– За все годы моей работы я не видела ничего подобного. Никогда. Мне хотелось бы знать, почему вы так поступили.
   – Я хочу рассказать вам правду, – ответил я, и во рту у меня пересохло. Мне стало трудно произносить слова. Губы набухали от сухости каждый раз, когда я открывал рот. Тысячи раз я видел в таком виде нервничающих подозреваемых, когда я загонял их в угол, и они знали, что попались.
   – Может быть, мне следует напомнить вам ваши конституционные права, прежде чем вы скажете мне что-нибудь, – сказала судья, снимая очки, и горбинка у нее на носу стала гораздо заметнее. Она была скромной женщиной, и здесь, в своем кабинете, казалась меньше ростом, но одновременно и более сильной.
   – К чертям мои права! – взорвался я неожиданно для самого себя. – Плевать я на них хотел, мне хочется рассказать вам правду.
   – Но я намерена просить коллегию адвокатов подать на вас иск за лжесвидетельство. Я собираюсь приобщить к делу регистрационную книгу, вызвать повесткой ремонтника с телефонной станции, и, конечно же, мистера Доуни, и после этого, по-моему, ваша вина будет доказана.
   – Неужели вам наплевать на то, что я хочу сказать? – Я был одновременно и взбешен, и испуган, я чувствовал, как на глазах у меня выступили слезы. Сколько я себя помню, в таком состоянии я никогда не находился.
   – Что вы можете сказать? Что может сказать вообще кто-либо? Я невероятно разочарована. Более того, меня тошнит от одного вашего вида.
   – Выразочарованы? Вастошнит? А что, черт возьми, я, по-вашему, испытываю в эту минуту? Я чувствую себя так, словно у меня внутри горит паяльная лампа, и вы не можете ее выключить, и ее нельзя будет выключить, вот что я испытываю, ваша честь. А теперь могу я рассказать истинную правду? Позволите вы мне хотя бы произнести ее?
   – Говорите, – сказала она, закурила, откинулась на спинку мягкого стула и посмотрела на меня.
   – Ну, у меня был стукач, ваша честь. А я должен защищать своих информаторов, вы это знаете. И для его личной безопасности, и для того, чтобы он и дальше мог снабжать меня информацией. А в наши дни дела в суде ведутся таким образом, что все просто трясутся, лишь бы не нарушить прав обвиняемого, и я теперь даже упомянуть боюсь, что у меня есть информатор, как я обычно делал в прежние годы. И боюсь получить ордер на обыск, потому что судьи стали настолько трусливы, что называют почти каждого осведомителя важным свидетелем, даже когда он им не является. Поэтому в последние годы я начал... искать обходные пути.
   – Вы начали лгать!
   – Да, я начал лгать! Да какого черта, разве я смог бы добиться обвинительных приговоров для любого из тех жуликов, если бы не солгал хоть немного? Вы ведь знаете, каковы в наше время законы, регламентирующие выслеживание, захват и арест.
   – Продолжайте.
   Потом я рассказал ей, как был проведен арест, в точности так, как все было на самом деле, и как мне позднее пришла в голову идея по поводу ордера, когда я обнаружил, что он на него выписан. Когда я кончил, она добрых две минуты курила, не произнося ни слова. Кожа не ее щеках была пористой, а само лицо как высеченный кусок скалы. Сидя за столом в профиль ко мне, она казалась мне сильной пожилой женщиной из другого столетия. Наконец она сказала:
   – Тысячи раз я видела, как лгут свидетели. Наверное, каждый обвиняемый в большей или меньшей степени врет, а большинство свидетелей защиты измываются над истиной, как пожелают. Конечно же, я видела, как лгут и офицеры полиции, когда у них не хватает доказательств. Есть у них, к примеру, сарая затасканная байка о том, как им почудилось наличие в кармане обвиняемого опасного оружия, например, ножа, а когда они совали в карман руку, чтобы вытащить нож, там оказывалась плитка марихуаны. Множество полицейских рассказывали ее столько раз, что судей от нее уже тошнит. Есть и другой хитрый ход – обвиняемый якобы что-то запихнул под сиденье машины. Это всегда выдается за правдоподобную причину для обыска, и причина эта столь же затасканная. Да, я слышала и раньше, как лгут полицейские, но в этом мире нет только черного и белого, и есть разные степени правды и лжи. Как многие другие судьи, считающие, что офицерам полиции стало в наши дни труднее защищать народ, я толкую сомнения в подобных случаях в их пользу. Но я никогда бы не поверила, что Лос-Анджелесский полицейский способен полностью сфальсифицировать свои свидетельские показания, как вы это проделали сегодня. Вот почему меня от этого тошнит.
