густые отрывистые хлопки пастушьего арапника.
Наталья пришла в себя, открыла глаза, кончиком языка облизала сухие,
обескровленные, желтые губы, попросила пить. Она уже не спрашивала ни о
детях, ни о матери. Все отходило от нее - и, как видно, навсегда...
Ильинична закрыла окно, подошла к кровати. Как страшно переменилась
Наталья за одну ночь! Сутки назад была она, как молодая яблоня в цвету, -
красивая, здоровая, сильная, а сейчас щеки ее выглядели белее мела с
обдонской горы, нос заострился, губы утратили недавнюю яркую свежесть,
стали тоньше и, казалось, с трудом прикрывали раздвинутые подковки зубов.
Одни глаза Натальи сохранили прежний блеск, но выражение их было уже иное.
Что-то новое, незнакомое и пугающее, проскальзывало во взгляде Натальи,
когда она изредка, повинуясь какой-то необъяснимой потребности,
приподнимала синеватые веки и обводила глазами горницу, на секунду
останавливая их на Ильиничне...
На восходе солнца приехал Пантелей Прокофьевич. Заспанный фельдшер,
усталый от бессонных ночей и бесконечной возни с тифозными и ранеными,
потягиваясь, вылез из тарантаса, взял с сиденья сверток, пошел в дом. Он
снял на крыльце брезентовый дождевик, перегнувшись через перила, долго
мылил волосатые руки, исподлобья посматривая на Дуняшку, лившую ему в
пригоршню воду из кувшина, и даже раза два подмигнул ей. Потом вошел в
горницу и минут десять пробыл около Натальи, предварительно выслав всех из
комнаты.
Пантелей Прокофьевич и Ильинична сидели в кухне.
- Ну что? - шепотом справился старик, как только они вышли из горницы.
- Плохая...
- Это она самовольно?
- Сама надумала... - уклонилась Ильинична от прямого ответа.
- Горячей воды, быстро! - приказал фельдшер, высунув в дверь
взлохмаченную голову.
Пока кипятили воду, фельдшер вышел в кухню. На немой вопрос старика
безнадежно махнул рукой:
- К обеду отойдет. Страшная потеря крови. Ничего нельзя сделать!
Григория Пантелеевича не известили?
Пантелей Прокофьевич, не отвечая, торопливо захромал в сенцы. Дарья
видела, как старик, зайдя под навесом сарая за косилку и припав головой к
прикладу прошлогодних кизяков, плакал навзрыд.
Фельдшер пробыл еще с полчаса, посидел на крыльце, подремал под лучами
восходившего солнца, потом, когда вскипел самовар, снова пошел в горницу,
вспрыснул Наталье камфары, вышел и попросил молока. С трудом подавляя
зевоту, выпил два стакана, сказал:
- Вы меня отвезите сейчас. У меня в станице больные и раненые, да и
быть мне тут ни к чему. Все бесполезно. Я бы с дорогой душой послужил
Григорию Пантелеевичу, но говорю честно: помочь не могу. Наше дело
маленькое - мы только больных лечим, а мертвых воскрешать еще не
научились. А вашу бабочку так разделали, что ей и жить не с чем... Матка
изорвана, прямо-таки живого места нет. Как видно, железным крючком старуха
орудовала. Темнота наша, ничего не попишешь!
Пантелей Прокофьевич подкинул в тарантас сена, сказал Дарье:
- Ты отвезешь. Не забудь кобылу напоить, как спустишься к Дону.
Он предложил было фельдшеру денег, но тот решительно отказался,
пристыдил старика:
- Совестно тебе, Пантелей Прокофьевич, и говорить-то об этом. Свои
люди, а ты с деньгами лезешь. Нет-нет, и близко не подходи с ними! Чем
отблагодарить? Об этом и толковать нечего! Кабы я ее, сноху вашу, на ноги
поднял - тогда другое дело.
Утром, часов около шести, Наталья почувствовала себя значительно лучше.
Она попросила умыться, причесала волосы перед зеркалом, которое держала
Дуняшка, и, оглядывая родных как-то по-новому сияющими глазами, с трудом
улыбнулась:
- Ну, теперь я пошла на поправку! А я уж испужалась... Думала - все
мне, концы... Да что это ребята так долго спят? Поди глянь, Дуняшка, не
проснулись они?
