— Сейчас я вам попытаюсь объяснить, но прежде скажите мне, что пропало и что появилось в районе. Иначе меня бы не схватили за хлястик на тротуаре.
   Полковник посмотрел на капитана, не спеша выковырнул из трубки пепел и сказал:
   — Исчезло: младших научных сотрудников — один. Появилось: троянцев — один.
   — Тр-рр-оян-цев? — заикаясь, переспросил бригадир настройщиков. — Один? — Он вдруг схватил полковника за плечи и трижды расцеловал его. Затем проделал ту же операцию с капитаном, уже давно потерявшим и дар речи, и способность удивляться и сидевшим с выражением, которое, наверное, бывает у человека, попавшего в водоворот.
   Полковник несколько раз энергично потряс головой, не то отмахиваясь от чего-то, не то приводя в порядок мысли. Способность трезво оценивать самые неожиданные ситуации он выработал в себе давно, но теперь чувствовал, что грани между явью и вымыслом, возможным и невозможным, правдой и шуткой стали неприятно зыбкими, расплывчатыми и эта неопределенность была ему неприятна и утомительна, как работа без очков, которые он носил.
   — Ну ладно, — сказал со счастливым вздохом Скрыпник, — ничего не поделаешь. Перед вами гений-самоучка, а может быть, и того хуже. В исчезновении младшего научного сотрудника и в появлении троянца виноват я. Понимаете, я понадеялся на автоматику, которая должна была выключить накопитель энергии, а вместо этого произошел пробой.
   — Капитан, — торжественно сказал полковник, — передайте моей жене и детям, что Полупанов ложится на обследование.
   — Не смогу, товарищ полковник, — сонно пробормотал капитан Зырянов, — у самого мысли путаются…
   — Терпение, товарищи, — умоляюще попросил Скрыпник. — С кем бы я ни начинал говорить о своем изобретении — все улыбаются, хоть выступай на вечерах сатиры и юмора. Может изобретатель рассчитывать на терпеливое внимание хотя бы в милиции?
   — Может, — вздохнул полковник и в третий раз за полчаса набил трубку «Золотым руном».
   — Спасибо. Тогда слушайте…
   — Значит, вы надеетесь, что сумеете осуществить обратный обмен? — спросил капитан Зырянов. Выберись на твердую почву фактов, даже фантастических, он заметно повеселел, и из глаз его исчезло выражение беззащитности.
   — Надеюсь.
   — Вам нужна чья-нибудь помощь?
   — Нет, потому что в этой штуковине не только никто пока еще не разбирается, но никто в нее не поверит в ближайшие пять лет.
   — Но нас вы держите в курсе дела.
   — Обязательно. К тому же, когда я смогу попытаться сделать обратный обмен, лучше поместить троянца на то же место, где он появился.
   — Гм… — пробормотал полковник, — а Куроедова как вы поместите на то же место?
   — Будем надеяться, — сказал бригадир настройщиков. — Конечно, может случиться, что вместо Куроедова мы получим в обмен другого троянца, но что поделаешь — первые шаги пространственно-временного обмена. Будем пытаться еще и еще раз.
   — Боже, сколько же троянцев перебывает в нашем районе! — застонал полковник и обхватил руками голову.


5


   Когда Маша Тиберман поступила в аспирантуру, ее мать Екатерина Яковлевна раз и навсегда прониклась величайшим к ней почтением. В булочной номер семнадцать, где она работала продавщицей, весь коллектив точно знал, когда сдается философия и сколько сил уходит на освоение латинских глаголов. Одно время работники кондитерского отдела даже умели сказать: «Галлиа омниа ин партес трес дивиза эст», потом же забыли сообщение Цезаря о том, что вся Галлия была разделена на три части. Но интереса к античности не потеряли и даже дважды коллективно ходили смотреть «Приключения Одиссея» и «Фараон».
   В этот день после звонка Маши из института с просьбой приготовить какую-нибудь закуску по случаю неожиданного и срочного сбора гостей, Екатерина Яковлевна отпросилась пораньше, быстренько закупила все необходимое, помчалась домой и принялась готовить винегрет и рубленую селедку, которые уже давно славились среди обширных Машиных знакомых.
