- Ну, а тебе что нужно? - Как это животное смотрит на него своими пуговицами для башмаков! - На, - сказал он, протягивая собаке соленую миндалину, - не ешь их, верно?
   Но Тинг-а-Линг съел.
   - Он просто обожает миндаль, папочка. Правда, мой миленький?
   Тинг-а-Линг поднял глаза на Сомса, и у того появилось странное ощущение. "По-моему, этот звереныш меня любит, - подумал он, - всегда на меня смотрит". Он дотронулся до носа Тинга концом пальца. Тинг-а-Линг слегка лизнул палец своим загнутым черноватым язычком.
   - Бедняга! - непроизвольно сорвалось у Сомса, и он обернулся к "Старому Монту".
   - Забудьте, что я говорил.
   - Дорогой мой Форсайт, а что, собственно, вы сказали?
   Господи помилуй! И он сидит в правлении рядом с таким человеком! Что заставило его принять этот пост - один бог знает, - ни деньги, ни лишние заботы ему не были нужны. Как только он стал одним из директоров, вся его родня - Уинифрид и другие - стала покупать акции, чтобы заработать на подоходный налог: семь процентов с привилегированных акций, девять процентов с обычных, вместо тех верных пяти процентов, которыми им следовало бы довольствоваться. Вот так всегда: он не может сделать ни шагу, чтобы за ним не увязались люди. Ведь он был всегда таким верным, таким прекрасным советником в путаных денежных делах. И теперь, в его годы, такое беспокойство! В поисках утешения его глаза остановились на опале у шеи Флер - красивая вещь, красивая шея! Да! У нее совсем счастливый вид - забыла свое несчастное увлечение, - как-никак, два года прошло. За одно это стоит благодарить судьбу. Теперь ей нужен ребенок, чтобы сделать ее устойчивее во всей этой модной суете среди грошовых писак, художников и музыкантов. Распущенная публика. Впрочем, у Флер умная головка. Если у нее будет ребенок, надо будет положить на ее имя еще двадцать тысяч. У ее матери одно достоинство: в денежных делах очень аккуратна, - хорошая французская черта. И Флер, насколько ему известно, тоже знает цену деньгам. Что такое? До его слуха долетело слово "Гойя". Выходит новая его биография? Гм... Это подтвердило медленно крепнущее в нем убеждение, что Гойя снова на вершине славы.
   - Пожалуй, расстанусь с этой вещью, - сказал он, указывая на картину. - Тут сейчас есть один аргентинец.
   - Продать вашего Гойю, сэр? - удивился Майкл. - Вы только подумайте, как все сейчас завидуют вам.
   - За всем не угнаться, - сказал Сомс.
   - Репродукция, которую мы сделали для новой биографии, вышла изумительно. "Собственность Сомса Форсайта, эсквайра". Дайте нам сначала хоть выпустить книгу, сэр.
   - Тень или сущность, а? Форсайт? Узколобый баронетишка - насмехается он, что ли?
   - У меня нет родового поместья, - сказал он.
   - Зато у нас есть, сэр, - ввернул Майкл. - Вы могли бы завещать картину Флер.
   - Посмотрим, заслужит ли она, - сказал Сомс. И посмотрел на дочь.
   Флер редко краснела: она просто взяла Тинг-а-Линга на руки и встала из-за испанского стола. Майкл пошел за ней.
   - Кофе в комнате рядом, - сказал он.
   "Старый Форсайт" и "Старый Монт" встали, вытирая усы.
