
   И Шаса утратил всякий интерес к своему ланчу.
   Аннелиза жала на педали черного «раджа»[8], с руля свисали судки. После встречи у насосной Шаса видел ее впервые, хотя каждый день искал взглядом. Заправив юбку в штанишки, чтобы не попадала в цепь, она стоя ритмично жала на педали. Когда она въехала в ворота дробилки, ветер облепил платьем грудь.
   По сравнению со стройными смуглыми руками и ногами ее груди были непропорционально велики.
   Шаса зачарованно смотрел на нее. Она увидела его рядом с братом, и ее осанка сразу изменилась. Девушка опустилась на сиденье, расправила плечи, сняла одну руку с руля и попыталась поправить взъерошенные ветром волосы. Затормозила «радж», убрала ноги с педалей, слезла и прислонила велосипед к кожуху вентилятора.
   – Что на обед, Лиза? – спросил Стоффель.
   – Сосиски с пюре. – Она передала ему судки. – То же, что всегда.
   Рукава ее платья задрались, и, когда она подняла руки, Шаса увидел у нее под мышками спутанные и влажные от пота светло-рыжие волосы и быстро свел ноги.
   – Ну, сестра, – сказал недовольно Стоффель. – Всегда сосиски с пюре!
   – В следующий раз попрошу маму приготовить телятину с грибами.
   Она опустила руки, и Шаса понял, что все еще смотрит на них и не может оторвать взгляд. Девушка расстегнула ворот блузки, и Шаса увидел легкую краску у нее на горле, но на него она по-прежнему не смотрела.
   – Спасибо за эту ерунду, – отпустил ее Стоффель, но она не торопилась уходить.
   – Можешь поесть моего, – предложил Шаса.
   – Я с тобой поменяюсь, – великодушно согласился Стоффель. Шаса заглянул в судки и увидел комковатое картофельное пюре с тонким слоем жирной подливки.
   – Я не голоден. – Он впервые прямо обратился к девушке: – Хочешь сандвич, Аннелиза?
   Она разгладила юбку на бедрах и наконец взглянула на него прямо. Глаза у нее были раскосые, как у дикой кошки. Она застенчиво улыбнулась.
   – Когда мне что-нибудь от тебя понадобится, Шаса Кортни, я свистну. Вот так.
   Она сложила губы розовым бутончиком и засвистела, как заклинатель змей, медленно поднимая указательный палец в откровенно непристойном жесте.
   Стоффель радостно загоготал и ущипнул Шасу за руку.
   – Парень, да она тебя в краску вогнала!
   Шаса отчаянно покраснел и лишился дара речи, а Аннелиза подчеркнуто отвернулась от него и взяла велосипед. Стоя на педалях и вихляя передним колесом «раджа» из стороны в сторону, так что от движений отчетливо выделялись ее круглые ягодицы, она проехала в ворота дробилки.
   Этим вечером, поворачивая Пресвитера Иоанна на тропу возле водопроводной трубы, Шаса ощущал, как от предчувствия частит его пульс. Приближаясь к насосной, он пустил пони шагом, боясь разочарования и не желая поворачивать за угол здания.
   И все же он не был готов к потрясению, которое испытал, когда увидел ее, гибко обвившуюся вокруг подпорки водопроводной трубы. Шаса онемел: она медленно развернулась и подошла к голове пони, по-прежнему не глядя на него.
   Девушка взялась за ремень недоуздка и принялась ласково разговаривать с пони:
   – Какой красивый мальчик… – Пони фыркнул и переступил с ноги на ногу. – Какой замечательный мягкий нос. – Она медленными движениями гладила ему морду. – Хочешь поцелуйчик, красивый мальчик?
   Она выпятила губы, розовые, мягкие и влажные, посмотрела на Шасу и, наклонившись, обняла пони за шею и поцеловала в морду. Продлила поцелуй на несколько секунд, потом прижалась щекой к щеке пони. Начала раскачиваться, гортанно напевая и поводя бедрами, и снова посмотрела на Шасу раскосыми глазами.
   Он пытался что-то сказать, охваченный потоком переживаний, а она передвинулась к плечу пони и принялась гладить его бок.
   – Такой сильный.
   Она легко, почти ненамеренно, задела бедро Шасы, потом рука вернулась – более целенаправленно, но девушка по-прежнему не смотрела ему в лицо. Он не мог прикрыться, не мог скрыть сильнейшего отклика на ее прикосновение, и она неожиданно громко и насмешливо рассмеялась, отскочила и подбоченилась.