   Готовить было ей нисколько не тягостно, скорее наоборот, она даже получала удовольствие, мысленно представляя выражение немого восторга на лицах гостей с набитыми ртами и шумные потом поздравления по поводу ее, Екатерины Яковлевны, кулинарных необыкновенных способностей.
   Да и сами вечеринки с их латинскими и греческими тостами, шутливыми стенгазетами, выпускаемыми специально для них, Маменькиными раскрасневшимися щечками были для нее приятны и даже умилительны. «Дай бог ей еще хорошего мужа, не обязательно старшего научного, пусть даже младшего…» — шептала она. Будущего Машенькиного мужа она представляла себе высоким, солидным и придирчиво требующим жестко накрахмаленных воротничков. Немножко она его даже побаивалась, очень уважала за безукоризненные манжеты и ученость и готова была на все, лишь бы Машенька была счастлива.
   Есть ли у нее ухажеры, Екатерина Яковлевна у дочери спрашивать остерегалась, зная, что та может и рассердиться — нервы, наука… Зато уж на вечеринках, когда они устраивались в их доме, наставляла глаза перископами, стараясь угадать кто. Однажды она почему-то решила, что Машенька неравнодушна к маленькому полноватому инженеру Васе Быцко, и два дня у нее было смутно на душе. Не то чтобы он был плохим человеком, боже упаси… Но он был невысок, ходил не только что без крахмальных воротничков, а даже и вовсе без галстука и занимался какими-то непонятными машинами, а не родной Троей. Потом инженер исчез, и Екатерина Яковлевна снова мысленно принялась крахмалить Его воротнички.
   Селедка была уже готова, оставался винегрет, когда послышался дверной звонок. «Ах, Маша, Маша, ученый человек, вечно забывает ключи», — подумала Екатерина Яковлевна, вытерла руки о передник и пошла открывать дверь.
   Маша ввела за руку высоченного дядечку с черной бородой, в коротковатом коричневом костюме в клеточку. «Ну и мода пошла у нынешних!..» — изумилась Екатерина Яковлевна.
   — Знакомься, мама, это Абнеос, — сказала Машенька.
   — Очень приятно, — сладко улыбнулась Екатерина Яковлевна. — А по отчеству вас как?
   Борода беспомощно посмотрел на Машеньку, и та поспешно объяснила:
   — Мама, Абнеос по-русски не понимает.
   — Он что же — иностранец?
   — Некоторым образом да.
   — А откуда?
   — Абнеос из Трои.
   — Он что же, в командировку или по научному обмену?
   — Как тебе сказать…
   Тут бородатый что-то сказал Машеньке, и Екатерина Яковлевна, опомнившись, затрепыхалась:
   — Да что это я!.. Проходите, пожалуйста, стереовизор включите, я мигом управлюсь, а там и другие гости подойдут.
   Она пошла на кухню в некотором смятении духа. С одной стороны, не дай бог увезет Машеньку куда-нибудь к черту на кулички, бывают ведь такие случаи; с другой — человек, видно, ученый и по-русски не понимает. Модник, с бородой.
   Уж сколько раз ругала себя Екатерина Яковлевна за буйную, как у девчонки, фантазию, но ничего поделать с собой не могла. Вот и сейчас живо представила себе внуков, таких же чернявеньких, как этот. Врываются они к ней с визгом, криком, все вверх дном, а ей нипочем. Что же, убрать потом трудно? И чего Маша на них ругается, дети ведь, понимать надо, мальчики…
   Один за другим начали сходиться гости: поэт-песенник Иван Гладиолус, написавший в свое время слова к знаменитым «Фиалкам»; внештатный журналист Михаил Волотовский, ездивший зачем-то туристом на все зарубежные спортивные состязания, в которых ни бельмеса не понимал; уже знакомый нам старший научный сотрудник Сергей Иосифович Флавников; немолодой, но подающий надежды художник-график, в белых носках и с челкой, Витя, по прозвищу Чукча; переводчица с румынского и аварского Доротея Шпалик, употреблявшая столь длинные мундштуки для сигарет, что ее благоразумно обходили стороной.