   VII
   "СТАРЫЙ МОНТ" И "СТАРЫЙ ФОРСАЙТ"
   Контора ОГС находилась недалеко от Геральдического управления. Сомс, знавший, что "три червленые пряжки на черном поле вправо" и "натурального цвета фазан" за немалую мзду были получены его дядей Суизином в шестидесятых годах прошлого века, всегда презрительно отзывался об этом учреждении, пока, примерно с год назад, его не поразила фамилия Голдинг, попавшаяся ему в книге, которую он рассеянно просматривал в "Клубе знатоков". Автор пытался доказать, что Шекспир в действительности был Эдуард де Вир, граф Оксфорд. Мать графа была урожденная Голдинг, и мать Сомса - тоже! Совпадение поразило его; и он стал читать дальше. Он отложил книгу, не уверенный в правильности ее основных выводов, но у него определенно зародилось любопытство: не приходится ли он родственником Шекспиру? Даже если считать, что граф не был поэтом, все же Сомс чувствовал, что такое родство только почетно, хотя, насколько ему удалось выяснить, граф Оксфорд был темной личностью. Когда Сомс попал в правление ОГС и раз в две недели, по вторникам, стал проходить мимо этого учреждения, он думал: "Денег я на это тратить не стану, но как-нибудь загляну сюда". А когда заглянул, сам удивился, насколько это его захватило. Проследить родословную матери оказалось чемто вроде уголовного расследования: почти так же запутано и совершенно так же дорого. С форсайтским упорством он не мог уже остановиться в своих поисках матери Шекспира де Вир, даже если бы она оказалась только дальней родней. К несчастью, он никак не мог проникнуть дальше некоего Уильяма Гоулдинга, времен Оливера Кромвеля, по роду занятий "ингерера". Сомс даже боялся разузнать, какая это, в сущности, была профессия. Надо было раскопать еще четыре поколения - и он тратил все больше денег и все больше терял надежду что-нибудь получить за них. Вот почему во вторник, после завтрака у Флер, он по дороге в правление так косо смотрел на старое здание. Еще две бессонные ночи до того взвинтили его, что он решил больше не скрывать своих подозрений и выяснить, как обстоят дела в ОГС. И неожиданное напоминание о том, что он тратит деньги как попало, когда в будущем, пусть отдаленном, придется, чего доброго, выполнять финансовые обязательства, совершенно натянуло его и без того напряженные нервы. Отказавшись от лифта и медленно подымаясь на второй этаж, он снова перебирал всех членов правления. Старого лорда Фонтенон держали там, конечно, только ради имени; он редко посещал заседания и был, как теперь говорили... мм-м... "пустым местом". Председатель сэр Льюк Шерман, казалось, всегда старался только о том, чтобы его не приняли за еврея. Нос у него был прямой, но веки внушали подозрение. Его фамилия была безукоризненна, зато имя - сомнительно; голосу он придавал нарочитую грубоватость, зато его платье имело подозрительную склонность к блеску. А в общем это был человек, о котором, как чувствовал Сомс, нельзя было сказать, несмотря на весь его ум, что он относится к делу вполне серьезно. Что касается "Старого Монта" - ну, какая польза правлению от девятого баронета? Хью Мэйрик, королевский адвокат - последний из троицы, которая "вместе училась", - был безусловно на месте в суде, но заниматься делами не имел ни времени, ни склонности. Оставался этот обращенный квакер, старый Кэтберт Мозергилл, чья фамилия в течение прошлого столетия стала нарицательной для обозначения честности и успеха в делах, так что до сих пор Моэергиллов выбирали почти автоматически во все правления. Это был глуховатый, приятный, чистенький старичок, необычайно кроткий - и ничего больше. Абсолютно честная публика, несомненно, но совершенно поверхностная. Никто из них по-настоящему не интересуется делом. И все они в руках у Элдерсона; кроме Шермана, пожалуй, да и тот ненадежен! А сам Элдерсон - умница, артист в своем роде; с самого начала был директором-распорядителем и знает дело до мельчайших подробностей. Да! В этом все горе! Он завоевал себе престиж своими знаниями, годами успеха; все заискивают перед ним и не удивительно! Плохо то, что такой человек никогда не признается в своей ошибке, потому что это разрушило бы представление о его непогрешимости. Сомс считал себя достаточно непогрешимым, чтобы знать, как неприятно в чем бы то ни было признаваться. Десять месяцев назад, когда он вступал в правление, все, казалось, шло полным ходом: на бирже падение цен достигло предела - по крайней мере все так считали - и поэтому гарантийное страхование заграничных контрактов, предложенное Элдерсоном с год назад, представлялось всем, при некотором подъеме на бирже, самой блестящей из всех возможностей. И теперь, через год. Сомс смутно подозревал, что никто не знает в точности, как обстоят дела, - а до общего собрания осталось только шесть недель! Пожалуй, даже Элдерсон ничего не знает, а если и знает, то упорно держит про себя те сведения, которые по праву принадлежат всему директорату.
