- Можно попросить леди Элисон?.. Миссис Майкл Монт... да, да. Это вы, Элисон? Говорит Флер. На завтрашний вечер Уилфрид отпадает... Скажите, не сможете ли вы привести мистера Гэрдона Минхо?.. Я с ним, конечно, не знакома, но, может быть, ему будет интересно... Попробуете? Ну, это будет, просто восхитительно!.. Вы не находите, что собрание в "Клубе шутников" было страшно интересное?.. Барт говорит, что теперь, после раскола, они все там перегрызутся... Да, как же быть с мистером Минхо? Не можете ли вы дать мне ответ сегодня вечером? Спасибо, большое спасибо... До свидания!
   А если Минхо не придет - кого тогда? Она задумалась над своей записной книжкой. В последнюю минуту удобно пригласить только человека без светских предрассудков; кроме Элисон, никто из родных Майкла не избежал бы едких насмешек Несты Горз или Сибли Суона. О Форсайтах и речи быть не может. Правда, они обладают своим особым кисло-сладким юмором (по крайней мере некоторые из них), но они несовременны, не вполне современны. Кроме того, она старалась встречаться с ними как можно реже. Они устарели, были слишком связаны с грустными воспоминаниями, они не умели воспринимать жизнь без начала и конца. Нет, если Гэрдон Минхо пролетит, придется пригласить какого-нибудь композитора, только чтобы его произведения были сплошной загадкой и напоминали хирургическую операцию; или еще лучше, пожалуй, позвать психоаналитика. Флер перелистала всю книжку, пока не дошла до этих двух профессий. Гуго Солстис? Пожалуй; но вдруг он захочет сыграть что-нибудь из своих последних! вещей? В доме было только старое пианино Майкла, значит пришлось бы перейти в его кабинет. Лучше Джералд Хэнкс: они с Нестой Горз погрузятся в толкование снов, но от этого общее оживление не пострадает. Значит, если не Гэрдон Минхо пригласить Джералда Хэнкса, он, наверное, свободен, и посадить его между Элисон и Нестой. Она закрыла книжку и, вернувшись на свой ярко-зеленый диван, стала разглядывать Тинг-а-Линга. Выпуклые круглые глаза уставились на нее. Черные, блестящие, очень старые глаза. Флер подумала: "Я не хочу, чтобы Уилфрид ушел". Из всей толпы людей, снующих вокруг нее, ей никто не был нужен. Конечно, надо быть со всеми в прекрасных отношениях, надо быть в прекрасных отношениях с жизнью вообще. Все это ужасно занятно, ужасно необходимо! Только, только... что?
   Голоса! Майкл и Барт идут сюда. Барт приметил насчет Уилфрида. Ужасно наблюдательный "Старый Барт". Ей всегда бывало не по себе в его обществе - он такой живой, непоседливый, но что-то в нем есть установившееся, старинное, что-то общее с Тинг-а-Лингом, что-то поучительное, вечно напоминающее ей о том, что она сама слишком суетна, слишком современна. Он как на привязи: может двигаться только на длину этой старомодной своей цепи; но он невероятно умеет подмечать все. Однако она чувствует, что он восхищается ею, - да, да!
   Ну, как ему понравились карикатуры? Стоит ли Майклу их печатать, и давать ли подписи, или не надо? Не правда ли, этот кубистический набросок "Натюрморт" - карикатура на правительство - немыслимо смешной? Особенно старикан, изображающий премьер-министра! В ответ затрещала быстрая, скачущая речь: сэр Лоренс рассказывал ей о коллекции предвыборных плакатов, собранной его отцом. Лучше бы Барт перестал ей рассказывать о своем отце: он был до того знатный и, наверно, ужасно скучный - в особенности когда отдавал визиты верхом, в брюках со штрипками! Он, и лорд Чарлз Кэрибу, и маркиз Форфар были последними "визитерами" в таком духе. Если бы не это, их забыли бы совершенно. Ей надо еще примерить новое платье и сделать двадцать дел, а в восемь Пятнадцать начинается концерт Гуго. Почему это у людей прошлого поколения всегда столько свободного времени? Она нечаянно посмотрела вниз. Тинг-а-Линг лизал медный пол. Она подняла его: "Нельзя, миленький, фу, гадость! ". Ну вот, чары нарушены. Барт уходит, все еще полный воспоминаний. Она подождала внизу у лестницы, пока Майкл закрыл за Бартом дверь, и полетела наверх. В своей комнате она зажгла все лампы. Тут царил ее собственный стиль - кровать, непохожая на кровать, и всюду зеркала. Ложе Тинг-а-Линга помещалось в углу, откуда он мог видеть целых три своих отражения. Она посадила его, сказав: "Ну, теперь сиди тихо!" Он давно уже относился ко всем остальным собакам в комнате совершенно равнодушно; хотя они были одной с ним породы и в точности той же масти, но у них не было запаха, их языки не умели лизать - нечего было делать с ними - поддельные существа, совершенно бесчувственные.