   Входя в комнату, гости бросали быстрые оценивающие взгляды на стол, в центре которого под охраной двух бутылок «Столичной» стоял знаменитый винегрет. Затем они украдкой осматривали троянца. Большинство улыбалось: и стол и троянец были вполне на уровне.
   — За стол! — скомандовала Машенька.
   Раздался дружный грохот стульев, и гости быстро разоружили охрану винегрета, поплыла из рук в руки хлебница и кто-то крикнул:
   — Сергей Иосифович, тост!
   — Я сегодня не в ударе, — вяло трепыхнулся Флавников, зная, что тост все равно сказать придется.
   — Просим, просим, — бубнил график Чукча, а Доротея Шпалик грозно направила на историка мундштук с дымящейся сигаретой.
   — Сдаюсь, — сказал Сергей Иосифович, поднял глаза к потолку, словно искал на нем мыслей и вдохновения. — Друзья, сегодня у нас не совсем обычный вечер. Ведь за последние три тысячи лет вряд ли кому-нибудь приходилось сидеть за одним столом с живым троянцем, тем более с таким милым выходцем из другой эры, как наш Абнеос — этот ходячий источник тем для кандидатских и даже докторских диссертаций. А ведь Абнеос был в свое время, — Флавников тонко улыбнулся, — я говорю — в свое время, всего лишь шорником. Итак, выпьем за шорников, консультирующих докторов наук!
   Машенька Тиберман тем временем уже окончательно вошла в роль переводчика и все время шептала что-то в ухо Абнеосу, отчего у того округлялись глаза и поднимались брови.
   — Боже, сколько необыкновенных вещей, должно быть, знает этот мужчина. — Доротея Шпалик вынула изо рта мундштук, выпила рюмку водки и снова затянулась сигаретой.
   — О нем нужно будет написать песню, — крякнув после стопки, сказал поэт-песенник Иван Гладиолус и тихо стал напевать: — Полюбила я тро-ян-ца, а за что и не пой-му-у…
   — Пусть говорит Абнеос, — решительно потребовал график Чукча. — Пусть расскажет про ахиллесову пяту.
   — Боже, как это необыкновенно, — взвизгнула Доротея Шпалик, — сидеть и смотреть на друга Гомера и слушать его рассказы.
   — Доротея, дорогая, — пробормотал Флавников, — их отделяло по меньшей мере лет четыреста. С таким же успехом вас можно считать подругой Христофора Колумба.
   — Ах, Сергей Иосифович, почему вы всегда любите говорить мне колкости?
   — Потому что я с детства мечтал переводить с румынского и вы перебежали мне дорогу.
   — Пусть Абнеос говорит, хватит трепаться, — снова потребовал график Чукча. — А то…
   Что «то» — он не сказал, а отправил в рот такую порцию винегрета, что глаза у него округлились от изумления.
   Над столом плавало облако дыма. Оно начиналось с мундштука Доротеи Шпалик, и казалось, что она надувает огромный голубоватый шарик. Стук ножей стал медленно утихать, зато говорили теперь гости все громче и громче.
   — Вот вы говорите Троя, — скромно сказал внештатный журналист Волотовский, — а я недавно вернулся из Новой Зеландии с лыжного чемпионата и, представляете, купил в Веллингтоне японскую авторучку, которая может писать под водой. Это очень удобно.
   — Под водой — это хорошо, — с тихой грустью вздохнул Флавников, — это даже очень удобно. Я, признаться, с детства чувствовал острую потребность писать под водой.
   — "Вода, вода, кругом вода…" — пропел Иван Гладиолус. — Как здорово схвачено, классика. Троя, Троя, кругом Троя… Нет, ударение не то…
   — Машенька, ты представляешь, — крикнула Доротея Шпалик, — вчера я видела на одной даме кирзовые сапоги!..
   — Пусть говорит Абнеос, — тихо сказал график Чукча и вдруг почему-то заплакал.