Пришла Лукинична с Грипашкой. Старуха заплакала, глянув на дочь, но
Наталья взволнованно и часто заговорила:
- Чего вы, маманя, плачете? Не такая уж я плохая... Вы меня не хоронить
же пришли? Ну, на самом деле, чего вы плачете?
Грипашка незаметно толкнула мать, и та, догадавшись, проворно вытерла
глаза, успокаивающе сказала:
- Что ты, дочушка, это я так, сдуру слезу сронила. Сердце защемило, как
глянула на тебя... Уж дюже ты переменилась...
Легкий румянец заиграл на щеках Натальи, когда она услышала Мишаткин
голос и смех Полюшки.
- Кличьте их сюда! Кличьте скорее!.. - просила она. - Нехай они потом
оденутся!..
Полюшка вошла первая, на пороге остановилась, кулачком протирая
заспанные глаза.
- Захворала твоя маманька... - с улыбкой проговорила Наталья. - Подойди
ко мне, жаль моя!
Полюшка с удивлением рассматривала чинно сидевших на лавках взрослых,
подойдя к матери, огорченно спросила:
- Чего ты меня не разбудила? И чего они все собрались?
- Они пришли меня проведать... А тебя я к чему же будила бы?
- Я б тебе воды принесла, посидела бы возле тебя...
- Ну, ступай, умойся, причешись, помолись богу, а потом прийдешь,
посидишь со мной.
- А завтракать ты встанешь?
- Не знаю. Должно быть, нет.
- Ну тогда я тебе сюда принесу, ладно, маманюшка?
- Истый батя, только сердцем не в него, помягче... - со слабой улыбкой
сказала Наталья, откинув голову и зябко натягивая на ноги одеяло.
Через час Наталье стало хуже. Она поманила пальцем к себе детей, обняла
их, перекрестила, поцеловала и попросила мать, чтобы та увела их к себе.
Лукинична поручила отвести ребятишек Грипашке, сама осталась около дочери.
Наталья закрыла глаза, сказала, как бы в забытьи:
- Так я его и не увижу... - Потом, словно что-то вспомнив, резко
приподнялась на кровати: - Верните Мишатку!
Заплаканная Грипашка втолкнула мальчика в горницу, сама осталась в
кухне, чуть слышно причитая.
Угрюмоватый, с неласковым мелеховским взглядом Мишатка несмело подошел
к кровати. Резкая перемена, происшедшая с лицом матери, делала мать почти
незнакомой, чужой. Наталья притянула сынишку к себе, почувствовала, как
быстро, будто у пойманного воробья, колотится маленькое Мишаткино сердце.
- Нагнись ко мне, сынок! Ближе! - попросила Наталья.
Она что-то зашептала Мишатке на ухо, потом отстранила его, пытливо
посмотрела в глаза, сжала задрожавшие губы и, с усилием улыбнувшись
жалкой, вымученной улыбкой, спросила:
- Не забудешь? Скажешь?
- Не забуду... - Мишатка схватил указательный палец матери, стиснул его
в горячем кулачке, с минуту подержал и выпустил. От кровати пошел он,
почему-то ступая на цыпочках, балансируя руками... Наталья до дверей
проводила его взглядом и молча повернулась к стене.
В полдень она умерла.



    XVII



Многое передумал и вспомнил Григорий за двое суток пути от фронта до
родного хутора... Чтобы не оставаться в степи одному со своим горем, с
неотступными мыслями о Наталье, он взял с собой Прохора Зыкова. Как только
выехали с места стоянки сотни, Григорий завел разговор о войне, вспомнил,
как служил в 12-м полку на австрийском фронте, как ходил в Румынию, как
бились с немцами. Говорил он без умолку, вспоминал всякие потешные
истории, происходившие с их однополчанами, смеялся...
