Наконец в просвете между стволами деревьев блеснуло море. Но повозка по-прежнему тихо катилась вперёд, и её защитники вынуждены были замедлять шаг.
   Вдруг Пенкроф осадил онагра и крикнул страшным голосом:
   — Ах негодяи!
   Дрожащей рукой он указывал на густые клубы дыма, подымавшиеся над мельницей, сараями и птичниками.
   Какой-то человек то исчезал в клубах дыма, то появлялся снова.
   Это был Наб.
   Колонисты громко окликнули его. Наб услышал голоса и бросился навстречу друзьям.
   Каторжники покинули плато полчаса тому назад, разрушив предварительно всё, что могли разрушить.
   — Как мистер Герберт? — спросил Наб.
   Гедеон Спилет подошёл к тележке. Герберт потерял сознание.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Герберт снова в Гранитном дворце. — Рассказ Наба. — Сайрес Смит отправляется на плато Кругозора. — Разгром и опустошение. — Безоружный перед болезнью. — Ивовая кора. — Смертоносная лихорадка. — Топ опять лает!
   О пиратах, об опасностях, угрожавших Гранитному дворцу, о разрушениях на плато Кругозора больше и речи не было. Важнее всего было здоровье Герберта. Что, если на юноше гибельно отразилась перевозка на тележке? Что, если это путешествие вызовет какое-нибудь серьёзное осложнение? Гедеон Спилет не мог ручаться за исход болезни. И он сам и его товарищи были в отчаянии.
   Тележку остановили у излучины реки, и там больного в бессознательном состоянии подняли на тюфяках, на которых он лежал, и переложили на носилки, наспех сплетённые из веток. Через десять минут Сайрес Смит, Гедеон Спилет и Пенкроф уже были у подножия гранитного вала, поручив Набу доставить тележку на плато Кругозора.
   Привели в действие подъёмник, и вскоре Герберт уже лежал на своей постели в Гранитном дворце.
   Заботливым уходом больного привели в чувство. Он улыбнулся, увидев, что лежит в своей комнате, но от слабости едва мог произнести несколько слов.
   Гедеон Спилет осмотрел больного. Он боялся, что у него раскрылись ещё плохо зарубцевавшиеся раны. Нет, этого не случилось. Откуда же это состояние прострации? Почему Герберту стало хуже?
   Юноша впал в какое-то болезненное, лихорадочное забытьё. Журналист и Пенкроф не отходили от его постели.
   Тем временем Сайрес Смит рассказал Набу о том, что произошло в корале, а Наб описал ему события, разыгравшиеся на плато Кругозора.
   Прошлой ночью пираты показались на опушке леса, близ Глицеринового ручья. Наб, стороживший около птичника, не колеблясь выстрелил в одного из разбойников, собиравшегося перебраться через ручей; но в темноте он не видел, попала ли его пуля в негодяя. Во всяком случае, один выстрел, конечно, не мог разогнать всю банду, и Наб едва успел подняться в Гранитный дворец, где он оказался в безопасности.
   Что же теперь делать? Как помешать опустошениям, которыми грозили пираты? Наб ломал себе голову, как предупредить своего хозяина? Но в каком положении находились сами обитатели кораля?
   Сайрес Смит и его товарищи отправились в кораль 11 ноября, а уже наступило 29 ноября. За девятнадцать дней Наб получил лишь те вести, которые сообщались в записке, посланной с Топом, — вести ужасные: Айртон исчез, Герберт тяжело ранен, инженер, журналист и моряк стали, так сказать, пленниками в корале.
   «Что делать?» — размышлял бедняга Наб. За себя лично он не боялся — пираты не могли забраться в Гранитный дворец. Но постройки, плантации, сооружения на плато Кругозора — всё это теперь во власти пиратов. Пусть уж лучше сам Сайрес Смит решит, что следует предпринять. Надо хоть предупредить его о грозящей опасности.
   И тогда Набу пришла мысль послать в кораль Юпа, доверив ему записку. Он знал не раз испытанную, необыкновенную сообразительность орангутанга. Юп понимал слово «кораль», которое часто произносили при нём, и читатели, наверно, помнят, что он много раз ездил туда на тележке вместе с Пенкрофом. Ещё не начинало светать. Ловкая обезьяна сумеет проскользнуть в лесу незаметно, да если пираты и увидят её, то, конечно, сочтут прирождённой жительницей этих зарослей.
