Она не подает внешнему миру никаких признаков жизни, всякая переписка мне в тягость . Зверь-гляделка, называет она себя. Почему наш ум не умеет видеть, слышать, обонять, чувствовать вкус, осязать? Почему мы распадаемся на две половинки? Будь у меня профессия, при которой можно руками пощупать сделанное тобой. Хорошо, наверно, работать с деревом. Или с водой…
   В светлые часы она уже способна не только отрицать себя: мое мышление мрачней обычного, оно странным образом перемешано с ощущениями. Можно ли только из-за этого считать его ошибочным? А потом, при малейшей неудаче, ужасный срыв: по какому тонкому льду я хожу. Доколе?
   Она никого не просит о помощи, она борется за себя с собою, да и не видит другого противника. Тут она не так уж и заблуждается. Теперь она знает: до сих пор было лишь вступление, сейчас начнется действие. Это чувство приходит к нам неравномерно, толчками, первый толчок, казалось, сбил ее с ног, но так только казалось.
   Научитесь приспосабливаться. А если бы приспосабливаться надо было вовсе не мне? Впрочем, так далеко она не заходила.
   Обычное лето, которое не должно пропасть даром. Не так уж много их у нее осталось, и мы не имеем права отнимать у нее это. По доброй воле — можете быть уверены — она бы его не отдала. А не следует ли нам, набравшись уверенности, принять в нем участие сегодня? Тогда у нее не было причин привлекать к себе внимание, и возможностей, надо полагать, тоже. Тогда мы привыкли реагировать только на броские знаки. Когда кричат, или умирают, или стреляют. Сегодня, хотя время не сделалось тише, мы скорей способны увидеть печаль, которая притаилась в глазах, или радость в том, как человек ходит. Как бежит Криста Т. за огромным бело-красным мячом, ветер гонит его по пляжу, она ловит его и громко смеется, прижимает мяч к груди, приносит назад своей маленькой дочери, сопровождаемая нашими взглядами, которые она на себе чувствует, и отвечает взглядом искоса, вполне уверенная в нашем восхищении. Юстус, ее муж, подходит к ней, хватает за волосы, оттягивая ее голову назад. Эй, Кришан! Она смеется и отряхивается. И пусть весь пляж, все люди глядят, как она учит шагать Крошку-Анну, какая она смуглая и стройная, как она умеет использовать и море, что слегка пенится, и бледное небо над ним вместо фона.
   Эй, Юстус! — кричит она.
   Эй, Кришан!
   Да, говорит она, жить у моря…
   В последнее время, говорит Юстус, она, должно быть, часто размышляла об этом проклятом ясновидце, к которому тогда угодила. Тот вроде бы предсказал ей: вы рано умрете. Это засело в мозгу, и ничего нельзя было поделать.
   Может, я найду что-нибудь об этом в бумагах, которые он мне принесет. Для него, говорит он, еще не настала пора в них копаться.
   По правде, эта пора не настала и для меня. Как только Юстус ушел, я села читать и весь день не могла оторваться, а дойдя до конца, снова начала с начала, тетрадь за тетрадью, записку за запиской, рукопись за рукописью в той последовательности, в какой они были написаны. При этом я сравнивала каждую фразу со своими воспоминаниями. До предела обескураженная, я хотела отказаться от своего замысла и — что было бы естественней всего — отдаться на волю скорби.
   Но я — о чем говорилось раньше — уже не была вольна в своих решениях. Докопаться до неизвестного наследия фигуры, выскользнувшей из сознания потомков, — это может оказаться редкостной удачей. Когда на шее у тебя висит завещание живого человека — речь идет не о потусторонних предметах, — это редкая неудача, так мне тогда казалось, и двусмысленность слова «избавляться» ничего в ней не просветляла: я избавляюсь от нее, я отодвигаю ее в сторону, а она неудержимо заполняет имя, которое я для нее приготовила: Криста Т., сама же я тем временем должна справиться с горьким сознанием, что жизнь есть жизнь, а бумага — бумага, слабый отпечаток. Кого бы это не обескуражило?
   Уж лучше тогда отбросить скорбь, взять ее, всерьез восстановить перед нами, давно забытую, образ из давних дней, уж лучше тогда позволить себе удивление: что она действительно существовала. Уж лучше тогда принять его, это пожелтевшее наследие: то, с чем не справилось время, мы доверим нашим мыслям. Ибо в мыслях мы уже давно наблюдаем, как ее гонит к определенной цели, как цель манит ее, хотя она все еще сопротивляется. Мы же, наблюдатели, презрительно выпячиваем нижнюю губу, поскольку находим ее замысел, который она наверняка осуществит — общеизвестно, что неразумные замыслы человек всегда осуществляет, не спрашивай только как и не спрашивай, какие отговорки он придумывает для себя самого, — итак, мы находим ее план сомнительным. Видите, это уже называется «план», хотя пока это не более как слух, прошедший по деревням: в Нигендорфе поселился один, так он все насквозь видит. Высокомерно хмыкнуть и уйти своей дорогой, досадно только, что этот слух возник или достиг меня именно сейчас. То есть? Уж не хочешь ли ты?..