Простоватый Прохор вначале недоуменно косился на Григория, дивясь его
необычайной разговорчивости, а потом все же догадался, что Григорий
воспоминаниями о давнишних днях хочет отвлечь себя от тяжелых думок, - и
стал поддерживать разговор и, быть может, даже с излишним старанием. Со
всеми подробностями рассказывая о том, как пришлось ему когда-то лежать в
черниговском госпитале, Прохор случайно взглянул на Григория, увидел, как
по смуглым щекам его обильно текут слезы... Из скромности Прохор приотстал
на несколько саженей, с полчаса ехал позади, а потом снова поравнялся,
попробовал было заговорить о чем-то постороннем, пустяковом по значимости,
но Григорий в разговор не вступил. Так они до полудня и рысили, молча,
рядом, стремя к стремени.
Григорий спешил отчаянно. Несмотря на жару, он пускал своего коня то
крупной рысью, то наметом и лишь изредка переводил его на шаг. Только в
полдень, когда отвесно падающие лучи солнца начали палить нестерпимо,
Григорий остановился в балке, расседлал коня, пустил его на попас, а сам
ушел в холодок, лег ничком - и так лежал до тех пор, пока не спала жара.
Раз они покормили лошадей овсом, но положенного на выкормку времени
Григорий не соблюдал. Даже их - привычные к большим пробегам - лошади к
концу первых суток резко исхудали, шли уже не с той неутомимой резвостью,
как вначале. "Этак нехитро и погубить коней. Кто так ездит? Ему хорошо,
черту, он своего загонит и в любой момент себе другого под седло достанет,
а я откуда возьму? Доскачется, дьявол, что придется до самого Татарского
из такой дали пеши пороть либо на обывательских тянуться!" - раздраженно
думал Прохор.
Наутро следующего дня возле одного из хуторов Федосеевской станицы он
не стерпел, сказал, обращаясь к Григорию:
- Скажи, как ты хозяином сроду не был... Ну, кто так, без роздыху, и
день и ночь скачет? Ты глянь, как кони перепали. Давай хоть на вечерней
зорьке накормим их как полагается.
- Езжай, не отставай, - рассеянно ответил Григорий.
- Я за тобой не угонюсь, мой уже пристает. Может, отдохнем?
Григорий промолчал. С полчаса они рысили, не обменявшись ни словом,
потом Прохор решительно заявил:
- Давай же дадим им хоть трошки сапнуть! Я дальше так не поеду!
Слышишь?
- Толкай, толкай!
- До каких же пор толкать? Пока копыта откинет?
- Не разговаривай!
- Помилосердствуй, Григорий Пантелевич! Я не хочу своего коня обдирать,
а дело идет к этому...
- Ну, становись, черт с тобой! Приглядывай, где трава получше.


Телеграмма, блуждавшая в поисках Григория по станицам Хоперского
округа, пришла слишком поздно... Григорий приехал домой на третий день
после того, как похоронили Наталью. У калитки он спешился, на ходу обнял
выбежавшую из дома всхлипывающую Дуняшку, нахмурясь, попросил:
- Выводи коня хорошенько... Да не реви! - и повернулся к Прохору: -
Езжай домой. Понадобишься - скажу тогда.
Ильинична, держа за руки Мишатку и Полюшку, вышла на крыльцо встречать
сына.
Григорий схватил в охапку детишек, дрогнувшим голосом сказал:
- Только не кричать! Только без слез! Милые мои! Стало быть, осиротели?
Ну-ну... Ну-ну... Подвела нас мамка...
А сам, с величайшим усилием удерживая рыдания, вошел в дом,
поздоровался с отцом.
- Не уберегли... - сказал Пантелей Прокофьевич и тотчас же захромал в
сенцы.
Ильинична увела Григория в горницу, долго рассказывала про Наталью.
Старуха не хотела было говорить всего, но Григорий спросил:
- Почему она надумалась не родить, ты знаешь?
- Знаю.
- Ну?
- Она перед этим ходила к твоей, к этой... Аксинья ей и рассказала про
все...
- Ага... так? - Григорий густо побагровел, опустил глаза.
Из горницы он вышел постаревший и бледный; беззвучно шевеля синеватыми,
дрожащими губами, сел к столу, долго ласкал детей, усадив их к себе на
колени, потом достал из подсумки серый от пыли кусок сахару, расколол его
на ладони ножом, виновато улыбнулся:
- Вот и весь гостинец вам... Вот какой у вас отец... Ну, бежите на баз,
зовите деда.