   Сняв платье, Флер прикинула новое, придерживая его подбородком.
   - Можно тебя поцеловать? - послышался голос, и двойник Майкла вырос за ее собственным изображением в зеркале.
   - Некогда, милый мой мальчик! Помоги мне лучше, - она натянула платье через голову. - Застегни три верхние крючка. Тебе нравится? Ах да, Майкл! Может быть, завтра к обеду придет Гэрдон Минхо - Уилфрид занят. Ты его читал? Садись, расскажи мне о его вещах. Романы, правда? Какого рода?
   - Ну, ему всегда есть что сказать. Хорошо описывает кошек. Конечно, он немного романтик.
   - О-о! Неужели я промахнулась?
   - Ничуть. Наоборот, очень удачно. Беда нашей публики в том, что говорят они очень неплохо, но сказать им нечего. Они не останутся в литературе.
   - А по-моему, они именно потому и останутся. Они не устареют.
   - Не устареют? Как бы не так!
   - Уилфрид останется...
   - Уилфрид? О, у него есть чувства, ненависть, жалость, желания, во всяком случае, иногда появляются; а когда это бывает, он пишет прекрасно. Но обычно он просто пишет ни о чем - как и все остальные.
   Флер поправила платье у выреза.
   - Но, Майкл, если это так, то у себя мы... я встречаюсь совсем не с теми людьми, с которыми стоит.
   Майкл широко улыбнулся.
   - Милое мое дитя! С теми, кто в моде, всегда стоит - встречаться, только надо хорошенько следить и менять их У побыстрее.
   - Но, Майкл, ведь ты не считаешь, что Сибли не переживет себя?
   - Сиб? Конечно нет.
   - Но он так уверен, что все остальные уже отжили свой век или отживают. Ведь у него настоящий критический талант.
   - Если бы я понимал в искусстве не больше Сибли, я бы завтра же ушел из издательства.
   - Ты понимаешь больше, чем Сибли Суон?
   - Ну конечно, я больше понимаю. Вся критика Сиба сводится к высокому мнению о Сибе - и самой обыкновенной нетерпимости ко всем остальным. Он их даже не читает. Прочтет одну книгу каждого автора и говорит: "Ах, этот? Он скучноват", или "он - моралист", или "он сентиментален", "устарел", "плетет чушь", - я сто раз это слышал. Конечно, так он говорит только о живых. С мертвыми авторами он обходится иначе. Он вечно выкапывает и канонизирует какого-нибудь покойника - этим он и прославился. В литературе всегда были такие Сибы. Он яркий пример того, как человек может внушить о себе какое угодно мнение. Но, конечно, в литературе он не останется: он никогда ничего не создал своего - даже по ошибке.
   Флер упустила нить разговора. Да, платье ей очень к лицу - прелестная линия. Можно снять - надо еще написать три письма, прежде чем одеваться.
   Майкл, снова заговорил:
   - Ты послушай меня, Флер. Истинно великие люди не болтают и не толкаются в толпе - они плывут одни в своих лодочках по тихим протокам. Но из протоков выходят потоки! Ого, как я сказал! Прямо - mot! Или не совсем mot?
   - Майкл, ты на моем месте сказал бы Фредерику Уилмеру, что он встретит Губерта Марсленда у меня за завтраком на будущей неделе? Будет это для него приманкой или отпугнет его?
   - Марсленд - милая старая утка, а Уилмер - противный старый гусь; право, не знаю!
   - Ну, будь же серьезен, Майкл, - никогда ты мне не поможешь ничего устроить. Не щекочи мне, пожалуйста, плечи!
   - Дорогая, ей-богу, не знаю. У меня нет, как у тебя, таланта на такие дела. Марсленд рисует ветряные мельницы, скалы и всякие штуки - я сомневаюсь, слышал ля он что-нибудь об искусстве будущего. Он просто уникум в смысле умения держаться далеко от современности. Если ты думаешь, что ему будет приятно встретиться с вертижинистом... [7]
   - Я не спрашиваю тебя, захочется ли ему встретиться с Уилмером; я спросила тебя, захочет ли Уилмер встретиться с ним.