   – Но я не фальсифицировал их полностью. У него был пистолет. И лежал он п о д матрасом. У него быламарихуана. Я солгал лишь о том, где именно я ее обнаружил. Ваша честь, ведь он активный бандит. Детективы полагают, что за ним числится шесть грабежей. Он избил старика и сделал его слепцом. Он...
   Она подняла ладонь и сказала:
   – Я не думаю, что он этим пистолетом помешивал суп, офицер Морган. Весь его вид говорит о том, что он опасный человек.
   – Вы тоже смогли это увидеть! – воскликнул я. – Значит...
   – Ничего это не значит. Более высокие судебные инстанции дают нам трудные для исполнения законы, но, клянусь богом, ведь это законы!
   – Ваша честь, – медленно произнес я. Тут мои глаза наполнились слезами, и я ничего не смог с этим поделать. – Я не боюсь потерять свою пенсию. Я отпахал в полиции девятнадцать лет и более одиннадцати месяцев, послезавтра я покидаю Департамент и через пару недель официально ухожу в отставку, но я не боюсь потерять свои деньги. Вовсе не поэтому я вас прошу, не поэтомуумоляюдать мне шанс. И я не боюсь выслушать иск о лжесвидетельстве и отправиться в тюрьму, потому что в этом мире нельзя быть хнычущим младенцем. Но, судья, есть люди, полицейские и просто разные люди, люди с моего участка, которые считают меня особым человеком. Я один из тех, на кого они по-настоящему надеются, понимаете? Я для них не просто уличный персонаж, я полицейский, черт возьми!
   – Вы действительно меня помните? – Конечно, я и раньше бывал на ее судебных сессиях в качестве свидетеля, но полагал, что для черных мантий все мы, синие мундиры, на одно лицо. – Не унижайте нас, судья Редфорд. Некоторые копы не лгут вовсе, другие, как вы говорили, лишь немного. Но только совсем немногие вроде меня сделали бы то, что сделал я.
   – Почему?
   – Потому что, ваша честь, мне не все равно, черт подери. Некоторые полицейские отбарабанивают свои девять часов и отправляются к своим семьям за двадцать миль от города. Больше их ничто не волнует, но есть полицейские вроде меня – у которых никого нет и которым никто не нужен. Я живу своим участком. И внутри меня есть что-то такое, что заставляет поступать вопреки здравому смыслу. Может, это всего лишь доказывает, что я тупее самого тупого идиота на моем участке.
   – Вы не дурак. Вы умный свидетель. Очень умный свидетель.