   — … В каракулевом манто и кирзовых сапогах. Представляешь? Как ты думаешь, это парижское или идет из Лондона?
   — В Хельсинки во время турнира сильнейших собирателей шампиньонов — это, между прочим, изумительный спорт, — скромно рассказывал Волотовский, — я купил поразительные чилийские лезвия для бритья. У меня тут инструкция. Сергей Иосифович, не могли бы вы перевести, а то они что-то не бреют. Наверное, я вставляю их не той стороной.
   — Господь с вами, дорогой мой. Это же машинка для чистки картофеля…
   Абнеос сидел оглушенный и притихший. Голова у него слегка кружилась, и он крепко держал Машеньку за руку, словно ребенок мать. «О боги, боги, — думал он, — что только не пошлете вы нам, жалким смертным, каких только козней не придумаете у себя на своем сверкающем Олимпе!»
   С того самого мгновения, когда он увидел себя в незнакомой комнате в окружении людей, которых он принял за души умерших, он никак не мог прийти в себя. Способность удивляться он потерял почти моментально, ибо начисто израсходовал свой запас эмоций. Единственное, что связывало его с окружающим миром, была эта девушка, что сидела рядом с ним. Рука ее была теплой и нежной, и, когда он держал ее, ему становилось как-то покойнее, и он чувствовал себя не то чтобы увереннее, но не таким маленьким, жалким и заброшенным. Ведь все, что бы он ни делал в эти сумбурные приснившиеся дни, не имело ничего общего с обычной его жизнью. Уважительный тон, каким с ним разговаривали, будто с базилевсом, был странен. Скорость, с которой они носились на каких-то металлических чудовищах, даже не пугала, поскольку была за гранью мыслимого. Необыкновенная чистота и отсутствие привычных запахов давали ему ощущение какого-то затяжного сна. Странный мир, странный. И лишь эта теплая мягкая женская рука была знакомой. И Абнеос чувствовал, что это не просто рука, а как бы ниточка, связывающая его с новой действительностью. «Ма-ша», — произнес он про себя. Само слово было теплым, мягким и приятным на вкус, словно лепешки с медом. И смотрела она на него не так, как жена, которая с утра до вечера скрипела: «Абнеос, сходи, Абнеос, принеси, Абнеос, у Рипея жена новый хитон купила, а ты… У, посланница Аида…»
   — Абнеос, — прошептала Маша, — как ты сейчас себя чувствуешь?
   — Не знаю, — так же тихо ответил ей троянец. — Покровительница Трои богиня Афродита, наверное, похожа на тебя. И мне грустно, тепло на сердце и немножко страшно.
   — Я не богиня. И никто меня даже в шутку не называл Афродитой, потому что я некрасивая. Я всегда знала, что нехороша собой, только одна мама думает наоборот.
   — Твоя мать мудра, как Афина Паллада, — торжественно сказал Абнеос. — Я хотел бы обладать половиной ее мудрости.
   — Не шути так, Абнеос, ты делаешь мне больно.
   — Я? Тебе делать больно? Это ты смеешься надо мной, бедным шорником, чья мастерская у Скейских ворот. Ты, всесильная и мудрая, ты смеешься надо мной.
   — Спасибо, Абнеос, ты не представляешь, как мне хорошо с тобой. У тебя такие сильные руки, и кожа на них твердая и мозолистая…
   — А твоя рука нежна, как спелый персик из рощи, что у самого предгорья Иды. И мне боязно пожать ее…


6


   Боль была все время, она пряталась в его теле, но теперь, когда он медленно приходил в себя, боль становилась осознанной, острой. Сознание возвращалось к нему медленно, неохотно, неуверенными толчками. И в то же мгновение, когда оно включило механизмы его памяти, Куроедов судорожно дернулся на каменном полу, потому что последнее, что он запомнил, был свист бича, страшное напряжение своих мышц и впивающиеся в тело тугие сыромятные ремни.
   Куроедов застонал и открыл глаза. Подле него сидел старик с клочковатой седой бородой и печальными глазами. Старик протянул руку и мягко коснулся его лба.