   – Собираешься встать лагерем, Шаса Кортни? – спросила она. Он, смущенный и озадаченный, тупо покачал головой. – А чего ж ставишь палатку?
   Она смеялась, бесстыже разглядывая бугор на его брюках, и он неловко согнулся в седле. С обескураживающим непостоянством она как будто пожалела его, прошла к голове пони и повела его по тропе, давая Шасе возможность прийти в себя.
   – Что мой брат наболтал тебе про меня? – спросила она, не оглядываясь.
   – Ничего, – заверил он.
   – Не верь ни одному его слову. – Она не поверила. – Он всегда говорит обо мне гадости. Он говорил тебе про Фьюри, шофера?
   Все на шахте знали, что жена Джерарда Фьюри после Рождества застукала их вдвоем в кабине грузовика. Жена Фьюри была старше матери Аннелизы, но поставила Аннелизе по синяку под каждый глаз и изорвала в клочья единственное хорошее платье девушки.
   – Он мне ничего не говорил, – упрямо повторил Шаса и с интересом спросил: – А что случилось?
   – Ничего, – быстро ответила она. – Это все вранье. – И потом, меняя направление разговора, спросила: – Хочешь, я тебе кое-что покажу?
   – Да, пожалуйста, – воскликнул Шаса.
   Он догадывался, что это может быть.
   – Дай руку.
   Она подошла к стремени, он протянул руку, и их пальцы переплелись. Он поднял ее. Она оказалась легкой и сильной. Села за ним, перекинув ноги через круп пони, и обеими руками ухватила Шасу за пояс.
   – Поезжай по левой тропе.
   Она направляла. Около десяти минут они ехали молча.
   – Сколько тебе лет? – спросила она наконец.
   – Почти пятнадцать.
   Чуть отступая от истины, она сказала:
   – А мне через два месяца шестнадцать.
   И если раньше были сомнения в том, кто здесь главный, это заявление успешно решило проблему. Шаса уступил, и она почувствовала это в его посадке. Аннелиза прижалась грудью к его спине, как бы подчеркивая, кто кем командует, и ее груди, большие и упругие, обожгли его сквозь тонкую хлопчатобумажную рубашку.
   – Куда мы едем? – спросил он после очередного долгого молчания. Они проезжали мимо бунгало.
   – Тише! Покажу, когда приедем.
   Тропа сузилась, стала более неровной. Шаса сомневался, что кто-нибудь ходил здесь в прошлые месяцы, кроме мелких лесных зверьков, все еще живших близ шахты.
   Наконец тропа окончательно исчезла у основания холма, и Аннелиза слезла с пони.
   – Оставь лошадь здесь.
   Он стреножил пони и с интересом осмотрелся. Он никогда еще не забирался так далеко вдоль подножия горы. Они ушли от бунгало не меньше чем на три мили.
   Под ними глубоко вниз уходила крутая осыпь, земля была изрезана ущельями и трещинами, заросшими густым колючим подлеском.
   – Пошли, – приказала Аннелиза. – У нас мало времени. Скоро стемнеет.
   Она нырнула под ветку и двинулась вниз по склону.
   – Эй! – предупредил Шаса. – Не спускайся. Поранишься.
   – Испугался! – насмешливо сказала она.
   – Нет.
   Насмешка обожгла его, и они вдвоем спустились по каменистому склону. Один раз Аннелиза остановилась, чтобы сорвать с куста гроздь желтых цветов, и они продолжили спуск, помогая друг другу в трудных местах, пролезая под колючими ветвями, покачиваясь на камнях и перепрыгивая через провалы, как горные кролики, пока не достигли дна ущелья и не остановились перевести дух.
   Шаса откинулся назад и посмотрел вверх, на утес, крутой, как стена крепости, но Аннелиза потянула его за руку, чтобы привлечь внимание.
   – Это тайна. Поклянись, что никому не скажешь, особенно моему брату.
   – Хорошо, клянусь.
   – Нет, ты должен сделать это правильно. Подними правую руку и приложи другую к сердцу.
   Она заставила его дать торжественную клятву, потом взяла за руку и провела через груду поросших мхом камней.
   – Наклонись!
   Шаса послушался. Тогда она отвела поросшую густой листвой ветку, которая закрывала углубление среди камней. Шаса ахнул и отступил, наполовину выпрямившись. Углубление было устроено как склеп. На полу стояли кувшины с дикими цветами, но цветы увяли и высохли. За цветами небольшой пирамидой лежала груда белых костей, ее венчал человеческий череп с пустыми глазницами и желтыми зубами.