   Сомс вошел в кабинет правления без улыбки. Все налицо, даже лорд Фонтенон и "Старый Монт", - ага, отказался от своей охоты! Сомс сел поодаль, в кресло у камина. Глядя на Элдерсона, он внезапно совершенно отчетливо понял всю прочность положения Элдерсона и всю непрочность ОГС. При неустойчивости валюты они никак не могут точно установить своих обязательств - они просто играют вслепую. Слушая протокол предыдущего заседания и очередные дела, подперев подбородок рукой, Сомс переводил глаза с одного на другого - старый Мозергилл, Элдерсон, Монт напротив, Шерман на месте председателя, Фонтеной, спиной к нему Мэйрик - решающее заседание правления в этом году. Он не может, не должен ставить себя в ложное положение. Он не имеет права впервые встретиться с держателями акций, не запасшись точными сведениями о положении дел. Он снова взглянул на Элдерсона - приторная физиономия, лысая голова, как у Юлия Цезаря; ничего такого, что внушало бы излишний оптимизм или излишнее недоверие, - пожалуй, даже слегка похож на старого дядю Николаев Форсайта, чьи дела всегда служили примером позапрошлому поколению. Когда директор-распорядитель окончил свой доклад. Сомс уставился на розовое лицо сонного старого Мозергилла и сказал:
   - Я считаю, что этот отчет неточно освещает наше положение. Я считаю нужным собрать правление через неделю, господин председатель, и в течение этой недели каждого члена правления необходимо снабдить точными сведениями об иностранных контрактах, которые не истекают в текущем финансовом году. Я заметил, что все они попали под общую рубрику обязательств. Меня это не удовлетворяет. Они должны быть выделены совершенно особо. - И, переведя взгляд мимо Элдерсона прямо на лицо "Старого Монта", он продолжал: - Если в будущем году положение на континенте не изменится к лучшему - в чей я сильно сомневаюсь, - я вполне готов ожидать, что эти сделки приведут нас в тупик.
   Шарканье подошв, движение ног, откашливание, какими обычно выражается смутное чувство обиды, встретили слова "в тупик", и Сомс почувствовал что-то вроде удовлетворения. Он встряхнул их сонное благодушие, заставил их испытать те опасения, от которых сам так страдал в последнее время.
   - Мы всегда все наши обязательства рассматриваем под общей рубрикой, мистер Форсайт.
   Какой наивный тип!
   - И, по-моему, напрасно. Страхование иностранных контрактов - дело новое. И если я верно, понимаю вас, то нам, вместо того чтобы выплачивать дивиденды, надо отложить прибыли этого года на случай убытков в будущем году.
   Снова движение и шарканье.
   - Дорогой сэр, это абсурдно!
   Бульдог, сидевший в Сомсе, зарычал.
   - Вы так думаете! - сказал он. - Получу я эти сведения или нет?
   - Разумеется, правление может получить все сведения, какие пожелает. Но разрешите мне заметить по общему вопросу, что тут может идти речь только об оценке обязательств. А мы всегда были весьма осторожны в наших оценках.
   - Тут возможны разные мнения, - сказал Сомс, - и мне кажется, важнее всего узнать мнение директоров, после того как они тщательно обсудят цифровые данные.
   Заговорил "Старый Монт":
   - Дорогой мой Форсайт, подробный разбор каждого контракта отнял бы у нас целую неделю и ничего бы не дал; мы можем только обсудить итоги.
   - Из этих отчетов, - сказал Сомс, - нам не видно соотношение - в какой именно степени мы рискуем при страховании заграничных и отечественных контрактов; а при нынешнем положении вещей это очень важно.
   Заговорил председатель:
   - Вероятно, это не встретит препятствии, "Улдерсон! Но во всяком случае, мистер Форсайт, нельзя же в этом году лишать людей дивидендов в предвидении неудач, которых как мы надеемся, не будет.
   - Не знаю - сказал Сомс. - Мы собрались здесь, чтобы выработать план действий согласно здравому смыслу, и мы должны иметь полнейшую возможность это сделать. Это мой главный довод. Мы недостаточно информированы.
   "Наивный тип" заговорил снова:
   - Мистер Форсайт как будто высказывает недостаток доверия по отношению к руководству?
   Ага, как будто берет быка за рога!
   - Получу я эти сведения?
   Голос старенького Мозергилла уютно заворковал в тишине:
   - Заседание, конечно, можно бы отложить, господин председатель. Я сам мог бы приехать в крайнем случае. Может быть, мы все могли бы присутствовать. Конечно, времена нынче очень необычные - мы не должны рисковать без особой необходимости. Практика иностранных контрактов - вещь для нас, без сомнения, несколько новая. Пока что у нас нет оснований жаловаться на результаты. И право же, мы все с величайшим Доверием относимся к нашему директору-распорядителю. И все-таки, раз мистер Форсайт требует этой информации, надо бы нам, по моему мнению, получить ее. Как вы полагаете, милорд?