   — Лежи, не вставай пока. Пусть к тебе вернутся силы. К тому же прохлада каменных плит успокоит твои синяки и кровоподтеки. Лежи, не бойся, я уже давно сижу подле тебя. С того самого момента, когда ольвидовские стражники втащили тебя сюда после допроса.
   — А кто ты? — с трудом ворочая распухшими губами, спросил Куроедов.
   — Я — Антенор.
   Забыв о ноющем теле, Куроедов уперся руками о шершавые камни пола и рывком сел.
   — Антенор? Уж не советник ли царя Приама? Но почему тогда ты здесь, в этой темнице? Как ты сюда попал?
   — Я вижу, тебе лучше, — улыбнулся старик, отчего его глаза под седыми кустистыми бровями стали совсем по-детски ясными. — Когда человек любопытен — это уже признак здоровья. Ты спрашиваешь, почему я в тюрьме. Потому что я болтлив и иногда по старческой рассеянности говорю правду. От царского же советника правды не ждут. Царь Приам, сын Лаомедонта, властитель Илиона и любимец богов, всегда прав. Ему не нужно знать правды, ибо он сам творит ее. А раз так, гнать этого слабоумного старика Антенора, в тюрьму его, в каменный мешок. И правильно. Многие считают, вернее, считали меня мудрым, а где место мудреца, как не в тюрьме? Пусть посидит, вспомнит свою сорокалетнюю службу царю, поразмыслит, чего стоит в наши дни правда… Я не надоел тебе, незнакомец?
   — Бог с тобой, Антенор!
   — Бог? Один бог? Что значит это выражение?
   — Бог? У нас, там, где я живу, был один бог, всего один. Да и того теперь уже нет.
   — Один бог? — вздохнул Антенор. — Какая экономия слов! У нас их столько, что вязнут на зубах. На каждое дело свой бог. Как видишь, наши, по сравнению с твоим, изрядные лентяи. И как же ваш один бог управляется со всеми делами?
   — Не очень хорошо. Поэтому-то и остался безработным.
   — А ты смело говоришь, юноша. Откуда ты?
   — Из страны, которой еще нет, и из времени, которое еще не наступило.
   Антенор нахмурил брови и пристально посмотрел на Куроедова. На мгновение в глазах старика с комочками слизи в уголках мелькнул гнев, но тут же погас. Он едва заметно пожал плечами.
   — Я не могу объяснить тебе, как это произошло, о Антенор, — сказал Куроедов. — Но я попал сюда из страны будущего, из времени, до которого должно пролететь тридцать веков.
   — Тридцать веков? — медленно переспросил Антенор. — Это много времени. Оно уничтожит храмы и алтари, обратит в пыль и прах народы и сотрет с людской памяти многие имена…
   — Я знаю твое через три тысячи лет…
   — Через три тысячи лет… Значит, тебе открыто, что случится с Троей?
   — Увы…
   — Ты боишься сказать мне?
   — Я предпочел бы рассказать тебе что-нибудь приятное, но…
   — Не бойся, я знаю и так: Троя погибнет. Кассандра знает, она много раз рассказывала мне…
   — Кассандра? Дочь Приама? Та, которая обладала даром предвидеть будущее?
   — Значит, и ее имя осталось… — вздохнул Антенор и вытер краем грязного плаща уголок глаза.
   — Осталось. Она не погибнет в роковой день, ее возьмет к себе царь Агамемнон. Она умрет вместе с ним от руки его супруги Клитемнестры. И тебя пощадят греки… Так, во всяком случае, говорят предания…
   — Знаю, знаю… Кассандра рассказывала мне. — Старик снова тяжко вздохнул. — Я старик, у меня слезятся глаза и дрожат руки. Я устал. Я уже не боюсь путешествия в царство теней, я уже почти там. Я иногда даже мечтаю о нем, как мечтают о крепком сне… Но Кассандра… Каково ей знать страшное будущее и не быть в силах изменить его, предотвратить! Ведь это тысяча смертей вместо одной. Говорят, что когда боги хотят наказать человека — они отнимают у него разум. А есть наказание пострашней — мудрость и знание.