   – Кто это? – спросил Шаса, в суеверном страхе вытаращив глаза.
   – Ведьма горы. – Аннелиза взяла его за руку. – Я нашла здесь кости и сделала это место волшебным.
   – Откуда ты знаешь, что это ведьма?
   Шасу охватил суеверный страх, и его голос дрожал.
   – Она мне сама сказала.
   Это вызывало в воображении такие страшные картины, что Шаса не стал дальше расспрашивать. Кости и череп сами по себе были достаточно страшны, а голоса с того света в сотни раз хуже, и у Шасы волоски на шее и на предплечьях встали дыбом. Он смотрел, как девушка меняет увядшие цветы на свежие желтые гроздья акации. Потом она присела и снова взяла его руку.
   – Ведьма дарит тебе одно желание, – прошептала она, и Шаса задумался. – Чего ты хочешь?
   Она потянула его за руку.
   – Я могу пожелать что угодно?
   – Да, все что угодно, – подтвердила она, выжидательно глядя ему в лицо.
   Шаса взглянул на побелевший череп, и его страх рассеялся; внезапно его охватило новое ощущение. Словно кто-то потянулся к нему; это было ощущение тепла и уюта, какие он раньше испытывал только в детстве, когда мать подносила его к груди.
   На темени у черепа еще сохранились обрывки сухой кожи, похожей на коричневый пергамент, и крошечные зернышки черных волос, мягкие пушистые маленькие шарики, как на голове цивилизованного бушмена, который пасет молочных коров на станции по дороге в Виндхук.
   – Все что угодно? – повторил он. – Я могу пожелать что хочу?
   – Да, все что хочешь.
   Аннелиза прижалась к нему. Она была мягкая и теплая, и от ее тела сладко пахло молодым потом.
   Шаса наклонился вперед, коснулся белой кости лба, и ощущение тепла и уюта стало сильней. Он почувствовал ласковое милосердие и любовь – да, любовь, как будто его увидел кто-то, кто глубоко его любит, кому он дорог.
   – Я хочу, – негромко, почти шепотом, почти мечтательно, сказал он, – обладать огромной властью.
   Ему показалось, что при прикосновении к черепу пальцы его закололо, словно разрядом статического электричества, и он резко отдернул руку.
   Аннелиза досадливо вскрикнула и отодвинулась от него.
   – Дурацкое желание. – Она рассердилась. Он не понимал почему. – Глупый мальчишка! Ведьма не выполнит такое глупое желание. – Она вскочила и отвела ветку от входа в нишу. – Уже поздно. Пора возвращаться.
   Шаса не хотел уходить и медлил.
   Аннелиза позвала со склона:
   – Пошли, через час стемнеет.
   Когда он добрался до тропы, она сидела на камне лицом к нему.
   – Я поранилась.
   Она произнесла это как обвинение. Оба раскраснелись и запыхались после подъема.
   – Извини, – ответил он. – Где поранилась?
   Девушка приподняла юбку до середины бедра. Ветка репейника поцарапала ее, и на гладкой внутренней поверхности ляжки алела длинная царапина. Кожа была едва задета, но все же цепочка капель краснела, как ожерелье из крошечных рубинов. Он смотрел на это, словно зачарованный, а она снова села спиной к камню, подняла колени и развела бедра, прижимая смятую юбку к промежности.
   – Смажь слюной, – приказала она.
   Он послушно склонился между ее ног и послюнил палец.
   – У тебя палец грязный, – укорила она.
   – Что же делать? – растерялся он.
   – Языком послюни. Языком.
   Он еще больше наклонился и коснулся раны кончиком языка. Лизнул. У ее крови был солоноватый необычный вкус.
   Она положила руку ему на шею и погладила густые темные кудри.
   – Да, вот так, очисть ее, – шептала она. Ее пальцы вцепились в волосы Шасы, она держала его голову, вжимая в свою кожу, а потом нарочно начала направлять ее все выше, другой рукой поднимая юбку по мере того, как поднимался его рот.
   Заглянув между ее расставленных бедер, Шаса увидел, что она сидит на одежде, на белой ткани с розовыми цветами, и потрясенно осознал, что за те несколько минут, что она оставалась одна, она сняла панталоны и постелила на мох камня. Под юбкой ничего не было.