   - Я не могу прийти на следующей неделе. Согласен с председателем, что совершенно излишне отказываться от дивидендов в этом году. Зачем подымать тревогу, пока нет оснований? Когда будет опубликован отчет, Элдерсон?
   - Если все пойдет нормально, то в конце недели.
   - Сейчас не нормальное время, - сказал Сомс. - Короче говоря, если я не получу точной информации, я буду вынужден подать в отставку.
   Он прекрасно видел, что они думают: "Новичок - и подымает такой шум!" Они охотно приняли бы его отставку - хотя это было бы не совсем удобно перед общим собранием, если только они не смогут сослаться на "болезнь его жены" или на другую уважительную причину; а уж он постарается не дать им такой возможности!
   Председатель холодно сказал:
   - Хорошо, отложим заседание правления до следующего вторника; вы сможете представить нам эти данные, Элдерсон?
   - Конечно!
   В голове у Сомса мелькнуло: "Надо бы потребовать ревизии". Но он поглядел кругом. Пожалуй, не стоит заходить слишком далеко, раз он собирается остаться в правлении; а желания уйти у него нет - в конце концов это прекрасное место - и тысяча в год! Да. Не надо перегибать палку!
   Уходя, Сомс чувствовал, что его триумф сомнителен; он был даже не совсем уверен - принес ли он какую-нибудь пользу. Его выступление только сплотило всех, кто "вместе учился", вокруг Элдерсона. Шаткость его позиции заключалась в том, что ему не на что было сослаться, кроме какого-то внутреннего беспокойства, которое при ближайшем рассмотрении просто оказывалось желанием активнее участвовать в деле, а между тем, двух директоров-распорядителей быть не может - и своему директору надо верить.
   Голос за его спиной застрекотал:
   - Ну, Форсайт, вы нас прямо поразили вашим ультиматумом. Первый раз на моей памяти в правлении случается такая вещь.
   - Сонное царство, - сказал Сомс.
   - Да, я там обычно дремлю. Там всегда к концу такая духота. Лучше бы я поехал на охоту. Даже в такое время года это приятное занятие.
   Неисправимо легкомыслен этот болтун баронет!
   - Кстати, Форсайт, я давно хотел вам сказать. Это современное нежелание иметь детей и всякие эти штуки начинают внушать беспокойство. Мы не королевская фамилия, но не согласны ли вы, что пора позаботиться о наследнике?
   Сомс был согласен, но не желал говорить на такую щекотливую тему в связи со своей дочерью.
   - Времени еще много, - пробормотал он.
   - Не нравится мне эта собачка, Форсайт.
   Сомс удивленно посмотрел на него.
   - Собака? - сказал он. - А какое она имеет отношение?
   - Я считаю, что сначала нужен ребенок, а потом уже собака. Собаки и поэты отвлекают внимание молодых женщин. У моей бабушки к двадцати семи годам было пятеро детей. Она была урожденная Монтжой. Удивительно плодовитая семья! Вы их помните? Семь сестер Монтжой, все красавицы. У старика Монтжоя было сорок семь дней. Теперь этого не бывает, Форсайт!
   - Страна и так перенаселена, - угрюмо сказал Сомс.
   - Не той породой, какой нужно. Надо бы их поменьше, а наших - побольше. Это стоило бы ввести законодательным путем.
   - Поговорите с вашим сыном!
   - О, да ведь они, знаете ли, считают нас ископаемыми.
   Если бы мы могли хоть указать им смысл жизни. Но это трудно, Форсайт, очень трудно!
   - У них есть все, что им нужно, - сказал Сомс.
   - Недостаточно, дорогой мой Форсайт, недостаточно. - Мировая конъюнктура действует на нервы молодежи. Англии - крышка, говорят они, и Европе - крышка. Раю тоже крышка, и аду - тоже. Нет будущего ни в чем, Нет воздуха. А размножаться в воздухе нельзя... во всякой случае, я сомневаюсь в этом - трудности возникают нем.
   Сомс фыркнул.
   - Если бы только журналистам заткнуть глотки" - сказал он. В последнее время, когда в газетах перестали писать каждый день про всякие страхи, Сомс снова испытывал здоровое форсайтское чувство безопасности. Надо нам только держаться подальше от Европы, - добавил он.