   И Наб, уже не колеблясь, привязал записку на шею Юпа, подвёл обезьяну к двери Гранитного дворца и, спустив до самой земли длинную верёвку, несколько раз повторил:
   — Юп! Юп! Кораль! Кораль!
   Обезьяна поняла. Ухватившись за верёвку, она соскользнула на берег и исчезла в темноте, не вызвав у пиратов ни малейших подозрений.
   — Ты хорошо сделал, Наб, — сказал Сайрес Смит. — Но, пожалуй, лучше бы ты совсем нас не предупреждал.
   Говоря так, Сайрес Смит думал о Герберте: ведь юноша выздоравливал, а от вынужденного путешествия состояние его сильно ухудшилось.
   Наб подошёл к концу своего рассказа. Пираты больше не появлялись на берегу. Велико ли население острова, они не знали и могли предполагать, что Гранитный дворец находится под защитой значительного отряда. Вероятно, они помнили, что при нападении брига на остров их встретили сильным огнём и с нижних и с верхних скал, и, конечно, они не хотели подвергать себя опасности. Но все пути к плато Кругозора были для них открыты, там их не могли обстреливать из Гранитного дворца. И уж тут преступники дали волю своим хищным инстинктам, принялись всё громить, грабить, жечь, творили зло ради самого зла и отступили лишь за полчаса до прибытия колонистов, считая, должно быть, что те всё ещё заперты в корале.
   Тогда Наб поспешил выбраться из своего убежища. Он поднялся на плато, рискуя получить пулю; он попытался потушить пожар, пожиравший постройки на скотном дворе, и тщетно боролся с огнём до тех пор, пока на опушке леса не показалась тележка.
   Вот какие важные произошли события! Теперь поселенцам острова Линкольна постоянно угрожало разбойничье нападение, а ведь до сих пор они жили так счастливо! Отныне они могли ждать ещё более страшных несчастий.
   Гедеон Спилет вместе с Пенкрофом остался в Гранитном дворце возле Герберта, а Сайрес Смит в сопровождении Наба отправился на плато, чтоб самому посмотреть, какие опустошения произвели там грабители.
   К счастью, разбойники не добрались до подступов к Гранитному дворцу, иначе мастерские, устроенные в Трущобах, не избегли бы разрушения. Впрочем, эта беда была бы более поправимой, чем тот разгром, после которого на плато Кругозора остались одни развалины!
   Сайрес Смит и Наб направились к реке Благодарения и перешли на левый берег, не встретив никаких следов переправы бандитов. Да и на другом берегу, в лесной чаще, они не заметили ничего подозрительного.
   С полной вероятностью можно было сделать такие предположения: или пираты узнали о возвращении колонистов в Гранитный дворец, увидев их на дороге, ведущей из кораля; или же они ничего не знают об этом возвращении, так как спустились вниз по реке Благодарения и углубились в лес Жакамара. В первом случае они, должно быть, опять двинулись к оставшемуся без защиты коралю, где хранилось столько ценных для них припасов. Во втором случае они, несомненно, вернулись в свой лагерь и, выждав благоприятную минуту, возобновят нападение.
   Хорошо было бы первыми напасть на пиратов, но всякая попытка очистить от них остров всё ещё зависела от состояния здоровья Герберта. Сайресу Смиту нужны были все его помощники, поэтому никто не имел права покинуть Гранитный дворец.
   Инженер и Наб вышли на плато Кругозора. Какая ужасная картина! Поля вытоптаны; уже созревшие, готовые для жатвы хлеба полегли, осыпались. Не меньше пострадали и другие насаждения. Весь огород был изрыт. К счастью, в Гранитном дворце хранился запас семян, позволявший поправить беду.
   Что касается мельницы, построек птичьего двора и конюшни для онагров — их уничтожил огонь. По плато Кругозора бродили немногие уцелевшие животные. Птица, улетевшая во время пожара на дальний край озера, уже возвращалась на привычное место и копошилась на берегу. Здесь всё нужно было создавать заново.
   Бледное лицо Сайреса Смита выдавало его негодование, он с трудом сдерживал гнев, но не произнёс ни слова. Бросив последний взгляд на опустошённые поля, на дымящееся пожарище, он возвратился в Гранитный дворец.
   Для колонистов острова Линкольна настали печальные дни, самые печальные из всех, какие пришлось им тут пережить. Герберт таял у них на глазах. Казалось, потрясение организма, которое вызвали полученные им раны, осложнилось каким-то новым тяжёлым недугом, и Гедеон Спилет предвидел роковое ухудшение в состоянии больного, с которым он бессилен был бороться.
