Он пристально взглянул на нее.
   — Ты можешь сказать, что понимаешь, какими отныне будут наши с тобой отношения. Пути назад нет — только вперед. Вкусив твою сладость, я не могу теперь отпустить тебя.
   Хорошо, Жан, но при условии, что ты не потребуешь от меня большего, — сдалась Кэтлин. Он кивнул.
   — Итак, мы пришли с тобой к согласию. Отныне ты моя женщина, хотя бы только в том, что касается чувственных наслаждений, а я твой amoureux, твой возлюбленный, и также твой друг.
   На какое-то время им пришлось задержаться в Новом Орлеане, так как Жану требовалось несколько дней, чтобы разобраться с делами на складе. Кэтлин собиралась остановиться у Элеоноры, но Жан запретил ей это, лично проследив за тем, чтобы все ее вещи были перенесены с корабля к нему в дом.
   — Сейчас уже все знают, где ты провела ночь со вторника на среду, — сказал он Кэтлин.
   — Даже если это и так, — пыталась она его переубедить, — какой смысл в том, чтобы подкреплять их подозрения? Никого это не касается.
   Жан рассмеялся:
   — Когда это ты прислушивалась к тому, что говорят другие, Кэтлин? Не ты ли всегда пренебрегала всеми условностями, ничуть не заботясь о последствиях.
   — Да, но… — начала, было, она.
   — Никаких «но»! Ты останешься со мной. Такую же твердость Жан проявил и в отношений
   своих подарков. На все ее возражения он лишь говорил:
   — Позволь мне побаловать тебя. Мне это доставляет такое огромное удовольствие.
   Ну что можно было ответить на это?
   Она шла на эти небольшие уступки, и Жан был достаточно благоразумен, чтобы по-прежнему уважать в ней ровню себе и относиться к ней соответственно. Когда Кэтлин говорила, что она лучше отправится с ним на склад, чем будет сидеть дома или ходить по магазинам, Жан никогда не возражал радуясь ее компании. Нередко он спрашивал у неё совета в делах. Они вместе выезжали, вместе ели, вместе ходили на различные приемы и рауты. Их друзья приняли новое положение дел без всяких комментариев, сняв тем самым с души Кэтлин огромную тяжесть. Что же до остальных, то они слишком боялись Жана и его шпаги, чтобы высказывать свое неодобрение вслух.
   И опять, как не раз уже бывало в ее жизни, Кэтлин оказалась в ситуации, которую не могла никак контролировать, что, как и в прошлом, немало ее тревожило. После активной супружеской жизни с Ридом и последовавшего за этим долгого периода воздержания, она с восторгом отдалась плотским утехам, получая от любви Жана огромное наслаждение. Однако в этой бочке с медом была и своя ложка дегтя. Ее ни на мгновение не покидало чувство, что она изменяет Риду. Оно было, несомненно, бессмысленным при сложившихся обстоятельствах, но все равно она ничего не могла с собой поделать. При всем этом она, как ни странно, грустила, что не может любить Жана так же, как когда-то Рида. По правде говоря, хотя она признавалась в этом только самой себе, Кэтлин боялась полюбить Жана, даже если бы это было возможно. Любовь сделала бы ее уязвимой, полностью беззащитной перед той болью, какую она испытала, убедившись в гибели Рида. Она уже побывала в аду — еще одна такая потеря, несомненно, убила бы ее. Она, которая ни когда ничего не боялась, теперь боялась рисковать своим сердцем.
   Жан понимал, что чувствует Кэтлин. Он знал, что дую ночь, держа ее в объятиях, любя ее, получал от только то, чего она не могла ему не дать. Его мужское тщеславие тешили ее крики восторга, и он сознавал, что дает ей небывалое наслаждение, но ему хотелось большего. Кэтлин щедро отдавала ему себя — здесь он не мог ни в чем ее упрекнуть. Однако он жаждал полной победы, моля небеса о том, чтобы в один прекрасный день она наконец полюбила его так же как и он ее — всем сердцем. С каждым днем он все больше и больше подпадал под чары Кэтлин, мечтая о той минуте, когда попросит ее стать его женой и в ответ услышит «да».