   - Ну, Уилмер только скажет: "Люблю маленькую миссис Монт, уж очень здорово она кормит", и ты действительно хорошо кормишь, детка. А вертижинисту нужно хорошо питаться, иначе у него голова не закружится.
   Перо Флер снова быстро забегало по бумаге - строчки стали чуть неразборчивее. Она пробормотала:
   - По-моему, Уилфрид выручит - ведь тебя не будет.
   Один, два, три, Каких женщин звать?
   - Для художников? Хорошеньких и толстеньких; ума не требуется.
   Флер рассердилась:
   - Где же мне взять толстых? Их теперь и не бывает. - Ее перо бегло застрочило:
   "Милый Уилфрид, в пятницу завтрак: Уилмер, Губерт Марсленд и две женщины. Выручайте!
   Всегда Ваша Флер".
   - Майкл, у тебя подбородок - как сапожная щетка!
   - Прости, маленькая; у тебя слишком нежные плечи. Барт сегодня дал Уилфриду замечательный совет, когда мы шли сюда.
   Флер перестала писать.
   - Да?
   - Напомнил ему, что состояние влюбленности здорово вдохновляет поэтов...
   - По какому же это поводу?
   - Уилфрид жаловался, что у него стихи что-то не выходят.
   - Какая чепуха! Его последние вещи лучше всего.
   - Да, я тоже так считаю. А может быть, он уже предвосхитил совет? Ты не знаешь, а?
   Флер взглянула через плечо ему в лицо. Нет, такое же, как всегда, открытое, добродушное, слегка похожее на лицо фавна: чуть торчащие уши, подвижные губы и ноздри.
   Она медленно проговорила:
   - Если ты ничего не знаешь, то никто не знает.
   Какое-то сопенье помешало Майклу ответить. Тинг-аЛинг, длинный, низенький, немного приподнятый с обоих концов, стоял между ними, задрав свою черную мордочку. "Родословная у меня длинная, - казалось, говорил он, - да вот ноги короткие; как же быть?"
   III
   МУЗЫКА
   Следуя великому руководящему правилу. Флер и Майкл пошли на концерт Гуго Солстиса не для того, чтобы испытать удовольствие, а потому, что были знакомы с композитором. Кроме того, они чувствовали, что Солстис, англичанин русско-голландского происхождения, - один из тех, кто возрождает английскую музыку, великодушно освобождая ее от мелодии и ритма и щедро наделяя литературными и математическими достоинствами. Побывав на концерте музыкантов этой школы, невозможно было не сказать, уходя: "Очень занятно!" И спать под такую обновленную английскую музыку было тоже невозможно. Флер, любившая поспать, даже и не пыталась. Майкл попробовал и потом жаловался, что это все равно, что спать на Льежском вокзале. В этот вечер они занимали у прохода в первом ряду амфитеатра те места, на которые у Флер была своего рода естественная монополия. Видя ее здесь, Гуго и прочие могли убедиться, что и она принимает участие в английском возрождении. И отсюда легко было ускользнуть в фойе и обменяться словом "занятно!" с какими-нибудь знатоками, украшенными бачками; или, вытянув папироску из маленького золотого портсигара - свадебный подарок кузины Имоджин Кардиган, - отдохнуть за двумя-тремя затяжками. Говоря совершенно честно, Флер обладала врожденным чувством ритма, и ей было очень не по себе во время этих бесконечных "занятных" пассажей, явно изобличавших все перипетии тернистого пути композитора. Она втайне любила мелодию, и невозможность сознаться в этом, не выпустив из рук Солстиса, Баффа, Бэрдигэла, Мак-Льюиса, Клорейна и других обновителей английской музыки, иногда требовала предельного напряжения всех спартанских сторон ее натуры. Даже Майклу она не решалась "исповедаться", и ей становилось труднее, когда он, с присущим ему непочтением к авторитету, еще усилившимся от жизни в окопах и работы в издательстве, бормотал вполголоса: "Боже, ну и заверчено!" или: "Эк его разбирает!" А ведь она знала, что Майкл гораздо лучше ее переносит эту музыку, потому что у него больше склонности к литературе и меньше танцевального зуда в пальцах ног.
   Первая тема нового произведения Солстиса "Пьемонтская фантасмагория" - ради него они, собственно, и пришли - началась рядом тягучих аккордов.