   Герберт почти всё время лежал в полузабытьи, у него уже начался бред. А колонисты располагали лишь весьма несложным лекарством — освежающим отваром трав. Лихорадка ещё не очень мучила его, но вскоре её приступы стали повторяться регулярно.
   Гедеон Спилет убедился в этом 6 декабря. У бедного мальчика пальцы, нос и уши стали совсем восковыми, начался озноб, он дрожал так сильно, что у него стучали зубы. Пульс был слабый и неровный, кожа сухая, больного томила жажда. Вдруг поднялся сильный жар, глаза заблестели, раскраснелось лицо, пульс участился; затем выступил обильный пот, а после этого жар спал и лихорадка как будто уменьшилась. Приступ длился около пяти часов.
   Гедеон Спилет не отходил от Герберта; теперь уже было совершенно ясно, что у больного перемежающаяся лихорадка; нужно было во что бы то ни стало прервать её, пока она не привела к тяжёлым последствиям.
   — Но чтобы её прервать, — сказал Гедеон Спилет Сайресу Смиту, — нам нужны противолихорадочные средства.
   — Противолихорадочные!.. — повторил инженер. — Где же их взять? У нас нет ни хинной корки, ни сернокислого хинина!
   — Верно, нет их, — сказал Гедеон Спилет. — Но на берегу озера растут ивы, а ведь ивовая кора иногда может заменить хинин.
   — Давайте же попробуем, не будем терять ни минуты! — ответил Сайрес Смит.
   Ивовая кора справедливо считается в известной мере заменителем хинной корки, так же как и кора индийского каштана, листья остролиста, «драконов корень» и некоторые другие растения. Разумеется, следовало испробовать это средство, хотя оно и уступает хине, и применить его в естественном виде, потому что не было возможности извлечь из коры алкалоид, который носит название салицил.
   Сайрес Смит сам ходил на озеро и срезал со ствола чёрной ивы несколько кусков коры; он принёс ивовую кору в Гранитный дворец, истолок её, и в тот же вечер Герберту дали принять этот порошок.
   Ночь прошла благополучно. Герберт немного бредил, но приступов не было ни ночью, ни на следующий день. У Пенкрофа появилась надежда, Гедеон Спилет ничего не говорил. Возможно, что просто удлинились промежутки между приступами и они станут повторяться не ежедневно, а через день. Завтра всё должно было решиться. И с какой тревогой в Гранитном дворце ждали этого завтрашнего дня!
   Надо также заметить, что после приступов Герберт чувствовал себя совершенно разбитым, голова у него делалась тяжёлая, в глазах темнело. Был ещё один симптом, очень испугавший Гедеона Спилета: печень у Герберта сильно увеличилась и воспалилась, а вскоре усилился бред, показывавший, что болезнь подействовала и на мозг.
   Гедеон Спилет был потрясён этим новым осложнением. Он отвёл инженера в сторону и сказал:
   — Это злокачественная лихорадка!
   — Злокачественная? — воскликнул Сайрес Смит. — Вы ошибаетесь, Спилет. Злокачественная лихорадка не может развиться так вот, сразу. Надо, чтобы в организме уже были её зачатки.
   — Нет, я не ошибаюсь, — ответил журналист. — Герберт, несомненно, захватил её здесь, на болоте. Мы были свидетелями первого приступа. Наверно, будет и второй а если нам не удастся предотвратить третий приступ… Герберт погибнет.
   — А ивовая кора?..
   — Не поможет, — ответил Гедеон Спилет. — А если при злокачественной лихорадке не пресечь третьего приступа, смертельный исход неизбежен.
   К счастью, Пенкроф не слышал этого разговора. Он бы с ума сошёл.
   Вполне понятно, что Сайреса Смита и Гедеона Спилета терзала тревога весь день 7 декабря и всю следующую ночь.
   В середине дня начался второй приступ. Кризис был страшен. Герберт чувствовал близость смерти. Он умоляюще протягивал руки к Сайресу Смиту, к Спилету, к Пенкрофу. Он не хотел умирать… Сцена была душераздирающей. Пришлось увести Пенкрофа.
   Второй приступ длился тоже пять часов. Стало очевидно, что третьего приступа больному не вынести.