   Возвратившись на Гранд-Тер, они сразу же принялись за работу, готовя корабли к выходу в море. Корпуса судов были тщательно выскоблены и заново проконопачены, паруса отремонтированы и заменены лини. В трюмы были загружены свежие припасы и все приготовлено к долгому плаванию.
   Сейчас Жан делил с Кэтлин свой дом, свою комнату и свое ложе. Все, чем он владел, он считал принадлежащим и ей. Ради нее он также пытался не вносить ничего серьезного в их отношения. Они смеялись, шутили и играли вместе. Они купались в бухте, плескаясь и окуная друг друга с головой, как двое веселых, беззаботных ребятишек. Были и пикники на острове в яркие солнечные дни, экзотические цветы в ее волосах и долгие прогулки рука об руку по берегу на закате. Вечерами они сидели на террасе и разговаривали, вдыхая приносимые с моря легким ветром нежные ароматы и слушая шум прибоя. И каждую ночь они любили друг друга, и он держал ее в своих объятиях, пока оба не погружались, в конце концов, в сладостный сон.
   Однажды вечером после ужина разговор у них зашел об искусстве фехтования, который вскоре перешел в горячий спор. Хотя во многом их мнения и совпадали, в некоторых вопросах они никак не желали прийти к согласию, так как каждый предпочитал свой собственный стиль.
   — Я дрался еще, когда ты была ребенком, Кэтлин. Рощу тебя, поверь мне, я знаю, что говорю! — воскликнул Жан.
   — Жан, я не оспариваю твое мастерство. Твое искусство фехтования легендарно. Я лишь говорю, что в некоторых ситуациях мой способ лучше. Пожалуйста, отнесись с уважением к моему мнению. Дай мне, по крайней мере, его высказать. Если я женщина, то это совсем не значит, что я лишена всякого ума!
   Жан вздохнул:
   — Полагаю, мы зашли в тупик.
   — Так докажи тогда, что я не права, и я изменю свою точку зрения.
   Он прищурил свои карие глаза, не отрывая взгляда от ее лица.
   — Что ты предлагаешь?
   — Я предлагаю устроить поединок и посмотреть, чей стиль и мастерство лучше, — спокойно проговорила Кэтлин.
   — И кто объявит о начале дуэли и обговорит все условия? — в голосе Жана звучало сомнение.
   — Мы сами. Договоримся драться до первой крови. — Увидев, что при этих словах Жан нахмурился, Кэтлин добавила: — Ну, самое большее, до первой царапины, Жан.
   — При одной только мысли, что я могу тебя ранить, cherie, меня уже бросает в дрожь.
   Кэтлин ухмыльнулась:
   — Ну, тогда я одержу победу!
   — Попытайся, — он скривил в усмешке губы. Мало-помалу его начинала захватывать эта ее безумная идея. — На пари?
   — Конечно! Хочешь, на следующий корабль, что я захвачу? — предложила она.
   Ухмылка Жана сделалась еще шире.
   — Ну, это совсем неинтересно. Мне бы хотелось получить нечто менее материальное. В случае моей победы ты будешь моей рабыней на протяжении всего вечера. — Глаза его сверкали. — Ты будешь прислуживать мне, зажигать сигары и вообще всячески меня ублажать.
   — О? — Кэтлин невольно была заинтригована.
   — Oui[14]. Я также желаю, чтобы ты приготовила мне ванну, вымыла меня, сделала мне массаж и натерла меня подогретым душистым маслом. И когда окончательно расслаблюсь, ты займешься со мной любовью.
   — Согласна, — хрипло проговорила Кэтлин, глаза которой полыхали зеленым пламенем, как у кошки. — если победу одержу я, ты сделаешь для меня то же самое. Ты вымоешь мне волосы и расчешешь их так, чтобы они стали совсем сухими, после того как искупаешь меня в ванне. Затем я хочу, чтобы ты натер мою кожу ароматнейшими маслами и занялся со мной любовью, делая все то, что, как ты знаешь, доводит меня до исступления.