- На могилку пойдешь? - спросила Ильинична.
- Как-нибудь потом... Мертвые не обижаются... Как Мишатка, Полюшка?
Ничего?
- В первый день дюже кричали, особливо Полюшка... Зараз - как
уговорились, и не вспоминают об ней при нас, а нынче ночью слыхала -
Мишатка кричал потихоньку... залез под подушку головой, чтобы его не
слыхать было... Я подошла, спрашиваю: "Ты чего, родненький? Может, со мной
ляжешь?" А он и говорит: "Ничего, бабуня, это я, должно быть, во сне..."
Погутарь с ними, пожалей их... Вчерась утром слухаю, гутарют в сенцах
промеж собой. Полюшка и говорит: "Она вернется к нам. Она - молодая, а
молодые навовсе не умирают". Глупые ишо, а сердчишки-то болят, как у
больших... Ты голодный небось? Сем-ка я соберу тебе перекусить
чего-нибудь, чего ж молчишь?
Григорий вошел в горницу. Будто впервые попал сюда, он внимательно
оглядел стены, остановил взгляд на прибранной, со взбитыми подушками
кровати. На ней умерла Наталья, оттуда в последний раз звучал ее голос...
Григорий представил, как Наталья прощалась с ребятишками, как она их
целовала и, быть может, крестила, и снова, как тогда, когда читал
телеграмму о ее смерти, ощутил острую, колющую боль в сердце, глухой звон
в ушах.
Каждая мелочь в доме напоминала о Наталье. Воспоминания о ней были
неистребимы и мучительны. Григорий зачем-то обошел все комнаты и торопливо
вышел, почти выбежал на крыльцо. Боль в сердце становилась все горячее. На
лбу у него выступила испарина. Он сошел с крыльца, испуганно прижимая к
левой стороне груди ладонь, подумал: "Видно, укатали сивку крутые
горки..."
Дуняшка вываживала по двору коня. Около амбара конь, сопротивляясь
поводу, остановился, понюхал землю, вытянув шею и подняв верхнюю губу,
ощерил желтые плиты зубов, потом фыркнул и неловко стал подгибать передние
ноги. Дуняшка потянула за повод, но конь, не слушаясь, стал ложиться.
- Не давай ложиться! - крикнул из конюшни Пантелей Прокофьевич. - Не
видишь - он оседланный! Почему не расседлала, чертова дуреха?!
Неторопливо, все еще прислушиваясь к тому, что делалось у него в груди,
Григорий подошел к коню, снял седло, пересилив себя, улыбнулся Дуняшке:
- Пошумливает отец?
- Как и всегда, - ответно улыбнулась Дуняшка.
- Поводи ишо трошки, сестра.
- Он уж высох, ну да ладно, повожу.
- Поваляться дай ему, не препятствуй.
- Н-ну, братушка... Горюешь?
- А ты думала - как? - задыхаясь, ответил Григорий.
Движимая чувством сострадания, Дуняшка поцеловала его в плечо и,
отчего-то смутившись до слез, быстро отвернулась, повела коня к скотиньему
базу.
Григорий пошел к отцу. Тот старательно выгребал навоз из конюшни.
- Твоему служивскому помещение готовлю.
- Чего же не сказал? Я бы сам вычистил.
- Выдумал тоже! Что я, аль немощный? Я, брат, как кремневое ружье. Мне
износу не будет! Ишо прыгаю помаленьку. Завтра вот думаю жита ехать
косить. Ты надолго прибег?
- На месяц.
- Вот это хорошо! Поедем-ка на поля? В работе оно тебе легше будет...
- Я уж и сам подумал об этом.
Старик бросил вилы, рукавом вытер пот с лица, с сокровенными нотками в
голосе сказал:
- Пойдем в курень, пообедаешь. От него, от этого горя, никуда не
скроешься... Не набегаешься и не схоронишься. Должно быть, так...
Ильинична собрала на стол, подала чистый рушник. И опять Григорий
подумал: "Бывало, Наталья угощала..." Чтобы не выдать волнения, он
проворно стал есть. С чувством признательности он взглянул на отца, когда
тот принес из кладовой заткнутый пучком сена кувшин с самогоном.