   - Вот это да! - прошептал Майкл ей на ухо. - Мебель двигают, штуки три разом, по паркетному полу!
   Невольная улыбка Флер выдала тайну, почему брак не стал для нее невыносимым. В конце концов Майкл все-таки прелесть! Обожание и живость, остроумие и преданность - такое сочетание трогало и задевало даже сердце, которое принадлежало другому, прежде чем было отдано ему. "Трогательность" без "задевания" была бы скучной; "задевание" без "трогательности" раздражало бы. В эту минуту он был особенно привлекателен. Положив руки на колени, с остекленелыми от сочувствия к Гуго глазами, навострив уши и втайне подсмеиваясь, он слушал вступление с таким видом, что Флер просто восхищалась им. Музыка, очевидно, будет "занятной", и Флер погрузилась в состояние поверхностной наблюдательности и внутренней сосредоточенности, ставшее столь обычным для нее в последнее время. Вон сидит Л. С. Д. - знаменитый драматург; она с ним незнакома - пока еще. Вид у него довольно страшный, уж очень торчат кверху волосы. Флер представила себе, как он стоит на медном полу перед одной из ее китайских картин. А вот - да, конечно! Гэрдон Минхо! Только подумать, что он пришел слушать эту новую музыку! Профиль у него совершенно римский - аврелианского периода! Она оторвалась от созерцания этой древности приятным чувством, что завтра он, быть может, попадет ее коллекцию, и стала рассматривать по очереди всех присутствующих - ей не хотелось пропустить кого-нибудь нужного.
   "Мебель" внезапно остановилась.
   - Занятно! - произнес голос у плеча Флер.
   Обри Грин! Весь нереальный, словно пронизанный лунным светом, - шелковистые светлые волосы, гладко зачесанные назад, и зеленоватые глаза; когда он улыбался, ей всегда казалось, что он ее "разыгрывает". Но ведь он в конце концов карикатурист!
   - Да, занятно!
   Он ускользнул. Мог бы остаться еще минутку - все равно никто не успеет подойти до исполнения песен Бэрдигэла. Вот уже выходит певец - Чарлз Паулз. Какой он толстый и решительный и как тащит маленького Бэрдигэла к роялю!
   Прелестный аккомпанемент - журчащий, мелодичный!
   Толстый решительный мужчина запел. Как не похоже на аккомпанемент! Мелодия, казалось, состояла из одних фальшивых нот и с математической точностью отнимала у Флер всякую возможность испытывать удовольствие.
   Бэрдигэл, очевидно, писал, больше всего на свете боясь, что его вещь кто-нибудь назовет "певучей". Певучей! Флер понимала, насколько это слово заразительно. Оно обойдет всех, как корь, и Бэрдигэл будет изничтожен. Бедный Бэрдигэл! Конечно, песни вышли занятные. Только, как говорит Майкл: "Господи, что же это?"
   Три песни! Паулз изумителен - честно работает. Ни единой ноты не взял так, чтобы было похоже на музыку! Мысли Флер вернулись к Уилфриду. Только за ним, из всех молодых поэтов, признавалось право о чем-то говорить всерьез. Это создавало ему особое положение - он как бы исходил от жизни, а не от литературы. Кроме того, он выдвинулся на войне, был сыном лорда Мэллиона, вероятно, получит Мерсеровскую премию за "Медяки". Если Уилфрид бросит ее, то упадет звезда с сияющего над ее медным полом неба. Он не имеет права так уходить от нее. Он должен научиться сдерживаться не думать так физиологически. Нет! Нельзя упускать Уилфрида; но и нельзя опять вводить в свою жизнь слезы, душераздирающие страсти, безвыходное положение, раскаяние. Она уже раз испытала все это: заглушенная тоска до сих пор служила предостережением.
   Бэрдигэл раскланивался. Майкл сказал: "Выйдем покурить. Дальше - скучища!" А, Бетховен! Бедный старик Бетховен! Так устарел - даже приятно его послушать!