   Жан протянул Кэтлин ее бокал с вином и, подняв свой, предложил тост:
   — За наш поединок! Победитель получает все!
   Раздался звон бокалов, тут же потонувший в громком смехе Кэтлин.
   — И пусть победит лучший!
   На следующий день они встретились в музыкальной комнате, где вся мебель по приказу Жана была сдвинута в один угол. Жан также велел всем покинуть дом и не входить, пока он не подаст знак. Все было сделано, как надо, хотя он и не дал никаких объяснений. Скорее всего, чувствовала Кэтлин, Жану не хотелось, чтобы у того из них, кто потерпит поражение, были свидетели. Такая внимательность чрезвычайно растрогала Кэтлин. Другим нечего было знать об их поединке или о его исходе.
   Несколько мгновений у них ушло на проверку оружия. Кэтлин стояла, разминая запястья и локти, когда Жан спросил:
   Не хочешь сначала попрактиковаться?
   Улыбнувшись, Кэтлин покачала головой.
   — Спасибо, нет. — Она натянула перчатки и подняла шпагу. — Начнем!
   Они приняли традиционную позу, и в мозгу Кэтлин невольно промелькнула мысль, что стоит поединку начаться, как все традиции будут мгновенно забыты. Их взгляды встретились, и произнесенное Кэтлин вполголоса «en garde» положило начало поединку.
   Кэтлин, как она и решила заранее, позволила Жану взять инициативу в свои руки и лишь отражала его первые легкие удары. Постепенно, однако, он стал атаковать более яростно и в его ударах она почувствовала силу. Они кружили по комнате, как танцоры, осторожно пытаясь определить способности друг друга, терпеливо ожидая шанса нанести удар. Кэтлин ни на секунду не отрывала взгляда от Жана, следя за каждым его движением. Однако, как она ни старалась ей не удалось обнаружить ни одного изъяна в его действиях. Он был мастером в фехтовании, и постепенно она начала сознавать, что поединок будет не из легких и потребует от нее всех сил.
   Наконец они в должной степени оценили силы и искусство друг друга, и поединок начался по-настоящему. Кэтлин пришлось сконцентрировать все свое внимание, чтобы отражать молниеносные выпады Жана. Несколько мгновений она их только парировала, затем, дождавшись подходящего момента, изменила тактику и ринулась в атаку. Это сразу же придало ей уверенности в себе, и удары ее стали более решительными. В глазах Жана невольно вспыхнуло восхищение.
   Они сражались без остановки уже более четверти часа, попеременно атакуя друг друга, но ни один не получал того преимущества, которого оба жаждали. Рука Кэтлин ныла, и шпага в ней весила, казалось, две тонны. Каждый раз, когда она отражала очередной удар Жана, ей казалось, что у нее сейчас хрустнут в запястье кости. А они все сражались и сражались, нанося и парируя удары, делая ложные выпады и отскакивая в сторону, бросаясь вперед и отпрыгивая мгновенно назад от сверкающего лезвия. Шпаги со свистом рассекали воздух в тишине комнаты, удары стали о сталь отзывались громом в ушах, а глаза их были прикованы друг к другу.
   Кэтлин начала уставать и прилагала все силы, чтобы Жан этого не заметил. Один неверный шаг, одно неосторожное движение, и он поймет, что победа близка и усилит свою атаку.
   Сделав ложный выпад, Кэтлин выбросила шпагу вперед, загораживая ему путь. Мгновенно он нанес встречный удар, заставив ее отвести лезвие в сторону. Так быстро, что она едва успела заметить грозящий а удар, лезвие его шпаги разрезало нижнюю шнуровку на ее жилете. Только мгновенная реакция спасла ее от укола его шпаги.