* * *
   Шаса проснулся внезапно и не сразу понял, где он. Под спиной твердая земля, в плечо впились камни, какая-то тяжесть на груди мешает дышать. Он замерз, его обступила темнота. Топнул и фыркнул Пресвитер Иоанн, и Шаса увидел его голову на фоне звезд.
   Неожиданно он вспомнил. Нога Аннелизы лежала на его ноге, лицом девушка прижималась к его горлу, а ее тело давило ему на грудь. Он оттолкнул ее так резко, что она проснулась с криком.
   – Темно! – тупо сказал он. – Нас уже, наверно, ищут.
   Он хотел встать, но его брюки были спущены ниже колен.
   Он вспомнил, как привычно она расстегнула их и спустила. Подтянул и завозился с ширинкой.
   – Надо возвращаться. Мать…
   Аннелиза рядом с ним прыгала на одной ноге, пытаясь просунуть вторую в панталоны. Шаса посмотрел на звезды. Орион на горизонте.
   – Уже десятый час, – мрачно сказал он.
   – Ты зачем заснул? – взвыла она и положила руку ему на плечо, чтобы встать. – Папаша меня высечет. Он сказал, что в следующий раз убьет меня.
   Шаса вывернулся из-под ее руки. Ему хотелось уйти, но он знал, что не сможет.
   – Это ты виноват. – Она подтянула панталоны до пояса, расправила юбку. – Я скажу папаше, что это ты виноват. А то он за хлыст схватится. Да он просто спустит с меня шкуру.
   Шаса отвязал пони. Он не мог ясно мыслить, еще не пришел в себя и хотел спать.
   – Я не позволю. – Его рыцарство было неуверенным и неубедительным. – Я не позволю ему обижать тебя.
   Казалось, это только разъярило ее.
   – Что ты можешь сделать? Ты еще ребенок. – Это слово как будто натолкнуло ее на новую мысль. – А что если у меня будет от тебя ребенок? Он будет незаконнорожденный. Ты не думал об этом, когда совал в меня свою пипку? – язвительно спросила она.
   Шасу поразила несправедливость обвинения.
   – Ты сама меня подзуживала. Если бы не ты, я бы этого не сделал.
   – Много нам сейчас от этого толку. – Она заплакала. – Вот бы нам убежать!
   Эта мысль показалась Шасе привлекательной, и он с большой неохотой отогнал ее.
   – Пошли, – сказал он и подсадил девушку на спину Пресвитера Иоанна, потом сел сам.
   Завернув за отрог горы, они увидели внизу под собой факелы поисковых отрядов. Огни были и на дороге, передвигались они медленно – очевидно, отряды обыскивали обочины – и наконец, спустившись в лес под горой, подростки услышали перекличку голосов.
   – Папаша меня на этот раз убьет! Он смекнет, чем мы занимались.
   Она сопела и всхлипывала. Эта ее жалость к себе раздражала Шасу. Он давно уже бросил попытки успокоить ее.
   – Как он узнает? – выпалил он. – Его там не было.
   – Думаешь, я с тобой первым занималась этим? – спросила она, стараясь уязвить. – Я делала это со многими, и папаша дважды меня поймал. Его не проведешь!
   При мысли, что она проделывала такие удивительные штуки с другими, Шасу охватила жгучая ревность, и ему с трудом удалось ее подавить с помощью разума.
   – Что ж! – сказал он. – Раз он знает о других, тебе не поможет, если ты попытаешься все свалить на меня.
   Она загнала себя в ловушку и вновь душераздирающе зарыдала. И по-прежнему театрально плакала, когда их увидела на тропе поисковая группа.
* * *
   Шаса и Аннелиза сидели в противоположных концах гостиной бунгало, инстинктивно стараясь держаться подальше друг от друга. Когда снаружи послышались шорох шин «даймлера» и скрип гравия, Аннелиза снова принялась всхлипывать; она терла глаза, пытаясь выжать из них слезы.
   Они слышали быстрые, легкие шаги Сантэн по веранде и более тяжелые широкие шаги Твентимен-Джонса.
   Шаса встал и протянул руки в жесте раскаяния: в дверях показалась Сантэн.
   Она была в бриджах, сапогах и твидовом пиджаке – своем обычном наряде для верховой езды, с повязанным на горле желтым шарфом. Она раскраснелась, и на ее лице читались одновременно облегчение и ярость, как у ангела мщения.
   Аннелиза увидела ее и издала крик боли, причем на этот раз притворный только наполовину.
   – Закрой рот, девка, – негромко велела Сантэн. – Или я позабочусь, чтобы тебе было о чем болтать.
   Она повернулась к Шасе.