   – Прежде я никогда так много не лгал, судья. Мне показалось, что я смогу выкрутиться и сейчас. Я просто никак не мог прочитать в регистрационной книге правильное имя. Если бы я прочитал его имя в книге, то никогда не смог бы вытащить эту историю с ордером и даже не стал бы пытаться это сделать. И тогда, вероятно, не сел бы в эту лужу. А не смог я увидеть этого имени и лишь предположил, что это должно быть имя Лэндри лишь по той причине, что мне пятьдесят лет и у меня близорукость, но я слишком упрям, чтобы носить очки, и прикидываюсь перед самим собой, что мне тридцать, и я еще способен выполнять работу для молодых, хотя мне для этого уже не хватает сил. Но я уже ухожу, судья. И если у меня и были какие сомнения, то теперь они развеялись. Завтра я работаю последний день. Рыцарь... Вчера кое-кто назвал меня Синим Рыцарем. Почему люди такое говорят? От таких слов начинаешь думать, что ты действительно какой-то особенный, и поэтому просто обязан побеждать в каждой новой схватке. Почемуменядолжно заботить, выйдет ли Лэндри на свободу? Мне-тодо этого какое дело? Почему человека называютрыцарем?
   Тут она посмотрела на меня и отложила в сторону сигарету. Никогда за всю свою жизнь я никого не умолял и никогда не лизал ничьи ботинки. Я был рад тому, что она женщина, потому что унизиться перед женщиной все-таки не так скверно, как перед мужчиной. Желудок мой сейчас не просто пылал, а изводил меня приступами и спазмами боли, словно огромный кулак лупил меня изнутри. Я подумал, что через несколько минут просто согнусь пополам от боли.
   – Офицер Морган, вы полностью согласны, не так ли, что мы можем прикрывать лавочку и ползти обратно к первобытному навозу, если представители закона, обязанные проводить его в жизнь, начнут действовать за его пределами? Вы понимаете, что тогда больше не будет цивилизации, разве не так? Вы наверняка понимаете и то, что я, как и многие другие судьи, в высшей степени озабочены огромным количеством преступников на улицах, от которых вы, полицейские, должны нас защищать? Не всегда вам это удается, и бывают случаи, когда и вас заковывают в наручники по решению суда, ставящего изначальную добропорядочность людей выше всяких логических предположений. Но разве вам не кажется, что есть судьи, и, да, даже адвокаты защиты, симпатизирующие вам? Неужели вы не видите, что из всех людей вы, полицейские, должны быть выше самих себя? Вы должны быть терпеливы, и – превыше всего – честны. Неужели вы не видите, что если вы выйдете за рамки закона, какими бы абсурдными они ни казались, то мы все обречены? Понимаете вы все это?
   – Да. Да, я все это знаю, но этого не знает старый Мозговитый Читала. И если бы мне пришлось назвать его как своего осведомителя, он заработал бы клеймо предателя, и кто-нибудь мог с ним расправиться... – Тут мой голос дрогнул, и из-за слез я почти не видел ее, потому что все кончилось, и я знал, что меня выведут из этой комнаты и отвезут в тюрьму. – Когда ходишь один на своем участке, ваша честь, и каждый знает, что ты Человек... Когда на тебя так смотрят... и что чувствуешь, когда тебе говорят: «Ты наш защитник, Бампер. Ты здесь главный начальник. Ты Рыцарь, Синий Рыцарь...» – И больше в тот день я не смог и не сказал ничего этой женщине.
   Тишина зазвенела в моих ушах, и, наконец, она произнесла:
   – Офицер Морган, я буду просить, чтобы исполняющий обязанности общественного защитника ничего не сообщал в своем отчете о ваших фальсифицированных показаниях. Я собираюсь также попросить общественного защитника, бейлифа, судебного репортера и секретаря суда не распространяться о том, что сегодня произошло. А теперь я хочу, чтобы вы ушли и у меня была возможность поразмышлять, правильно ли я поступила. Мы никогда этого не простим, но не будем предпринимать дальнейших действий.
   Я не поверил своим ушам. Долгую секунду я просидел в оцепенении, потом встал, вытер глаза и направился к двери, даже не поблагодарив ее, потом обернулся, но она сидя отвернулась и снова смотрела на книжные полки. Когда я проходил через зал суда, общественный защитник и окружной прокурор негромко разговаривали и оба взглянули на меня. Я ощущал на себе их взгляды, но направился прямо к двери, держась за живот и ожидая, когда утихнут приступы боли и я смогу поразмыслить.