   Лишь на какую-то долю секунды глаза Жана опустились туда, где белела в разрезе алебастровая кожа, но этого Кэтлин, давно поджидавшей такой момент, было вполне достаточно. Прежде чем Жан успел поднять голову и по глазам Кэтлин догадаться о ее намерениях, она ударила вперед и вверх, вложив в этот удар всю свою силу. Выбитая из руки Жана шпага со звоном упала на пол и откатилась к стене. Словно кошка, играющая с мышью, Кэтлин мгновение помедлила, затем с победной улыбкой на устах, зажегшей огонь в ее изумрудных глазах, приставила лезвие к горлу Жана и, слегка повернув запястье, нажала. Показалась алая капля крови. Голосом, в котором слышался не только триумф, но и уважение, и даже сожаление, она тихо проговорила:
   — Touche.
   Изумленное выражение на лице Жана сменилось улыбкой.
   — Cherie, за многие годы ты первая, кто победил меня в игре, в которой мне не было равных. Поздравляю тебя. Твое мастерство может сравниться только с твоей красотой.
   Кэтлин улыбнулась в ответ:
   — Спасибо, Жан. Если бы я тебя не знала, то подумала бы, что ты нарочно мне поддался. Не отвлекись ты на мгновение, победа была бы за тобой. уже начала уставать.
   Жан криво усмехнулся:
   — Превратности сражения с таким соблазнительным противником, как ты, моя дорогая. Я просто ничего не мог с собой поделать.
   — Прости, Жан, — в голосе ее звучала искренность, — у меня такое чувство, будто я сблефовала, воспользовавшись тем, что я женщина, чтобы победить в поединке.
   Пожав плечами, Жан философски заметил:
   — C'est la vie[15], Кэтлин. Le bon dieu[16], в его безграничной мудрости, дал нам разную силу и разные слабости. Уделом мужчины стали мускулистая спина, крепкие руки… и слабость к прекрасному полу. Женщину же он одарил соблазнительными изгибами и хитростью, чтобы завлекать мужчин и заставлять их делать то, что ей хочется. Мужчины и женщины должны сами решать, где и когда применять полученные от него дары, и быть настороже в том, что касается их слабостей. В тот же момент, как глаза мои скользнули к твоей груди, я понял свою ошибку. Это была моя вина, только моя. Ты честно выиграла сражение. Я признаю свое поражение без всякой обиды и с полным уважением к твоему мастерству. Ты оказалась одним из серьезнейших противников, с какими мне когда-либо приходилось сталкиваться. Нам стоит сразиться как-нибудь еще, хотя бы только для того, чтобы научить меня не терять головы и быть всегда начеку.
   — У меня, похоже, тоже не было никогда таких противников, как ты, — сказала Кэтлин. — Я с радостью сражусь с тобой еще раз, но только после того, как немного восстановлю свои силы.
   — Берегись, ma petite piratesse, — предупредил Жан, и в его карих глазах заплясали веселые искорки. — Я не попадусь снова на ту же самую удочку!
   — Тогда тебе лучше держать свою шпагу подальше от шнуровки на моем корсаже, — кокетливо проговорила Кэтлин, — а все внимание направить на то, чем занимаешься, а не на мое тело.
   Она звонко рассмеялась, и Жан, не удержавшись, тоже расхохотался.
   — Я попытаюсь, — пообещал он, — но это должен признаться, будет нелегко.
   Кэтлин блаженно вздохнула, испытывая откровенное наслаждение от прикосновений щетки в руке Жана к своим свежевымытым волосам. Согласно условиям заключенного ими перед поединком пари, он вымыл ее с головы до ног. Когда его руки в мыльной пене касались ее тела, застывая на мгновение там, где желание было совершенно нестерпимым, мытье превращалось в истинную муку. Сейчас он расчесывал ей волосы, и эта, казалось, самая обычная процедура, странным образом возбуждая ее, еще более усиливала в ней желание.
   Их взгляды встретились в зеркале, и мгновение они, не отрываясь, смотрели друг другу в глаза, его — блестящие, полные обещанием ожидавших ее восторгов, ее — расширенные и необычайно прекрасные от чувств, которые он в ней пробудил. Наклонившись, он поцеловал ее в шею и плечо, слегка куснув в чувствительной точке. Сладострастная дрожь прошла по телу Кэтлин, и губы его растянулись в медленной улыбке.