- Помянем покойницу, царство ей небесное, - твердо проговорил Пантелей
Прокофьевич.
Они выпили по стакану. Старик немедля налил еще, вздохнул:
- За один год двоих у нас в семье не стало... Прилюбила смерть наш
курень.
- Давай об этом не гутарить, батя! - попросил Григорий.
Он выпил второй стакан залпом, долго жевал кусок вяленой рыбы, все
ждал, когда хмель ударит в голову, заглушит неотвязные мысли.
- Жита нонешний год хороши! А наш посев от других прямо отменитый! -
хвастливо сказал Пантелей Прокофьевич. И в этой хвастливости, в тоне,
каким было сказано, уловил Григорий что-то наигранное, нарочитое.
- А пшеница?
- Пшеница? Трошки прихваченная, а так - ничего, пудов на тридцать пять,
на сорок. Гарновка - ох да и хороша ж вышла у людей, а нам, как на грех,
не пришлось ее посеять. Но я дюже не жалкую! В такую разруху куда его,
хлеб, девать? К Парамонову не повезешь, а в закромах не удержишь. Как
пододвинется фронт - товарищи все выметут, как вылижут. Но ты не думай, у
нас и без нынешнего урожая года на два хлеба хватит. У нас, слава богу, и
в закромах его по ноздри; да ишо кое-где есть... - Старик лукаво
подмигнул, сказал: - Спроси у Дашки, сколько мы его прихоронили про черный
день! Яму в твой рост да в полтора маховых ширины - доверху набухали! Нас
эта проклятая жизня трошки прибеднила, а то ить мы тоже хозяева были... -
Старик пьяно засмеялся своей шутке, но спустя немного с достоинством
расправил бороду и уже деловито и серьезно сказал: - Может, ты об теще
чего думаешь, так я тебе скажу так: ее я не забыл и нужде ихней помог. Не
успела она как-то и словом заикнуться, а я на другой день воз хлеба, не
мерямши, насыпал и отвез. Покойница Наталья была дюже довольная, аж
слезьми ее прошибло, как узнала про это... Давай, сынок, по третьей
дернем? Только у меня и радости осталось, что ты!
- Что ж, давай, - согласился Григорий, подставляя стакан.
В это время к столу несмело, бочком подошел Мишатка. Он вскарабкался к
отцу на колени и, неловко обнимая его за шею левой рукой, крепко поцеловал
в губы.
- Ты чего это, сынок? - растроганно спросил Григорий, заглядывая в
затуманенные слезами детские глаза, сдерживаясь, чтобы не дохнуть в лицо
сынишки самогонной вонью.
Мишатка негромко ответил:
- Маманька, когда лежала в горнице... когда она ишо живая была,
подозвала меня и велела сказать тебе так: "Приедет отец - поцелуй его за
меня и скажи ему, чтобы он жалел вас". Она ишо что-то говорила, да я
позабыл...
Григорий поставил стакан, отвернулся к окну. В комнате долго стояла
тягостная тишина.
- Выпьем? - негромко спросил Пантелей Прокофьевич.
- Не хочу. - Григорий ссадил с колен сынишку, встал, поспешно
направился в сенцы.
- Погоди, сынок, а мясо? У нас - курица вареная, блинцы! - Ильинична
метнулась к печке, но Григорий уже хлопнул дверью.
Бесцельно бродя по двору, он осмотрел скотиний баз, конюшню; глядя на
коня, подумал: "Надо бы искупать его", потом зашел под навес сарая. Около
приготовленной к покосу лобогрейки увидел валявшиеся на земле сосновые
щепки, стружки, косой обрезок доски. "Гроб Наталье отец делал", - решил
Григорий. И торопливо зашагал к крыльцу.
Уступая настояниям сына, Пантелей Прокофьевич наскоро собрался, запряг
в косилку лошадей, взял бочонок с водой; вместе с Григорием они в ночь
уехали в поле.