   - Держаться подальше и не дать вышибить себя с ринга! Форсайт, мне кажется, вы нашли правильный путь! Быть в хороших отношениях со Скандинавией, Голландия Испанией, Италией. Турцией - со всеми окраинными странами, куда мы можем пройти морем. А остальные нанесут свой жребий. Это мысль!..
   Как этот человек трещит!
   - Я не политик, - сказал Сомс.
   - Держаться на ринге! Новая формула! Мы к этому бессознательно и шли. А что касается торговли - говорю, что мы не можем жить, не торгуя с той или другой страной, - это чепуха, дорогой мой Форсайт. Мир велик - отлично можем!
   - Ничего в этом не понимаю, - сказал Сомс - Я только знаю, что нам надо прекратить страхование этих иностранных контрактов.
   - А почему не ограничить его странами, которые тоже борются на ринге? Вместо "равновесия сил" - "держать на ринге"! Право же, это гениальная мысль!
   Сомс, обвиненный в гениальности, поспешно перебил:
   - Я вас тут покину - я иду к дочери!
   - А-а! Я иду к сыну. Посмотрите на этих несчастных!
   По набережной у Блэкфрайерского моста уныло плелась группа безработных с кружками для пожертвований.
   - Революция в зачатке! Вот о чем, к сожалению, всегда забывают, Форсайт!
   - О чем именно? - мрачно спросил Сомс.
   Неужели этот тип будет трещать всю дорогу до дома Флер?
   - Вымойте рабочий класс, оденьте его в чистое, красивое платье, научите их говорить, как мы с вами, - и классовое сознание у них исчезнет. Все дело в ощущениях. Разве вы не предпочли бы жить в одной комнате с чистым, аккуратно одетым слесарем, чем с разбогатевшим выскочкой, который говорит с вульгарным акцентом и распространяет аромат опопанакса? Конечно предпочли бы!
   - Не пробовал, не знаю, - сказал Сомс.
   - Вы прагматик! Но поверьте мне. Форсайт, если бы рабочий класс больше думал о мытье и хорошем английском выговоре вместо всякой там политической и экономической ерунды, равенство установилось бы в два счета!
   - Мне не нужно равенство, - сказал Сомс, беря билет до Вестминстера.
   "Трескотня" преследовала его, даже когда он спускался к поезду подземки.
   - Эстетическое равенство, Форсайт, если бы оно у нас было, устранило бы потребность во всяком другом равенстве. Вы видели когда-нибудь нуждающегося профессора, который хотел бы стать королем?
   - Нет, - сказал Сомс, разворачивая газету.
   VIII
   БИКЕТ
   Веселая беззаботность Майкла Монта, словно блестящая полировка, скрывала, насколько углубился его характер за два года оседлости и постоянства. Ему приходилось думать о других. И его время было занято. Зная с самого начала, что Флер только снизошла к нему, целиком принимая полуправильную поговорку: "Ny a toujour's un qui baise, et 1'autre qui tend la joue" [10], он проявил необычайные качества в налаживании семейных отношений. Однако в своей общественной и издательской работе он никак не мог установить равновесия. Человеческие отношения он всегда считал выше денежных. Все же у Дэнби и Уинтера с ним вполне ладили, и фирма даже не проявляла признаков банкротства, которое ей предсказал Сомс, когда услышал от зятя, по какому принципу тот собирается вести дело. Но и в издательском деле, как и на всех прочих жизненных путях, Майкл не находил возможным строго следовать определенным принципам. Слишком много факторов попадало в поле его деятельности - факторов из мира людей, растений, минералов.
   В тот самый вторник, днем, после долгой возни с ценностями растительного мира - с расценками бумаги и полотна, - Майкл, насторожив свои заостренные уши, слушал жалобы упаковщика, пойманного с пятью экземплярами "Медяков" в кармане пальто, положенных им туда с явным намерением реализовать их в свою пользу.
   Мистер Дэнби велел ему "выкатываться". Он и не отрицает, что собирался продать книги, - а что бы сделал мистер Монт на его месте? За квартиру он задолжал, а жена нуждается в питании после воспаления легких, очень нуждается!
   "Ах, черт! - подумал Майкл. - Да я бы стащил целый тираж, если б Флер нужно было питаться после воспаления легких!"
   - Не могу же я прожить на одно жалованье при теперешних ценах, не могу, мистер Монт, честное слово.