   Нежно он поднял ее на ноги.
   — Идем, ma chatte, моя прекрасная маленькая кошечка. Ложись в постель, и я разомну твои утомленные мышцы и заставлю тебя замурлыкать под моими пальцами.
   — Звучит божественно.
   Это были ад и небеса, слитые воедино. Масло придавало его прикосновениям особую чувственность. Ее кожа в этот вечер казалась особенно чувствительной, и руки Жана одновременно и успокаивали, и необычайно возбуждали ее. Вскоре не осталось ни одной клеточки на ее теле, к которой не прикоснулись бы его пальцы, ни одного местечка, которое не требовало бы от него все новых и новых ласк.
   Под конец она уже беспомощно извивалась под ним, выгибаясь к нему всем телом и умоляя взять ее. Когда он, наконец, удовлетворил ее просьбу, она уже ничего не понимала от желания — дикое создание, которое могло усмирить только его огненное прикосновение.

ГЛАВА 16

   И вновь Кэтлин с Жаном на своих судах бороздили воды Карибского моря в поисках британских военных кораблей. Они гонялись за ними, как гончие, и, захватив, приканчивали всех на борту, не оставляя в живых ни одного человека, который мог бы сообщить об этом их врагам. Они были совершенно безжалостны и не давали пощады никому. Кэтлин руководила жажда мести, о которой она не забывала ни на мгновение.
   Если Жан надеялся, что, став его возлюбленной, Кэтлин перестанет так безрассудно рисковать своей жизнью, то его ждало жестокое разочарование. Она, можно сказать, стала еще более дерзкой и бесшабашной, чем прежде. Казалось, она пытается искупить какой-то тайный грех, вымещая недовольство собой на беспомощных жертвах. В нее словно вселился дьявол, она могла изгнать его, лишь уничтожая все новых и новых врагов. Посланница смерти свирепствовала, пожиная обильную жатву, и имя ее было у всех на устах. Настоящий сгусток энергии и изобретательности, она, похоже, поставила себе целью топить каждый британский корабль, оказывающийся, на свое несчастье, у нее на пути, ничуть не заботясь при этом о том, что может, и сама погибнуть, в попытке добиться этого.
   Днем Кэтлин была властной и решительной, умело, руководя своими людьми и безжалостно разя врагов. Ночью же, снимая свою шпагу, она становилась ангелом, о котором Жан мог только мечтать. Она отказывала ему лишь в одном — своем сердце. Прошло несколько недель, и, не видя в Кэтлин никаких признаков той любви, которой он так жаждал, Жан начал отчаиваться. И постепенно в нем загорался гнев. Как могла она так легко относиться к его чувствам? Действительно, он согласился принять ее условия, но с каждым днем ему становилось все труднее и труднее их соблюдать. Сколько еще он мог выдерживать эту пытку, жить с сознанием, что она его не любит? Не в силах найти выход, Жан чувствовал себя словно в западне. И хотя надежда еще не окончательно его покинула, ему было ясно, что если он сейчас поднимет этот вопрос, Кэтлин тут же сбежит от него, как вспугнутая охотником лань.
   Постоянное раздражение вызывал у него и попугай Кэтлин — Пег-Лег. Дурацкая птица столь привыкла к этому времени жить с Кэтлин, что выселить ее из каюты молодой женщины, когда Жан туда перебрался, оказалось совершенно невозможно. В первый же вечер, когда они готовились лечь, из угла каюты вдруг послышался скрипучий голос:
   — Чтоб мне провалиться!
   Жан едва не подпрыгнул от изумления.
   — Mon dieu [17]! — вырвалось у него. — Эта глупая птица отняла у меня, как пить дать, десять лет жизни.
   Когда Кэтлин наконец перестала смеяться, она и винилась:
   — Я забыла предупредить тебя о Пег-Леге. Похоже, он считает себя хозяином в моем будуаре. Мы с ним провели здесь вместе не одну ночь.