   Ночь прошла ужасно. Герберт бредил и говорил такие слова, что у его товарищей сердце разрывалось. Он метался, кричал, ему чудилось, что он борется с пиратами, он звал Айртона. Он умолял исчезнувшего теперь покровителя о помощи, мысль о таинственном незнакомце преследовала его… А потом силы покидали Герберта, и он лежал в глубоком оцепенении, без чувств, без движения… Несколько раз Гедеону Спилету казалось, что бедный мальчик уже умер.
   На следующий день, 8 декабря, слабость у Герберта всё возрастала. Исхудалые руки его перебирали край одеяла. Ему снова дали толчёной ивовой коры, но Гедеон Спилет уже не возлагал на неё надежды.
   — Если до завтрашнего утра мы не дадим Герберту сильнодействующего средства против лихорадки, — сказал журналист, — он умрёт!
   Настала ночь, несомненно, последняя ночь Герберта. Добрый, мужественный, умный мальчик, развитой не по возрасту, умирал. Все любили его, как родного сына, и не могли его спасти! На острове Линкольна не было того единственного средства против злокачественной лихорадки, которое могло её победить!
   В ночь с восьмого на девятое декабря у больного усилился бред. Печень была страшно воспалена, сознание помутилось. Герберт уже никого не узнавал.
   Доживёт ли он до завтра? Но третий приступ всё равно унесёт его. Силы Герберта иссякли, и в промежутках между припадками бреда он лежал как мёртвый.
   Около трёх часов утра Герберт вдруг испустил неистовый вопль и забился, казалось в предсмертных судорогах. Наб, дежуривший у его постели, в ужасе бросился за помощью в соседнюю комнату, где сидели без сна его товарищи.
   И в эту минуту Топ как-то странно залаял…
   Все кинулись в спальню и успели подхватить умирающего — в бреду он хотел соскочить с постели на пол; взяв Герберта за руку, Гедеон Спилет почувствовал, что пульс его постепенно становится более ровным…
   Было пять часов утра. В окна Гранитного дворца уже проникали лучи восходящего солнца. Наступал ясный, погожий день, последний день жизни несчастного мальчика.
   Солнечный луч осветил столик, стоявший у кровати умирающего.
   И вдруг Пенкроф, вскрикнув, указал на продолговатую коробочку, откуда-то взявшуюся на столике…
   На крышке коробочки стояли два слова: «Сернокислый хинин».

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Необъяснимая тайна. — Выздоровление Герберта. — Подготовка к экспедиции. — Первый день. — Ночь. — Второй день. — Каури. — Казуары. — Следы в лесу. — Прибытие на Змеиный мыс.
   Гедеон Спилет схватил коробочку и раскрыл её. В ней оказалось около двухсот гран белого порошка. Журналист взял в рот несколько крупинок этого порошка. Страшная их горечь подтвердила, что надпись на крышке не обманула. Действительно, то был драгоценный алкалоид коры хинного дерева, превосходное средство против лихорадки.
   Нужно было без долгих размышлений дать Герберту порошок хинина. Как тут очутилась коробочка — об этом можно поговорить потом.
   — Кофе! — потребовал Гедеон Спилет.
   Наб мгновенно принёс чашку тёплого кофе. Гедеон Спилет бросил в неё гран восемнадцать хинина, и Герберта удалось напоить этой микстурой.
   Ещё было не поздно — третий приступ злокачественной лихорадки ещё не начался!
   И да будет нам позволено добавить — он уже не мог теперь разразиться.
   Надо сказать также, что все воспрянули духом. Вновь проявилась таинственная благодетельная сила, да ещё в такую минуту, когда все потеряли надежду на её помощь!..
   Через несколько часов Герберт уже спал более спокойным сном. Его друзья могли тогда поговорить о случившемся. Вмешательство незнакомца в их жизнь никогда ещё не было таким очевидным. Но как он мог проникнуть в Гранитный дворец, да ещё ночью? Это было непостижимо. Все действия таинственного «гения острова» были не менее загадочны, чем сам гений.
   В течение дня Герберту через каждые три часа давали хинин.
   Уже на следующие сутки ему стало лучше. Конечно, он ещё не выздоровел, а перемежающаяся лихорадка зачастую даёт опасные рецидивы, но ведь за больным был такой заботливый уход. И к тому же теперь имелось спасительное лекарство и, несомненно, где-то недалеко находился тот, кто его принёс. Словом, у всех в сердце затеплилась надежда.