   Я вышел в холл и краем сознания припомнил, что вещественные доказательства – пистолет и наркотик – так и остались в зале суда, но тут же решил: черт с ними, мне нужно поскорее забраться в машину и поехать, чтобы ветер охладил мое лицо и не дал давящей на череп изнутри крови оторвать его верхушку.
   Я направился прямиком к задней стороне Елисейского парка, вылез из машины, набил карман таблетками от повышенной кислотности, и начал взбираться на холм позади резервуара. Я ощущал запах эвкалиптов, сухая земля осыпалась под ногами. Холм оказался круче, чем я представлял, и, добравшись через несколько минут до вершины, я довольно сильно вспотел. Тут я заметил двоих любопытствующих, которые всегда крутятся на этом месте, у одного даже был бинокль, чтобы лучше видеть. Они наблюдали за дорогой внизу, где в любое время дня и ночи парочки сидят в машинах под деревьями и занимаются любовью.
   – Выматывайтесь из моего парка, мешки с блевотиной, – закричал я, они обернулись и увидели меня на вершине холма над собой. Оба они были мужчины средних лет, на одном – с бледной кожей цвета рыбьего брюха – были оранжевые брюки в клеточку и желтая водолазка, перед глазами он держал бинокль. Он уронил бинокль и сиганул вниз через кусты. Второй напустил на себя возмущенный вид и зашагал прочь на негнущихся ногах, словно самодовольный маленький терьер, но едва я, ругаясь на ходу, сделал пару шагов в его сторону, тоже побежал. Я подобрал бинокль и швырнул его вдогонку, но промахнулся, и бинокль отскочил от дерева и упал в кусты. Затем взобрался на самую верхушку холма, и хотя смог сегодня был довольно густой, вид сверху оказался весьма неплохой. К тому времени, когда я растянулся на траве, сняв пояс и фуражку, приступы в желудке почти прекратились. Я почти мгновенно уснул и проспал час на прохладной траве.

13

   Когда я проснулся, мир был отвратителен на вкус, и я сунул в рот пару противокислотных таблеток, лишь бы перебить вкус и освежить рот. Я полежал немного на спине, наблюдая, как носится по ветке сойка.
   – Не ты ли мне нагадила в рот? – спросил я ее и постарался припомнить, что же мне такое снилось, что проснулся я весь в поту, хотя в тени было довольно прохладно. Дул легкий ветерок, и я с наслаждением ощущал его свежесть. Был уже пятый час, и мне ненавистной показалась мысль, что надо подняться. Я сел, заправил рубашку, нацепил пояс и с трудом зачесал назад волосы, такие они оказались разлохмаченные и спутанные. Как я буду счастлив, подумал я, когда все закончится и мне не придется заниматься этой суетней. Можно просто свихнуться, когда даже собственные волосы тебе не подчиняются. Когда ты не в состоянии контролировать ничто, даже свои проклятые волосы. Может, мне тоже стоит начать пользоваться лаком для волос, подумал я, как это делают наши молоденькие полицейские. Пока у меня еще есть волосы, не сделать ли и мне пятнадцатидолларовую прическу и просто разъезжать весь день в патрульной машине, подправляя лаком прическу, а не гоняться за всякими подонками и не арестовывать их. Тогда я легко избавлюсь от всяких неприятностей, тогда судья не сможет засадить меня в тюрьму за лжесвидетельство, не сможет меня опозорить и разрушить все, что я сделал за двадцать лет, все, что обо мне думают люди. Люди с моего участка.
   Слава богу, еще один день – и всему конец, подумал я и едва не споткнулся, спускаясь вниз по склону к машине, потому что еще не проснулся окончательно.
   – Один-икс-эл-45, один-икс-эл-45, ответьте, – раздался голос оператора связи, едва я включил мотор. Говорила она весьма возбужденно, и я предположил, что она уже отчаялась со мной связаться. Наверное, какой-то крупный кризис вроде украденного велосипеда, подумал я.