   Жан не отрывал от птицы яростного взгляда.
   — Больше ты не будешь проводить свои ночи в одиночестве, так что, думаю, он прекрасно может устроиться где-нибудь в другом месте, n'est-ce pas [18]?
   — О, позволь ему остаться, Жан. Он совершенно безвреден и к тому же привык жить здесь. Ты скоро привыкнешь к нему и не будешь замечать его присутствия.
   — Я что-то в этом сильно сомневаюсь, — протянул Жан. — Ну, да ладно, поживем — увидим.
   Кэтлин разделась и собиралась уже юркнуть в постель, как вдруг Пег-Лег испустил долгий, протяжный свист.
   Бровь Жана поползла вверх.
   — Так что ты там говорила?
   Кэтлин пожала плечами и ухмыльнулась:
   — Спроси Доминика, откуда у Пег-Лега такие дурные манеры. Обычно эта безнравственная птица говорит одни только непристойности.
   Сидевший на своей жердочке в углу Пег-Лег при ее словах пронзительно закричал:
   — Хорошая птица! Хорошая птица!
   Кэтлин бросила на попугая неодобрительный взгляд:
   — А ну-ка замолчи!
   Какое-то время в каюте царила тишина, нарушаемая лишь вздохами Кэтлин и Жана. Неожиданно по спине Жана пробежал холодок, обычно предупреждавший его в бою, что кто-то собирается напасть на него сзади. Рывком он обернулся и увидел над собой две бусины глаз и острый изогнутый клюв. Пег-Лег с интересом наблюдал за ними с перекладины над койкой Кэтлин.
   Жан взревел от ярости и выбросил вперед кулак, целясь в попугая. Пег-Лег метнулся в сторону, и Жан со всей силы ударил прямо в перекладину. Он вновь взревел, на этот раз от боли.
   Прикусив губу, чтобы не рассмеяться, Кэтлин привстала и внимательно осмотрела его руку. К счастью для Пег-Лега, кость оказалась не задетой. И рука, и гордость Жана были, несомненно, ранены, но, судя по всему, и та, и другая не слишком серьезно.
   — Жан, — заметила она с укоризной, закончив осмотр, — ты мог бы сломать руку.
   — Я пытался свернуть его глупую башку! — в сердцах воскликнул Жан. — Если бы я желал пригласить зрителей, то установил бы плату за вход!
   — А это идея! — Кэтлин прищелкнула язык и тут же рассмеялась.
   — Кэтлин, — предостерегающе сказал Жан. — Я изо всех сил пытаюсь сдержаться, но должен предупредить тебя, терпение мое вот-вот лопнет. Прошу тебя, сделай что-нибудь с этим любителем подглядывать, с этим извращенцем, пока я не свернул ему шею.
   — Хорошо, — примирительно ответила Кэтлин. — Я посажу его в клетку и накрою ее платком. Может он заснет.
   — А может, — проворчал Жан, — даст Бог, он там и задохнется.
   Пег-Лег тем временем вернулся на свою жердочку и, когда Кэтлин стала снимать его оттуда, чтобы посадить в клетку, громко прокричал:
   — Господи Боже мой! Господи Боже мой!
   Поспешно Кэтлин накрыла клетку платком и шепнула:
   — Замолчи, глупая птица! Ты что, не понимаешь, что можешь угодить в суп?
   После этого случая Кэтлин каждый вечер сажала попугая в клетку и накрывала платком. Обычно поворчав там несколько минут, Пег-Лег засыпал. Но иногда она забывала накрыть клетку платком, и он тут же напоминал о своем присутствии свистом или каким-нибудь непристойным замечанием. Скрипучее «Поцелуй меня, красотка!» или «К бою»! мгновенно приводило Жана в ярость, и Кэтлин спешила накрыть птицу. Попугай не только подглядывал, но и подслушивал, и Кэтлин, порой смеялась до колик, услышав вдруг посреди нежных признаний Жана громкий комментарий: «Ерунда!».