   Надежда не оказалась обманчивой. Десять дней спустя, 20 декабря, Герберт начал уже выздоравливать. Он был ещё слаб, ему приходилось соблюдать строгую диету, но приступы больше не повторялись. Славный мальчик покорно выполнял все врачебные предписания. Ему так хотелось выздороветь!
   Пенкроф как будто тоже воскрес из мёртвых, и радость свою он выражал так бурно, словно тронулся умом. Когда благополучно миновал срок третьего приступа, моряк от счастья чуть не задушил Гедеона Спилета в своих объятиях. С тех пор он называл журналиста не иначе, как доктор.Всем не терпелось найти того, кто был подлинным врачевателем.
   — Погоди, всё откроется! — твердил Пенкроф.
   Прошёл декабрь и кончился 1867 год, в котором на долю колонистов острова Линкольна выпали такие тяжёлые испытания. Новый, 1868 год принёс им чудесную погоду, безоблачное небо, солнце и тропическую жару, которую, к счастью, умерял прохладный морской ветер. Герберт возрождался к жизни. Кровать его поставили в Гранитном дворце у окна, и он полной грудью вдыхал целительный морской воздух, животворные дуновения солёного океанского ветра. У него появился аппетит, и, боже мой, как этому обрадовался Наб! Каких только он ни стряпал лёгких, питательных и вкусных кушаний для своего юного друга.
   — Право, этак и самому захочется при смерти побывать! — шутил Пенкроф.
   За всё это время пираты ни разу не показывались в окрестностях Гранитного дворца. От Айртона не было никаких вестей. Сайрес Смит и Герберт ещё не потеряли надежды найти его, но остальные считали теперь, что бедняга Айртон погиб. Всё же нельзя было дольше оставаться в неизвестности, колонисты решили, что, как только юноша поправится, они совершат экспедицию, результаты которой будут очень важны для них. Но раньше чем через месяц невозможно было её предпринять: для того чтобы одолеть бандитов, требовалось участие в походе всех колонистов.
   А Герберту становилось всё лучше. Воспаление печени прошло, раны окончательно зарубцевались.
   Весь январь колонисты вели на плато Кругозора большие работы, для того чтобы обеспечить, насколько можно, будущий урожай хлеба и овощей. Для предстоящего в скором времени второго посева собрали уцелевшее зерно, заготовили саженцы. Мельницу, конюшни и постройки на птичьем дворе Сайрес Смит не спешил отстраивать заново. Ведь пока он с товарищами будет разыскивать разбойников, эти негодяи могут снова наведаться на плато; не стоило давать им повод лишний раз поупражняться в грабежах и поджогах. Как только остров будет очищен от этих злодеев, дело другое — тогда всё надо будет отстроить заново.
   Во второй половине января больной уже так окреп, что ему позволили вставать с постели — сначала на час в день, потом на два, а потом и на три часа. Силы быстро возвращались к нему, такой здоровый у него был организм. Герберту исполнилось восемнадцать лет, он очень вырос и обещал стать молодым человеком красивой и благородной наружности. За больным ещё требовался уход («доктор» Спилет по этой части оказался неумолим), но выздоровление его шло своим чередом.
   К концу месяца Герберт уже бродил по плато Кругозора и по всему побережью. Не раз он купался в море вместе с Пенкрофом и Набом, и эти купания шли ему на пользу. Сайрес Смит уже счёл возможным назначить день отправления экспедиции — решили выступить 15 февраля. Как всегда в это время года, ночи были очень светлы — обстоятельство, благоприятное для разведки, которую собирались вести по всему острову.
   Итак, началась подготовка к походу, подготовка весьма серьёзная, так как колонисты дали зарок не возвращаться в Гранитный дворец до тех пор, пока не достигнут двоякой цели, поставленной ими перед собой: во-первых, они хотели уничтожить пиратов и найти Айртона, если он ещё жив, во-вторых, разыскать того, кто принимал такое деятельное участие в судьбе колонии.
   На острове Линкольна колонисты знали досконально следующие места: весь восточный берег — от мыса Коготь до мыса Южная Челюсть и Северная Челюсть, обширное Утиное болото, окрестности озера Гранта, лесные заросли Жакамара (ту их часть, которая находилась между дорогой к коралю и рекой Благодарения), берега реки Благодарения и Красного ручья и, наконец, те отроги горы Франклина, меж которых расположен был кораль.