   В коридорах и буфете только и было разговоров, что о возрождении. Юноши и молодые дамы с живыми лицами и растрепанными волосами обменивались словом "занятно! ". Более солидные мужчины, похожие на отставных матадоров, загораживали все проходы, флер и Майкл прошли подальше и, став у стены, закурили. Флер очень осторожно курила свою крохотную папироску в малюсеньком янтарном мундштуке. Она как будто больше любовалась синеватым дымком, чем действительно курила; приходилось считаться не только с этой толпой: никогда не знаешь, с кем встретишься! Например, круг, где вращалась Элисон Черрел, - политико-литературный, все люди с широкими взглядами, но, как всегда говорит Майкл, "уверенные, что они единственные люди в мире; посмотри только, как они пишут мемуары друг о друге". Флер чувствовала, что этим людям может не понравиться, если женщины курят в общественных местах. Осторожно присоединяясь к иконоборца, Флер никогда не забывала, что принадлежит по крайней мере двум мирам. Наблюдая все, что происходило вокруг нее, она вдруг заметила у стены человека, спрятавшего лицо за программой. "Уилфрид, - подумала она, - и притворяется, что не видит меня!" Обиженная, как ребенок, у которого отняли игрушку, она сказала:
   - Вон Уилфрид, приведи его сюда, Майкл!
   Майкл подошел и коснулся рукава своего друга. Показалось нахмуренное лицо Дезерта. Флер видела, как он пожал плечами, повернулся и смешался с толпой. Майкл вернулся к ней.
   - Уилфрид здорово не в духе, говорит, что сегодня не годен для человеческого общества. Чудак!
   До чего мужчины тупы! Оттого, что Уилфрид - его приятель, Майкл ничего не замечает; и счастье, что это так. Значит, Уилфрид действительно решил ее избегать. Ладно, посмотрим! И она сказала:
   - Я устала, Майкл, поедем домой.
   Он взял ее под руку.
   - Бедняжка моя! Ну, пошли!
   На минуту они задержались у двери, которую забыли закрыть, и смотрели, как Вуман, дирижер, изогнулся перед оркестром.
   - Посмотри на него - настоящее чучело, вывешенное из окна: руки и ноги болтаются, точно набиты опилками. А погляди на Фрапку с ее роялем мрачный союз!
   Послышался странный звук.
   - Ей-богу, мелодия! - сказал Майкл.
   Капельдинер прошептал ему на ухо: "Позвольте, сэр, я закрываю двери". Флер мельком заметила знаменитого драматурга Л. С. Д., сидевшего с закрытыми глазами, так же прямо, как торчали его волосы. Дверь закрылась они остались в фойе.
   - Подожди здесь, дорогая, я раздобуду рикшу.
   Флер спрятала подбородок в мех. С востока дул холодный ветер.
   За спиной раздался голос:
   - Ну, Флер, ехать мне на Восток?
   Уилфрид! Воротник поднят до ушей, папироска во рту, руки в карманах, пожирает ее глазами.
   - Вы глупый мальчик, Уилфрид!
   - Думайте, что хотите. Ехать мне на Восток?
   - Нет. В воскресенье утром - в одиннадцать часов, в галерее Тэйт. Мы поговорим.
   - Convenu! [8]
   И ушел.
   Оставшись внезапно одна, Флер вдруг словно впервые досмотрела в лицо действительности. Неужели ей не справиться с Уилфридом? Подъехал автомобиль. Майкл кивнул ей. Флер села в машину.
   Проезжая мимо заманчиво освещенного оазиса, где молодые дамы демонстрировали любопытным лондонцам последнее слово парижских дезабилье. Флер почувствовала, что Майкл наклонился к ней. Если она намерена сохранить Уилфрида, надо быть поласковей с Майклом. Но только:
   - Не надо целовать меня посреди Пикадилли, Майкл.
   - Прости, маленькая. Конечно, это преждевременно: я собирался тебя поцеловать только у Партенеума!
   Флер вспомнила, как он спал на диване в испанской гостинице в первые две недели их медового месяца; как он всегда настаивал, чтобы она не тратила на него ни пенни, а сам дарил ей все, что хотел, хотя у нее было три тысячи годового дохода, а у него только тысяча двести фунтов; как он беспокоился, когда у нее бывал насморк, и как он всегда приходил вовремя к чаю. Да, Майкл - прелесть. Но разобьется ли ее сердце, если он завтра уедет на Восток или на Запад?
   Прижимаясь к нему, она сама удивлялась своему цинизму.
   В передней она нашла телефонограмму: "Пожалуйста, передайте миссис Монт, что я заполучила мистера Гэрдина Миннер. Леди Элисон".
   Как приятно! Подлинная древность! Флер зажгла свет и на минуту остановилась, любуясь своей комнатой. Действительно мило! Негромкое сопенье послышалось из угла. Тинг-а-Линг" рыжий на черной подушке, лежал, словно китайский лев в миниатюре, чистый, далекий от всего, только что вернувшийся с вечерней прогулки вдоль ограды сквера.
   - Я тебя вижу, - сказала Флер.