   — И вы сидите сложа руки и ждете, как жертвенные животные, пока свершится судьба? Даже зная, что Троада падет и Илион превратится в руины, вы не должны вздыхать, сделайте что-нибудь, уговорите Приама сделать что-нибудь!
   — Поздно, — вздохнул Антенор, — поздно. Нет уже в живых Гектора, погиб и злосчастный Парис, убив предварительно Ахиллеса, поздно. И по-прежнему ехидна Елена строит глазки Приаму, и по-прежнему собаки Ольвида охотятся за каждым, кто хоть на мгновение усомнится в мудрости царя. Ведь ты, сын мой, тоже познакомился с ними. Тише, кто-то идет, наверное, это Кассандра. Вот и она, добрая душа.
   В подземелье тихо проскользнула женщина. Увидев Куроедова, она вздрогнула и вопросительно посмотрела на Антенора. В полумраке Куроедову показалось, что глаза у женщины огромны и печальны. От нее пахло какой-то горьковатой травой, похожей на полынь.
   — Не бойся, дочь моя, это новый узник. Он чужестранец и пришел издалека, но Ольвид уже успел побеседовать с ним.
   — Старый шакал, — прошептала Кассандра, и Куроедов уловил ненависть, вогнанную в одно короткое слово.
   — Меня зовут Александр, — мягко сказал Куроедов.
   Он встал, пошатываясь, и смотрел на женщину. Тело ее было легким, сухим и смуглым. Она тяжело дышала, и в глазах — они действительно были огромны — прыгали странные огоньки.
   — Иногда меня тоже зовут Александра, — сказала она. — Дай мне твою руку.
   Куроедов протянул руку и со странным замиранием сердца ощутил прикосновение маленькой сухой ладони.
   — Не шевелись! — умоляюще и вместе с тем властно прошептала Кассандра, и Куроедов скорее догадался, чем увидел, как она вдруг напряглась, напружинилась и застыла, хрипло дыша. Лоб ее влажно блестел, и ладонь на его руке затрепетала. Прошла минута, другая, а Куроедов все еще боялся пошевельнуться. Внезапно Кассандра глубоко и трепетно вздохнула, как-то обмякла и ровным бесцветным голосом сказала:
   — Да, ты издалека. Ты добрый человек, и я буду любить тебя. И тебя тоже судьба заберет у меня. Ты принесешь мне много боли, но сладкой боли. Ночью я приду за тобой, ты должен выйти из этой ямы.
   Она тихо скользнула к двери, а Куроедов, почему-то опустошенный и смертельно усталый, медленно опустился на пол. В воздухе еще чувствовался еле слышимый запах какой-то горькой травы, похожий на запах полыни, и сухая ладонь Кассандры все еще лежала у него на руке.
   — Александр, — услышал сквозь сон Куроедов тихий торопливый шепот, — проснись…
   Он попытался вскочить на ноги, но покачнулся, избитое и занемевшее тело плохо слушалось его.
   — Обопрись на меня, и идем. — Кассандра на мгновение коснулась ладонью щеки Куроедова, и у него остро и сладко защемило сердце. — Не бойся, стражники спят. Я угостила их таким вином, от которого они будут храпеть всю ночь… Идем.
   Ночь была теплой. Легкий ветерок с Геллеспонта доносил запах погасших костров и полоскал белье, развешанное для просушки в узких переулочках города. Бесшумной тенью скользнула кошка, где-то вдали взвизгнула во сне собака. Луна казалась плоским медным диском.
   — Идем, идем, — Кассандра потянула за руку Куроедова, — сюда.
   Перед ним неожиданно возникли мощные стены Пергама. Они прошли вдоль них несколько шагов и остановились перед узким входом, у которого дремал, прислонившись к камням, стражник.
   — Кто это? — спросонья пробормотал он.
   — Кассандра, протри глаза.
   — Ведешь к себе дружка, а? — добродушно ухмыльнулся стражник. — Царской-то дочке все можно…
   Коротким неуловимым движением, не размахиваясь, Кассандра дала стражнику пощечину.
   — Ты что… — замотал тот головой, но они уже были во дворце.