   Майкл повернулся к нему:
   - Но послушайте, Бикет, если мы вам позволим таскать книжки, все упаковщики начнут таскать. А что тогда станется с Дэнби и Уинтером? Вылетят в трубу. А если они вылетят в трубу, куда вы все вылетите? На улицу. Так лучше пусть один из вас вылетит на улицу, чем все, не так ли?
   - Да, сэр, я понимаю вас, все это - истинная правда. Но правдой не проживешь, всякая мелочь выбьет из колеи, когда сидишь без хлеба. Попросите мистера Дэнби еще раз испытать меня.
   - Мистер Дэнби всегда говорит, что работа упаковщика требует особого доверия, потому что почти невозможно за вами углядеть.
   - Да, сэр, уж я это запомню на будущее; но при нынешней безработице, да еще без рекомендаций, мне нипочем не найти другого места. А что будет с моей женой?
   Для Майкла это прозвучало, как будто его спросили:
   "А что будет с Флер?" Он зашагал по комнате; а Бикет, еще совсем молодой парень, смотрел на него большими тоскливыми глазами. Вдруг Майкл остановился, засунув руки в карманы и приподняв плечи.
   - Я его попрошу, - сказал он, - но вряд ли он согласится; скажет, что это нечестно по отношению к другим. Вы взяли пять экземпляров, это уж чересчур, знаете ли! Верно, вы и раньше брали, правда, а?
   - Эх, мистер Монт, признаюсь по совести, если это поможет: я раньше тоже стащил несколько штук, только этим и спас жену от смерти. Вы не представляете, что значит для бедного человека воспаление легких.
   Майкл взъерошил волосы.
   - Сколько лет вашей жене?
   - Совсем еще девочка - двадцать лет.
   Только двадцать - одних лет с Флер!
   - Я вам скажу, что я сделаю, Бикет: я объясню все дело мистеру Дезерту; если он заступится за вас, может, на мистера Дэнби это подействует.
   - Спасибо вам, мистер Монт, - вы настоящий джентльмен, мы все это говорим.
   - А, ерунда! Но вот что, Бикет, - вы ведь рассчитывали на эти пять книжек. Вот возьмите, купите жене, что нужно. Только, бога ради, не говорите мистеру Дэнби.
   - Мистер Монт, да я вас ни за что на свете не выдам - ни слова не пророню, сэр. А моя жена... да она...
   Всхлип, шарканье - и Майкл, оставшись один, еще глубже засунул руки в карманы, еще выше поднял плечи. И вдруг он рассмеялся. Жалость! Жалость - чушь! Все вышло адски глупо! Он только что заплатил Бикету за кражу "Медяков". Ему вдруг захотелось пойти за маленьким упаковщиком, посмотреть, что он сделает с этими двумя фунтами, - посмотреть, правда ли "воспаление легких" существует, или этот бедняк с тоскливыми глазами все выдувал? Невозможно проверить, увы! Вместо этого надо позвонить Уилфриду и попросить замолвить слово перед старым Дэнби. Его собственное слово уже потеряло всякий вес. Слишком часто он заступался. Бикет! Ничего ни о ком не знаешь! Темная штука жизнь, все перевернуто. Что такое честность? Жизнь нажимает - человек сопротивляется, и если побеждает сопротивление, это и зовется честностью. А к чему сопротивляться? Люби ближнего, как самого себя, - но не больше! И разве не во сто раз труднее Бикету при двух фунтах в неделю любить его, чем ему, при двадцати четырех фунтах в неделю, любить Бикета?
   - Алло... Ты, Уилфрид?.. Говорит Майкл... Слушай, один из наших упаковщиков таскал "Медяки". Его выставили, беднягу. Я и подумал - не заступишься ли ты за него, - старый Дэн меня и слушать не станет... да, у него жена ровесница Флер... говорит - воспаление легких. Больше таскать не станет - твои-то наверняка! Страховка благодарностью - а?.. Спасибо, старина, очень тебе благодарен. Так ты заглянешь сейчас? Домой можем пойти вместе... Ага! Ну ладно, во всяком случае ты сейчас заглянешь! Пока!
   Хороший малый этот Уилфрид! Действительно, чудесный малый, несмотря на... несмотря на что?
   Майкл положил трубку, и вдруг ему вспомнились облака дыма, и газы, и грохот - все то, о чем его издательство принципиально отказывалось что-либо печатать, так что он привык немедленно отклонять всякую рукопись на эту тему. Война, может быть, и кончилась, но в нем и в Уилфриде она все еще жила.