   – Кто-нибудь из вас ранен?
   – Нет, мама.
   Он повесил голову.
   – Пресвитер Иоанн?
   – О, он в порядке.
   – Тогда все. – Ей не требовалось никакие объяснения. – Доктор Твентимен-Джонс, сделайте одолжение, отведите эту юную леди к ее отцу. Не сомневаюсь, он знает, как обойтись с ней.
   Сантэн час назад коротко поговорила с отцом девушки, рослым, лысым, пузатым, с татуировками на мускулистых руках. Красноглазый и негодующий, распространяя запах дешевого бренди, сжимая и разжимая волосатые кулаки, он выражал вполне определенные намерения относительно своей единственной дочери.
   Твентимен-Джонс взял девушку за руку, поднял и, всхлипывающую, повел к двери. Когда он проходил мимо Сантэн, ее лицо смягчилось и она коснулась его руки.
   – Что бы я без вас делала, доктор Твентимен-Джонс? – негромко спросила она.
   – Полагаю, вы вполне справились бы сами, миссис Кортни, но я рад, что могу помочь.
   Он вытащил Аннелизу из комнаты, и они услышали, как заработал мотор «даймлера».
   Лицо Сантэн снова затвердело, и она повернулась к Шасе. Он заерзал под ее взглядом.
   – Ты проявил непослушание, – сказала она. – Я предупредила: держись подальше от этой курочки.
   – Да, мама.
   – Она переспала с половиной мужчин на шахте. Когда вернемся в Виндхук, надо будет показать тебя врачу.
   Он содрогнулся и невольно посмотрел вниз: представил себе, как целое войско отвратительных микробов ползает по его интимным местам.
   – Неповиновение само по себе достаточно скверно, но что ты сделал непростительного? – спросила она.
   Шаса без особого труда мог дать с десяток ответов.
   – Ты проявил глупость, – сказала Сантэн. – Ты был так глуп, что допустил, чтобы тебя поймали. Это худший грех. Теперь ты стал посмешищем для всей шахты. Как ты сможешь командовать, когда сам сбиваешь себе цену?
   – Я не думал об этом, мама. Я вообще ни о чем не думал. Все произошло как-то само собой.
   – Что ж, теперь подумай, – сказала она. – Пока будешь сидеть в горячей ванне с половиной бутылки «лизола»[9], подумай об этом хорошенько. Спокойной ночи.
   – Спокойной ночи, мама.
   Он подошел к ней, и после недолгого колебания она подставила ему щеку.
   – Прости, мама. – Он поцеловал ее. – Прости, что заставил стыдиться меня.
   Ей хотелось обнять его, притянуть к себе прекрасную любимую голову, сказать, что никогда не будет его стыдиться…
   – Спокойной ночи, Шаса, – сказала она, оставаясь холодной и чопорной, пока он не вышел из комнаты и она не услышала его унылые шаги в коридоре. Только тогда ее плечи поникли.
   – О мой дорогой, мой малыш, – прошептала она. Неожиданно впервые за многие годы ей захотелось чего-нибудь успокоительного, одуряющего. Она подошла к массивному шкафу, достала тяжелый графин, налила коньяку и пригубила. Спиртное перцем обожгло язык, от паров на глазах выступили слезы. Сантэн проглотила коньяк и отставила стакан.
   «Это не очень поможет», – решила она и направилась к столу. Села в мягкое кресло и почувствовала себя маленькой, хрупкой, уязвимой. Для Сантэн это ощущение было совершенно чуждым, и она испугалась.
   – Вот оно, – прошептала Сантэн. – Он становится мужчиной. – Она вдруг почувствовала ненависть к девчонке. – Грязная шлюшка. Он еще не готов для этого. Она слишком рано выпустила демона, демона крови де Тири.
   Сантэн была хорошо знакома с этим демоном, ведь он всю жизнь преследовал ее. Эта дикая, страстная кровь де Тири.
   – О мой дорогой!
   Она потеряет частицу его души, уже потеряла, поняла Сантэн. Одиночество набросилось на нее, как прожорливый зверь, который все эти годы поджидал в засаде.
   Только двое мужчин могли скрасить ее одиночество. Отец Шасы – но он погиб в своей хрупкой машине из ткани и дерева, пока она беспомощно стояла и смотрела, как он обугливается и горит. Второй мужчина одним жестоким, бесчувственным поступком навсегда отдалился от нее. Майкл Кортни и Лотар Деларей… оба для нее сейчас мертвы.