   – Один-икс-эл-45, прием, – произнес я с отвращением в микрофон.
   – Один-икс-эл-45, встретьтесь с офицером в штатском на юго-восточному углу Беверли-стрит и Вермонт-стрит на территории отделения Рампарт. Этот вызов одобрен вашим начальником смены.
   Я подтвердил прием и тут же удивился, что произошло, и, несмотря на гнусное настроение, несмотря на отвращение ко всему и ко всем, а более всего к этой жалкой и паршивой работе, сердце мое забилось немного чаще, а внутри начало зарождаться какое-то приподнятое настроение, потому что я был уверен, что вызывает меня Чарли Бронски. У Чарли что-то есть для меня. В следующую минуту я уже мчался зигзагами по Темпл-стрит, продираясь сквозь плотный поток машин, пулей свернул на Вермонт-стрит и там заметил Чарли на автостоянке возле рынка. Он стоял рядом с машиной, выглядел разгоряченным, усталым и возбужденным, но я знал, что у него что-то есть, иначе бы он никогда не вызвал меня подобным образом с территории моего полицейского отделения.
   – Как раз вовремя, Бампер, – сказал Чарли. – Уже полчаса пытаюсь достать тебя по радио. Мне сообщили, что ты уже давно ушел из здания суда.
   – Проводил одно расследование, Чарли. Слишком крупное, чтобы о нем рассказывать.
   – Интересно, что бы этозначило? – улыбнулся Чарли скуповатой славянской улыбкой, продемонстрировав сломанный зуб. – У меня такие хорошие новости, что ты в них не поверишь.
   – Ты арестовал Реда Скалотту!
   – Ну, размечтался! – засмеялся он. – Зато я получил ордер на обыск в той главной конторе, о которой нам рассказала Реба.
   – Как ты ухитрился получить его так быстро?
   – Вообще-то, у меня его еще нет на руках. Он у меня будет через пятнадцать минут, когда сюда приедут Ник, Лохматый и оперативная группа Административного отдела. Ник только что говорил со мной по радио. Они с Лохматым только что выехали из Дворца Правосудия. У них с собой ордер, а нам на помощь едет опергруппа.
   – Как ты ухитрился все провернуть, Чарли? – спросил я, позабыв и об судье, и об унижении. Мы с Чарли улыбались друг другу, потому что оба почуяли след. А когда такое чувство приходит к настоящему полицейскому, он больше ни о чем не способен думать. Ни о чем.
   – Когда мы уехали от Ребы, мне просто не терпелось начать это дело. Мы поехали к той прачечной неподалеку от Шестой и Кен-мор-стрит. Действительно, там оказались современная прачечная и химчистка. Они занимают весь дом, и он очень большой. Само здание угловое, прачечная занимает весь нижний этаж, и я даже видел, как работники поднимаются на второй этаж, где у них склад или что-то подобное. Я наблюдал за домом через улицу в бинокль, а Лохматый пробрался в переулок с обратной стороны и обнаружил ту самую дверь, о которой, по словам Ребы, говорил Аарон.
   – Да кто, черт возьми, этот Аарон, Чарли?
   – Один из мозговиков Скалотты. Аарон Фишмен. Его бухгалтер и умный организатор, у него есть все, что для этого требуется, кроме смелости, так что для Скалотты он человек номер два. Сам я его не видел, только слышал про него от ребят из Административного отдела и разведки. И как только Реба описала того маленького еврея, я понял, про кого она говорит. Через него Скалотта держит связь со всеми своими главными конторами. Он защищает интересы Реда, нанимает клерков для работы в конторах и вообще двигает все дело. Дик Рими из отдела разведки говорил мне, что без Аарона Фишмена Ред, скорее всего, вообще бы не смог ничего сделать. Ред все больше и больше отходит от дел, и все больше вертится в Голливудских толпах. Так вот, Лохматый – парень пронырливый, он вошел через дверь в прачечную и обнаружил лестницу наверх с запертой дверью, и дверь в подвал. Он спустился в подвал и увидел там старую печь с дымоходом и мусорный ящик, начал в нем рыться и откопал несколько лент от счетной машины, каждая кончалась пятеркой и нулями. Он даже нашел несколько обгорелых долговых списков и полусгоревшие черновые записи. Аарон наверняка задал бы жару своему клерку, узнай он, какую тот проявил беспечность.