   Они исследовали, но довольно поверхностно, побережье бухты Вашингтона — от мыса Коготь до Змеиного мыса, а также леса и болота вдоль западного берега и бесконечные дюны, доходившие до залива, похожего на полуоткрытую пасть акулы.
   Но им совершенно были незнакомы большие леса, покрывавшие полуостров Извилистый, весь правый берег реки Благодарения, левый берег Водопадной речки и лабиринт отрогов, ущелий и долин, охватывающих своей запутанной сетью гору Франклина с трёх сторон — с запада, с севера и с востока, а там, вероятно, существовали глубокие пещеры. Следовательно, несколько тысяч акров площади острова ещё не подверглись изучению. Поэтому участники экспедиции приняли решение отправиться в путь через леса Дальнего Запада и обследовать весь правый берег реки Благодарения.
   Пожалуй, лучше всего было сначала направиться в кораль — ведь туда опять могли нагрянуть бандиты, чтобы окончательно его разграбить или обосноваться там. Но помещать опустошению кораля колонисты не могли, оно, вероятно, уже совершилось, а если пираты сочли для себя удобным укрыться в этом уединённом углу, всегда возможно добраться до них, это ещё успеется.
   И вот, посовещавшись, остановились на первоначальном плане — двинуться через лес к Змеиному мысу. На протяжении шестнадцати-семнадцати миль путь придётся прокладывать топором, и это будет первой дорогой, которая свяжет впоследствии Гранитный дворец и оконечность полуострова Извилистого.
   Тележка была в полной исправности. Онагры хорошо отдохнули и могли сделать большой перегон. На тележку погрузили дорожные запасы провианта, оборудование для лагеря, походную кухню и различную утварь, а также оружие и снаряжение, заботливо выбранные в очень богатом теперь арсенале Гранитного дворца. Не мешало помнить, что пираты, быть может, прячутся в лесах; того и гляди, в густых зарослях завяжется перестрелка, а следовательно, маленькому отряду колонистов ни в коем случае нельзя было разбиваться на группы и отдаляться друг от друга.
   Решили также никого не оставлять в Гранитном дворце. Даже Топ и Юп должны были принять участие в экспедиции. Неприступное убежище могло на время остаться без охраны.
   Канун выступления, 14 февраля, приходился на воскресенье. Весь этот день посвятили отдыху и благодарственным молитвам создателю. Для Герберта, который уже совсем выздоровел, но был ещё немного слаб, решили оставить место в тележке.
   На рассвете следующего дня Сайрес Смит принял все меры для того, чтобы уберечь Гранитный дворец от всяких нашествий. Верёвочные лестницы, по которым всегда поднимались колонисты, были отнесены в Трущобы и глубоко зарыты в песок, но уложены очень бережно, так как предстояло пользоваться ими и по возвращении; тамбур подъёмника, да и всё это приспособление успели разобрать — его больше не существовало. Работу эту выполнил Пенкроф, и, задержавшись, для того чтобы её закончить, он спустился из Гранитного дворца последним по верёвке, перекинутой через выступ скалы; а лишь только верёвку убрали, не осталось никакой возможности забраться с берега на верхнюю площадку.
   Погода выдалась великолепная.
   — Жаркий денёк нынче будет! — весело сказал журналист.
   — Ничего, доктор Спилет, — отозвался Пенкроф. — Мы пойдём лесом, под деревьями и солнца-то не заметим.
   — В дорогу! — сказал инженер.
   Тележка ждала на берегу около Трущоб; журналист потребовал, чтобы Герберт ехал в ней хотя бы в первые часы пути. Юноше пришлось подчиниться предписанию своего врача.
   Наб взял онагров под уздцы. Сайрес Смит, журналист и моряк прошли вперёд. Топ, видимо чрезвычайно довольный, прыгал около них. Герберт пригласил Юпа сесть с ним в тележку, и тот без лишних церемоний забрался к нему. Настала минута отправления, и маленький отряд тронулся.
   Тележка завернула за выступ гранитного кряжа и, проехав милю по левому берегу реки Благодарения, переправилась по мосту на другой берег, где уже начиналась дорога к порту Воздушного шара; оставив дорогу слева, двинулись в тени высоких деревьев по обширным лесам Дальнего Запада.
   На протяжении первых двух миль деревья не смыкались в непролазную чащу, и тележка свободно проезжала между ними; иногда путникам приходилось разрубать топором сплетения лиан или прокладывать дорогу в зарослях кустарника. Но никакие серьёзные препятствия не задерживали отряд.