   С тех пор были любовники, много любовников. Короткие непрочные связи, ощущаемые только на уровне плоти, простое противоядие против кипения ее крови. Никому из них не было позволено проникнуть в глубины ее души. И вот теперь чудовище одиночества прорвалось сквозь эти охраняемые врата и разорило ее тайное укрытие. «Если бы только был кто-нибудь, – жаловалась она, как делала раньше только раз в жизни, когда родила златовласого Лотарова ублюдка. – Мужчина, которого я могла бы любить и который любил бы меня». Она наклонилась вперед в большом мягком кресле и взяла фотографию в серебряной рамке – ее она брала с собой всюду, куда бы ни поехала. Сейчас она принялась разглядывать лицо молодого человека в группе летчиков. Впервые она заметила, что за эти годы фотография поблекла и черты Майкла Кортни, отца Шасы, начали расплываться. Она смотрела на красивое молодое лицо и отчаянно старалась сделать картину в памяти более ясной и четкой, но та, казалось, еще больше расплывалась и отступала.
   – О Майкл! – прошептала она. – Это было так давно. Прости меня. Пожалуйста, прости. Я пыталась быть сильной и смелой. Пыталась ради тебя и твоего сына, но…
   Она снова поставила рамку с фотографией на стол и подошла к окну. Посмотрела в темноту. «Я потеряю свое дитя, – подумала она. – И однажды останусь одна, старая и уродливая… Мне страшно».
   Она обнаружила, что дрожит, и обхватила себя руками. Ее реакция была быстрой и однозначной.
   «На пути, который ты для себя выбрала, нет места слабости и жалости к себе. – Она собралась с силами и стояла одна, маленькая и прямая, в темной тихой комнате. – Надо идти вперед. Нельзя повернуть назад, нельзя спотыкаться. Ты должна идти до конца».
* * *
   – Где Стоффель Бота? – спросил Шаса у старшего надзирателя дробилки, когда гудок возвестил начало ланча. – Почему его нет?
   – Кто знает? – пожал плечами надзиратель. – Я получил записку из главной конторы о том, что он не придет. Там не говорится почему. Может, его уволили. Не знаю. Да мне все равно. Это был дерзкий ублюдок.
   Остальную часть смены Шаса пытался заглушить чувство вины, сосредоточившись на потоке руды в валках.
   Однако у входа в дробилку его остановили.
   Мозес, старший с участка выдерживания, остановился перед Пресвитером Иоанном и взял его за голову.
   – Я вижу тебя, Хорошая Вода, – сказал он своим мягким глубоким голосом.
   – О, Мозес. – Шаса радостно улыбнулся, на мгновение забыв о неприятностях. – Я хотел зайти к тебе.
   – Я принес книгу.
   Мозес протянул ему «Историю Англии».
   – Ты не мог прочесть ее, – возразил Шаса. – Не так быстро. На это нужны месяцы.
   – Я не смогу прочесть ее, Хорошая Вода. Я ухожу с шахты Х’ани. Уезжаю завтра утром на грузовике в Виндхук.
   – О нет! – Шаса свесился из седла и схватил его за руку. – Почему ты хочешь уйти, Мозес?
   Подавляя чувство вины, Шаса сделал вид, что ни о чем не подозревает.
   – Не мне хотеть или не хотеть. – Мозес пожал плечами. – Завтра на грузовиках уезжают многие. Их отобрал Доктела, а леди твоя мать объяснила причины и выдала всем месячную зарплату. Такой человек, как я, не задает вопросов, Хорошая Вода. – Он улыбнулся печальной и горькой улыбкой. – Вот твоя книга. Возьми.
   Шаса оттолкнул книгу.
   – Это мой подарок тебе.
   – Хорошо, Хорошая Вода. Сохраню на память о тебе. Оставайся в мире.
   Он отвернулся.
   – Мозес, – позвал Шаса и не знал, что говорить дальше. Он порывисто протянул руку, и овамбо отступил на шаг. Белый человек и черный человек никогда не пожимают друг другу руки.
   – Иди с миром, – настаивал Шаса, и Мозес украдкой огляделся, прежде чем принять его руку. Кожа у него оказалась странно прохладной. Шаса подумал, у всех ли черных так.
   – Мы друзья, – сказал он, продлевая рукопожатие. – Верно?
   – Не знаю.
   – Как это?
   – Не знаю, можем ли мы быть друзьями.
   Он осторожно высвободил руку и отвернулся. И не оглядывался на Шасу, огибая ограду и уходя в поселок.