   Тинг-а-Линг не пошевельнулся. Его круглые черные глаза следили, как раздевалась хозяйка. Когда она вернулась из ванной, он лежал, свернувшись клубком. "Странно! - подумала Флер, - откуда он знает, что Майкл не придет?" И, скользнув Б теплую постель, она тоже свернулась клубком и заснула.
   Но среди ночи она почему-то проснулась. Зов - долгий, странный, протяжный - откуда-то с реки, из трущоб позади сквера, - и воспоминание острое, болезненное - медовый месяц, Гренада - крыши внизу, - чернь, слоновая кость, золото, - оклик сторожа под окном, - строки в письме Джона:
   Голос, в ночи звенящий, в сонном и старом испанском
   Городе, потемневшем в свете бледнеющих звезд.
   Что говорит голос - долгий, звонко-тоскливый?
   Просто ли сторож кличет, верный покой суля?
   Просто ли путника песня к лунным лучам летит?
   Нет! Влюбленное сердце плачет, лишенное счастья,
   Просто зовет: "Когда?"
   Голос - а может быть, ей приснилось? Джон, Уилфрид, Майкл! Стоит ли иметь сердце!
   IV
   ОБЕД
   Леди Элисон Черрел, урожденная Хитфилд, дочь первого графа Кемдена и жена королевского адвоката Лайонеля Черрела, еще не старого человека, приходившегося Майклу дядей, была очаровательной женщиной, воспитанной в той среде, которую принято считать центром общества. Это была группа людей неглупых, энергичных, с большим вкусом и большими деньгами. "Голубая кровь" их предков определяла их политические связи, но они держались в стороне от "Шутников" и прочих скучных мест, посещаемых представителями привилегированной касты. Эти люди - веселые, обаятельные, непринужденные - были, по мнению Майкла, "снобы, дружочек, и в эстетическом и в умственном отношении, только они никогда этого не замечают. Они считают себя гвоздем мироздания, всегда оживлены, здоровы, современны, хорошо воспитаны, умны, Они просто не могут вообразить равных себе. Но, понимаешь, воображение у них не такое уж богатое. Вся их творческая энергия уместится в пинтовой кружке. Взять хотя бы их книги - всегда они пишут о чем-то: о философии, спиритизме, поэзии, рыбной ловле, о себе самих; даже писать сонеты они перестают еще в юности, до двадцати пяти лет. Они знают все - кроме людей, не принадлежащих к их кругу. Да, они, конечно, работают, они хозяева, и как же иначе: ведь таких умных, таких энергичных и культурных людей нигде не найти. Но эта работа сводится к топтанию на одном месте в своем несчастном замкнутом кругу. Для них он - весь мир; могло быть и хуже! Они создали свой собственный золотой век, только война его малость подпортила".
   Элисон Черрел, всецело связанная с этим миром, таким остроумно-задушевным, веселым, непринужденным и уютным, жила в двух шагах от Флер, в особняке, который был по архитектуре приятнее многих лондонских особняков. В сорок лет, имея троих детей, она сохранила свою незаурядную красоту, слегка поблекшую от усиленной умственной и физической деятельности. Как человек увлекающийся, она любила Майкла, несмотря на его чудаческие выпады, так что его матримониальная авантюра сразу заинтересовала ее. Флер была изящна, обладала живым природным умом - новой племянницей безусловно стоило заняться. Но несмотря на то, что Флер была податлива и умела приспособляться к людям, она мало поддалась обработке; она продолжала задевать любопытство леди Элисон, которая привыкла к тесному кружку избранных и испытывала какое-то острое чувство, сталкиваясь с новым поколением на медном полу в гостиной Флер. Там она встречала полную непочтительность ко всему на свете, которая, если не принимать ее всерьез, очень будоражила ее мысли. В этой гостиной она чувствовала себя почти что отсталой. Это было даже пикантно.
   Приняв от Флер по телефону заказ на Гэрдона Минхо, леди Элисон сразу позвонила писателю. Она была с ним знакома - правда, не очень близко. Никто не был с ним близко знаком. Он был всегда любезен, вежлив, молчалив, немного скучноват и серьезен. Но он обладал обезоруживающей улыбкой - иногда иронической, иногда дружелюбной. Его книги были то едкими, то сентиментальными. Считалось хорошим тоном бранить его и за то и за другое - и все-таки он продолжал существовать.
   Леди Элисон позвонила ему: не придет ли он завтра на обед к ее племяннику, Майклу Монту, познакомиться с молодым поколением?