   Чарли минуту смеялся, а я раскурил сигару и посмотрел на часы.
   – Насчет времени не волнуйся, Бампер, клерки из главной конторы уходят не раньше, чем через час после последней записанной ставки. Им еще надо остаться и подбить бабки.
   – Какие?
   – Особые списки, там есть код каждого агента, перечень тех, кто сделал через него ставки и сколько каждый выиграл или проиграл.
   – Интересно, сколько сегодня заработал Зут Лафферти? – засмеялся я.
   – Букмекеры вроде Зута получают в любом случае десять процентов, выиграл их клиент или проиграл, – сказал Чарли. – Во всяком случае, Лохматый отыскал доказательства, подтверждающие слова Ребы, и тут подвалила такая непостижимая и огромная удача, которой у меня в этой работе еще не было. Чарли ползал себе по подвалу, словно крыса, подбирал всякий обгорелый мусор, и вдруг видит – в темном дальнем углу подвала стоит совершенно неподвижно огромный уродливый мужик. Лохматый едва не наделал в штаны, у него ведь не было ни пистолета, ничего – когда работаешь с букерами, оружие ведь практически не требуется. Тут этот мужик подходит к нему, словно какой зверь из черной лагуны, дверь, по словам Лохматого, оказалась у мужика за спиной, и только Лохматый начал подумывать, не пора ли протаранить мужика головой и попробовать его свалить на пол, как этот гигант заговорил детским голоском и пропищал: «Привет, меня зовут Бобби. Вы не знаете, как можно починить игрушечный поезд?»
   Не успел Лохматый опомниться, как мужик ведет его в комнатку в дальнем углу подвала, там стоят кровать и стол, а на столе игрушечный электрический поезд, и Лохматому приходится отыскивать отскочивший где-то контакт, и все это время мужик стоит, едва не упираясь головой в дверную раму, такой он большой, и смотрит, как Лохматый чинит поезд.
   – Слушай, что за...
   – Погоди, дай кончить, – засмеялся Чарли. – Так вот, Лохматый починил поезд, и этот буйвол начал от радости шлепать его по спине и по плечам, едва не отбив ему ребра, а потом Лохматый выяснил, что этот идиот – местный уборщик, очевидно, какой-то слабоумный родственник владельца здания, он живет здесь в подвале, моет окна, подметает полы и вообще убирает во всем доме.
   Лохматый обнаружил, что на втором этаже есть какие-то конторы с совершенно отдельным входом и отдельной лестницей, а та запертая дверь – единственный вход на третий этаж в этой части здания, за исключением пожарной лестницы на задней стене, которая поднята наверх и прикована цепью. Этот великан Бобби говорит, что весь третий этаж – склад одной из контор на втором этаже, за исключением «комнаты мисс Терри», и тут он начал выкладывать Лохматому, как он любит мисс Терри, как она ему каждый день приносит пироги и разные вкусности, Лохматый принялся качать его дальше, и Бобби сказал ему, что почти не бывает в комнате мисс Терри, но время от времени моет там окна или помогает ей что-нибудь принести или унести. Лохматый не успокоился, и тогда Бобби рассказал о деревянных рамах, увешанных маленькими желтыми карточками с номерами. Это, конечно, профессиональные маркеры ABC, и еще он рассказал о счетной машине, даже о двух счетных машинах, а когда Лохматки показал ему обгорелый номер «Нэшнл Дейли Репортер», Бобби сказал, да, эта газета там всегда есть. Короче, он полностью описал элитный букмекерский офис вплоть до того, каким способом там упаковывают и хранят бумаги.