    XVIII



Григорий страдал не только потому, что он по-своему любил Наталью и
свыкся с ней за шесть лет, прожитых вместе, но и потому, что чувствовал
себя виновным в ее смерти. Если бы при жизни Наталья осуществила свою
угрозу - взяла детей и ушла жить к матери; если бы она умерла там,
ожесточенная в ненависти к неверному мужу и непримирившаяся, Григорий,
пожалуй, не с такой силой испытал бы тяжесть утраты, и, уж наверное,
раскаяние не терзало бы его столь яростно. Но со слов Ильиничны он знал,
что Наталья простила ему. все, что она любила его и вспоминала о нем до
последней минуты. Это увеличивало его страдания, отягчало совесть
немолкнущим укором, заставляло по-новому осмысливать прошлое и свое
поведение в нем...
Было время, когда Григорий ничего не питал к жене, кроме холодного
безразличия и даже неприязни, но за последние годы он стал иначе
относиться к ней, и основной причиной перемены, происшедшей в его
отношении к Наталье, были дети.
Вначале и к ним Григорий не испытывал того глубокого отцовского
чувства, которое возникло в нем за последнее время. На короткий срок
приезжая с фронта домой, он пестовал и ласкал их как бы по обязанности и
чтобы сделать приятное матери, сам же не только не ощущал в этом какой-то
потребности, но не мог без недоверчивого удивления смотреть на Наталью, на
бурные проявления ее материнских чувств. Он не понимал, как можно было так
самозабвенно любить эти крохотные крикливые существа, и не раз по ночам с
досадой и насмешкой говорил жене, когда она еще кормила детей грудью:
"Чего ты вскакиваешь, как бешеная? Не успеет крикнуть, а ты уж на ногах.
Ну, нехай надуется, покричит, небось золотая слеза не выскочит!" Дети
относились к нему с не меньшим равнодушием, но по мере того как они росли
- росла и их привязанность к отцу. Детская любовь возбудила и у Григория
ответное чувство, и это чувство, как огонек, перебросилось на Наталью.
После разрыва с Аксиньей Григорий никогда не думал всерьез о том, чтобы
разойтись с женой; никогда, даже вновь сойдясь с Аксиньей, он не думал,
чтобы она когда-нибудь заменила мать его детям. Он не прочь был жить с
ними с обеими, любя каждую из них по-разному, но, потеряв жену, вдруг
почувствовал и к Аксинье какую-то отчужденность, потом глухую злобу за то,
что она выдала их отношения и - тем самым - толкнула Наталью на смерть.
Как ни старался Григорий, уехав в поле, забыть о своем горе, в мыслях
он неизбежно возвращался к этому. Он изнурял себя работой, часами не
слезая с лобогрейки, и все же вспоминал Наталью; память настойчиво
воскрешала давно минувшее, различные, зачастую незначительные эпизоды
совместной жизни, разговоры. Стоило на минуту снять узду с услужливой
памяти, и перед глазами его вставала живая, улыбающаяся Наталья. Он
вспоминал ее фигуру, походку, манеру поправлять волосы, ее улыбку,
интонации голоса...
На третий день начали косить ячмень. Григорий как-то среди дня, когда
Пантелей Прокофьевич остановил лошадей, слез с заднего стульца косилки,
положил на полок короткие вилы, сказал:
- Хочу, батя, поехать домой на-час.
- Зачем?
- Что-то соскучился по ребятишкам...
- Что ж, поезжай, - охотно согласился старик. - А мы тем временем будем
копнить.
Григорий тотчас же выпряг из косилки своего коня, сел на него и шагом
поехал по желтой щетинистой стерне к шляху. "Скажи ему, чтобы жалел вас!"
- звучал в ушах его Натальин голос. Григорий закрывал глаза, бросал
поводья и, погруженный в воспоминания, предоставлял коню идти бездорожно.
В густо-синем небе почти недвижно стояли раскиданные ветром редкие
облака. По стерне враскачку ходили грачи. Они семьями сидели на копнах;
старые из клюва в клюв кормили молодых, только недавно оперившихся и еще
неуверенно поднимавшихся на крыло. Над скошенными десятинами стон стоял от
грачиного крика.
Конь Григория норовил идти по обочине дороги, изредка на ходу срывал
ветку донника, жевал ее, гремя удилами. Раза два он останавливался, ржал,
завидев вдали лошадей, и тогда Григорий, очнувшись, понукал его, невидящим
взором оглядывал степь, пыльную дорогу, желтую россыпь копен,
зеленовато-бурые делянки вызревающего проса.