   — Идем, идем, — торопила Куроедова Кассандра, неслышно скользя по узким переходам.
   Он шел как во сне, не удивляясь, не ощущая всей фантастичности происходившего. Все было возможно, время и пространство ничего больше не значили, а здравый смысл остался где-то позади, в бесконечной дали. Он готов был идти так еще и еще, видя перед собой лишь тяжелую гриву рыжеватых волос и легкую узкую фигуру Кассандры. Он уже не думал о том, куда они идут, схватят ли его снова, и даже сыромятные ремни, чьи следы все еще саднили на руках и ногах, расплылись, стали нереальным воспоминанием, сном во сне. На мгновение Куроедов вдруг вспомнил, что через два месяца истекает срок написания плановой работы, а у него не написана и половина, но и институт, и сектор, и плановая работа больше не имели значения, превратились в пустые слова, в шелуху на губах.
   — Сюда, — сказала Кассандра и толкнула дверь.
   — Кто здесь? — испуганно вскрикнул в теплой темноте женский голос.
   — Зажги светильник, разбуди госпожу и выйди, — сурово сказала Кассандра.
   Послышался торопливый шорох, что-то скрипнуло, хрустнуло, в светильнике заплясал крохотный огонек. Старая чернокожая рабыня, опустившись на колени, завороженно, как кролик на змею, глядела на Кассандру и Куроедова.
   — Кто это? — послышался хриплый голос, и в комнату вошла немолодая женщина. Волосы ее свисали вялыми, полураспустившимися локонами, под глазами набрякли пухлые мешочки, и сползшая накидка обнажила полное плечо. — Кассандра? Ты? Зачем ты пришла ночью? Кто это с тобой? Уходи!
   — Прочь! — крикнула Кассандра рабыне и ударила ее ногой.
   Женщина тяжело дышала. Руки ее, которыми она все время пыталась поправить накидку, дрожали.
   — Кассандра, ты ведь не замыслила ничего дурного, нет? Я всегда жалела тебя, Кассандра…
   Кассандра сделала шаг навстречу женщине, и та отпрянула перед ней, прижавшись спиной к стене.
   — Нет, нет, не надо… А-а-а-а!.. — Крик был низким и хриплым.
   Женщина старалась вжаться в камень стены, спрятаться в нем, исчезнуть. Только бы не видеть глаз этой безумной, не слышать ее шагов.
   — Не кричи, Елена, — брезгливо сказала Кассандра, — я не собираюсь перерезать твое морщинистое старое горло. Ахейцы не сняли бы осаду, если бы им показали твою голову. Ты сама уйдешь к ним, сама бросишься на колени перед Менелаем, от которого ты удрала с моим братом десять лет назад, и уговоришь его снять осаду.
   — За что ты так ненавидишь меня? — медленно спросила Елена. — Что я тебе сделала?
   — Мне ничего, если не считать десять лет войны и трупы. Трупы… трупы… Земля Троада пропиталась соками человеческих тел, а стервятники с трудом летают от сытости. Трупы… Десять лет стоит в воздухе тошнотворная вонь от погребальных костров. Десять лет ревут жены по своим мужьям, а дети бегают по улицам без присмотра, как бездомные собаки. Нет, Елена Прекрасная, мне ты ничего не сделала, если не считать убитых братьев и того, что скоро весь Илион превратится в тлеющую головешку и даже пастухи будут обходить это богами проклятое место. — Смуглое худое тело Кассандры дрожало как в лихорадке, но низкий голос был насмешлив и нетороплив. — Тебя все называют прекрасной, дочь Тиндарея, но никто никогда не посмотрел на тебя открытыми глазами. Ведь ты уже не молода. Черты твоего лица огрубели, уголки губ опустились, ты стала полнеть. Ты некрасивая баба, Елена, ты сидишь часами перед своим медным зеркалом, воюя с морщинами. И из-за тебя десять лет идет война. Разве это не смешно? Разве не смешно, что мой брат Дейфоб, твой новый муж, гордится славой быть мужем Елены, но предпочитает не видеть тебя?