   – Ты указал этого Бобби как своего информатора в заявке на ордер?
   – Да. Мне ничего не пришлось упоминать о Ребе. В соответствии с заявкой, мы получили этот ордер исключительно на основе показаний информатора Бобби и наших находок, подтверждающих его слова.
   – И тебе придется использовать бедного парня на суде?
   – Его, несомненно, нужно будет упомянуть, – сказал Чарли.
   – А сколько ему лет?
   – Не знаю. Пятьдесят, может, пятьдесят пять.
   – Как по-твоему, они причинят ему вред?
   – С какой стати? Он даже не понимал, что делает. Они и сами это поймут. Они просто сели в лужу, вот и все. Зачем им мучить идиота?
   – Потому что они сволочи.
   – Что ж, откуда нам знать? – пожал плечами Чарли. – С них станется. В любом случае, ордер мы раздобыли, Бампер. Бог свидетель, я выполнил то, что тебе обещал.
   – Спасибо, Чарли. Никто бы не проделал этого лучше. Сейчас на месте кто-нибудь есть?
   – Милбурн. Он работает в нашем отделе. Концом дела будет арест той бабы, Терри. По словам идиота, она единственная, кто входит в ту запертую дверь, и лишь изредка туда заходит какой-то мужчина. Он не может вспомнить, как тот мужчина выглядит. Сегодня четверг, и у них в конторе должна оказаться куча бумаг. Если мы захватим достаточно много их записей, то сможем весьма больно их пнуть, Бампер.
   – Штрафом в двести пятьдесят долларов? – фыркнул я.
   – Если мы раздобудем нужные бумаги, то есть шанс повесить на них обвинение в уклонении от выплаты налогов, и по приговору их могут приговорить к конфискации десяти процентов годового дохода. Если очень повезет – то и за последние пять лет. А это кусается, Бампер, даже для такой акулы, как Ред Скалотта. Но добиться такого будет трудно.
   – Как вы собираетесь попасть внутрь?
   – Поначалу мы решили использовать Бобби. Мы можем воспользоваться какой-нибудь уверткой, чтобы попасть внутрь, если сможем убедить суд, что располагали информацией о том, что эта организация попытается уничтожить свои записи. Черт, да все они так делают. Лохматый решил попробовать такой ход – пусть Бобби постучит в нижнюю дверь на внутренней лестнице и позовет Терри и заставит ее открыть дверь. Мы можем сказать Бобби, что это вроде игры, но Ник и Милбурн нас отговорили. Они подумали, что, когда мы прорвемся сквозь дверь, поднимемся наверх в контору и возьмем Терри за одно место, старый Бобби может решить, что пора кончать играться. Правда, по-моему, если даже он и кончит играться, то будет не опаснее священной индийской коровы. Но Ник и Милбурн все равно опасались, как бы нам не пришлось причинить дурачку вред, поэтому мы от такого плана отказались.
   – Так как вы это проделаете?
   – Мы одолжили из Юго-западного детективного негритянку-полицейскую. Наденем на нее синий фартук вроде тех, что носят черные красотки в гладильном цехе прачечной внизу. Она начнет стучать в дверь и орать какую-нибудь дребедень в надежде, что Терри откроет ей дверь. Потом ей нужно будет подняться по лестнице, бормоча что-нибудь насчет пожара в подвале и постараться как можно ближе подобраться к Терри. Мы надеемся, что она сможет добраться до самой конторы и усесться на Терри сверху, потому что мы с Ником рванем через эту дверь следом за ней. А спецбригада поднимется через пару минут и поможет нам все закончить, потому что они эксперты по букмекерским операциям. Знаешь, мне ведь довелось взять только одну главную контору, так что для меня это тоже будет событием.