   Как-то в особенно пикантный момент Пег-Лег, который все еще бодрствовал, неожиданно прокричал:
   — Задай-ка жару, приятель!
   Жан побагровел от злости.
   — Или ты найдешь какой-нибудь способ заставить замолчать эту мерзкую кучу перьев, или я разорву ее на куски и скормлю акулам! — проревел он. — После чего я сделаю то же самое с Домиником за то, что он подарил его тебе!
   Кэтлин решила прибегнуть к более крутым мерам выселить попугая из своей каюты. Очень скоро, однако, ей пришлось забрать его, так как он кричал и громко стучал клювом по прутьям клетки, не давая никому спать. В конце концов, она была вынуждена оставить его у себя и лишь убирать клетку с ним каждую ночь в шкаф. Лишенный возможности слышать и видеть происходящее, Пег-Лег какое-то время отпускал отборнейшие ругательства, выражая тем самым свое недовольство, после чего клал голову под крыло и засыпал. Проблема, таким образом, была решена. Жан был удовлетворен, Кэтлин вздохнула с облегчением, и Пег-Лег сохранил жизнь.
 
   Март подходил к концу, приближался день рождения Катлина, которому исполнялось три года, и Кэтлин стояла перед мучительной дилеммой. Прервать ли ей свои операции на море и вернуться в Саванну? Как всякой любящей, нежной матери ей отчаянно хотелось увидеть дочь и быть вместе с сыном в день его рождения, и, однако, при одной только мысли об этом в голове у нее сложно звенел предупреждающе колокольчик. Сможет ли она вынести встречу с сыном, который был уменьшенной копией Рида, сейчас, когда к ней только-только начал возвращаться вкус к жизни? Не слишком ли рано ей возвращаться домой? Не нарушит ли вид Катлина ее все еще столь хрупкое счастье, не погрузится ли она снова в пучину отчаяния?
   За десять дней до дня рождения сына Кэтлин наконец приняла окончательное решение. Вместе с захваченным ею британским бригом она отправила в Саванну Кейт письмо, в котором просила бабушку передать от нее поздравления Катлину. Помимо этого она послала Кейт денег с наказом купить от нее в подарок Катлину пони и тележку.
   «Передай Катлину, что мама его очень любит и скучает по нему. Пожелай ему от меня счастья и скажи, мама надеется, что ему понравится ее подарок и что по возвращении она посмотрит, как он управляется со своим пони. Обними и поцелуй за меня обоих моих дорогих и скажи им, чтобы они не забывали меня, а я скоро буду дома…» «Постепенно, — продолжала она, — я начинаю смиряться, приняв посланное мне судьбой, но пока у меня нет твердой уверенности, что я могу встретиться с Катлином. Боль в душе немного утихла, но я боюсь, как бы она не вспыхнула с новой силой при виде сына. Я словно просыпаюсь от ужасного кошмара, и меня охватывает страх, что если я только подумаю о нем, он вернется и будет снов меня мучить. Я не чувствую себя пока достаточно сильной для возвращения в Чимеру.
   Изабел меня всячески поддерживает. Ты бы не узнала ее сейчас. Робкое, обуреваемое страхами существо превратилось в уверенную в себе, счастливую женщину.
   Все мои друзья, бабуля, оказались просто замечательными, и больше всех Жан. Он вернул меня из мрака отчаяния к свету, подарив радость и смех. Жаль, что я не могу ответить ему любовью на любовь. Наша общая с ним любовь к Риду одновременно и связывает нас, и разъединяет. Щедрость Жана, его бескорыстие вносит в мою душу умиротворение и раздражает меня. Благодаря его неизменному вниманию, я чувствую себя и счастливой, и виноватой, и совершенно не знаю, что мне делать. Его легко полюбить, но любовь, как я знаю по опыту, влечет за собой слишком много боли, которой в моей жизни было более, чем достаточно. При мысли о любви меня охватывает страх. Я скорее предпочту сразиться с дюжиной врагов, чем рискну вновь испытать подобную боль…»