Как только Григорий приехал домой - явился Христоня, мрачный с виду и
одетый, несмотря на жару, в суконный английский френч и широкие бриджи. Он
пришел, опираясь на огромную свежеоструганную ясеневую палку,
поздоровался:
- Проведать пришел. Прослышал про ваше горе. Похоронили, стал быть,
Наталью Мироновну?
- Ты каким путем с фронта? - спросил Григорий, сделав вид, будто не
слышал вопроса, с удовольствием рассматривая нескладную, несколько
согбенную фигуру Христони.
- После ранения на поправку пустили. Скобленули меня поперек пуза
доразу две пули. И доси там, возле кишок сидят, застряли, стал быть,
проклятые. Через это я и при костыле нахожусь. Видишь?
- Где же это тебя попортили?
- Под Балашовом.
- Взяли его? Как же тебя зацепило?
- В атаку шли. Балашов, стал быть, забрали и Поворино. Я забирал.
- Ну расскажи, с кем ты, в какой части, кто с тобой из хуторных!
Присаживайся, вот табак.
Григорий обрадовался новому человеку, возможности поговорить о чем-то
постороннем, что не касалось его переживаний. Христоня проявил некоторую
сообразительность, догадавшись, что в его сочувствии Григорий не
нуждается, и стал охотно, но медлительно рассказывать о взятии Балашова, о
своем ранении. Дымя огромной цигаркой, он густо басил:
- Шли в пешем строю по подсолнухам. Они били, стал быть, из пулеметов и
из орудий, ну и из винтовок, само собой. Человек я из себя приметный, иду
в цепи, как гусак промеж курей, как ни пригинался, а все меня видно, ну
они, пули-то, меня и нашли. Да ить это хорошо, что я ростом вышел, а будь
пониже - аккурат в голову бы угодили! Были они, стал быть, на излете, но
вдарили так, что ажник в животе у меня все забурчало, и каждая горячая,
черт, как, скажи, из печки вылетела... Лапнул рукой по этому месту, чую -
во мне они сидят, катаются под кожей, как жировики, на четверть одна от
другой. Ну, я их помял пальцами и упал, стал быть. Думаю: шутки дурные, к
едреной матери с такими шутками! Лучше уж лежать, а то другая прилетит,
какая порезвей, и наскрозь пронижет. Ну, и лежу, стал быть. Нет-нет и
потрогаю их, пули-то. Они все там, одна вблизи другой. Ну, я и испужался,
думаю: что как они, подлюки, в живот провалются, тогда что? Будут там
промеж кишков кататься, как их доктора разыщут? Да и мне радости мало. А
тело у человека, хотя бы и у меня, жидкое, пробредут пульки-то до главной
кишки - ходи тогда, греми ими, как почтарский громышок. Полное нарушение
получится. Лежу, шляпку подсолнуха открутил, семечки ем, а самому страшно.
Цепь наша ушла. Ну, как взяли этот Балашов, и я туда прикомандировался. В
Тишанской в лазарете лежал. Доктор там такой, стал быть, шустрый, как
воробей. Все упрашивал: "Давай пули вырежем?" А я сам себе на уме...
Спросил: "Могут они, ваше благородие, в нутро провалиться?" - "Нет,
говорит, не могут". Ну, тогда, думаю, не дамся их вырезать! Знаю я эти
шутки! Вырежут, не успеет рубец затянуться - и опять иди в часть. "Нет,
говорю, ваше благородие, не дамся. Мне с ними даже интереснее. Хочу их
домой понесть, жене показать, а они мне не препятствуют, не велика
тяжесть". Обругал он меня, а на побывку пустил на неделю.
Улыбаясь, Григорий выслушал бесхитростное повествование, спросил:
- Ты куда попал, в какой полк?
- В Четвертый сводный.
- Кто из хуторных с тобой?
- Наших там много: Аникушка-скопец, Бесхлебнов, Коловейдин Аким,
Мирошников Семка, Горбачев Тихон.
- Ну, как казачки? Не жалуются?
- Обижаются на офицерьев, стал быть. Таких сволочей понасажали, житья