   О хотении не могло быть и речи. Вот только в эти дни она — как бы это поточней выразиться? — была слаба и податлива на сверхъестественное. Рецидив, констатирует она. Пусть рецидив, что с того?
   И тут она слышит — ведь к чему человек стремится, то он непременно услышит, — что собирается группа. Шествие пилигримов, говорит она фрау Крегер, но та ее не понимает. Скоропостижная смерть одной женщины, которой «енерал» из Нигендорфа предсказал близкое несчастье, очень повысила его акции. Самое время отправиться к нему всем страждущим и обремененным.
   Есть еще место? — спрашивает Криста Т. словно невзначай. Тогда бы я составила вам компанию. В жизни надо повидать всякое. Это отговорка для себя самой.
   Подобие фургона, ни свет ни заря. Папаша Фукс — у него неизлечимая болезнь. Уже упоминавшаяся Крегерша — та, верно, надеется услышать что-нибудь про своего без вести пропавшего мужа. Тощая фрейлейн Финсен, она уже изрядно поотцвела, ей разве что нечистая сила поможет найти жениха. Еще несколько человек такого же рода. Все удивлены, но самую малость. С чего это учительша выбралась к «енералу»? Вряд ли у нее какая-то хворь, в деревне знали бы. Может, несчастная любовь? Или болезнь отца? Тот усыхает день ото дня, а она очень любит старика. Фрау Крегер вздыхает. Не каждый христианин несет свой крест напоказ всему свету.
   Районный центр. Если кто хочет выйти, еще не поздно. Это адресовано мне, я же знаю папашу Фукса. Ему вроде бы по нраву, что я пропускаю его слова мимо ушей. Похоже, они все не прочь, чтобы я с ними ехала. Ick glцw ja doar nich an — я в это не верю. Слова Крегерши. Ick ook nich — я тоже нет. Баста.
   Потом пошли незнакомые деревни: Герен, Козеров. И то место, где в лесу лежит и дотлевает противогаз, об этом мы уже говорили, когда нынешний день был далеко впереди, теперь он придвинулся вплотную. Она думает: нет, не думает, а видит, как раздвигается занавес перед картиной, которую она давно избегает, только на сей раз она видит ее в другом ракурсе из положения вне картины, видит застрявший в снегу грузовик с боеприпасами, себя самое в кабине, а метрах в двух — маленький холмик, у холмика — сверток, немного мяса, немного костей, немного ткани, все это постепенно заносит снегом.
   А вы, фрейлейн, часом не увильнете? Фрау Крегер всегда очень четко выражает свои мысли. Нет, почему же… Кстати, говорят, что он предсказывает чистую правду.

9

   Wat de Generool seggt hett — что рек «енерал».
   А вдруг она просто-напросто его выдумала? Ведь если бы его не было, его следовало бы выдумать, потому что он был ей нужен. Вот только у нее не хватало духу выдумывать, но об этом в свое время. Итак, он был, он действительно появился, но осторожности ради был тотчас снова упрятан за ироническую реплику: «Что рек „енерал“.
   Не угодно ли вам будет подойти поближе, фрейлейн?
   То, что подошло ближе, не было просто любопытством, просто верой в чудеса, просто готовностью упасть ниц перед сверхспособностями другого, и собеседник, австриец, отставной генерал-полковник, которому помогала молодая, робкая женщина в баварском платьице, — этот человек сразу все угадал.
   Он предложил ей сесть лицом к свету, так они все делают. Сам он сел спиной к окну и видится только неясным силуэтом, так начинается всякое шарлатанство, всякая исповедь и всякий допрос.
   Как вас зовут? Студентка, если не ошибаюсь? Вот видите. Впрочем, это не относится к делу. В такое время года и не на занятиях? Или теперь каникулы начинаются раньше, как почти все?.. Он смеется. Ну да, каждому человеку нужен порой внеочередной отдых.
   Она не успела еще до конца разглядеть комнату, прочесть настенные изречения, которые все говорят о скудости человеческих сил, не изучила цинковые кружки на полке, а он уже знает все, что хотел знать.
   Он просит ее показать ему руку, ей это кажется безвкусицей, может, ей вообще лучше уйти? Генерал сразу угадал ее мысль, душевное движение проникло до кончиков пальцев. Вот видите, говорит он. Никаких других ухищрений ему не надо. Он так в себе уверен, что может пренебречь привычным реквизитом своего искусства: кофейной гущей, картами… Вообще-то он гадает и на кофейной гуще, и на картах, она это знает, и он, ловя ее взгляд, чуть заметно пожимает плечами: видите ли, фрейлейн, люди хотят, чтобы их обманывали. Но вы… Тот, у кого столь отчетливо выражены линии руки… А ты ступай, холодно говорит он своей жене.
   Ваш отец, если не ошибаюсь, занят в интеллигентной профессии. И он хороший отец. Умный, искусный во всем, включая ручные поделки. Жив ли он? Да, жив, хотя, как вы сами понимаете, человеческой жизни положен предел… Кроме вас, еще двое детей. Только одна сестра? И очень любимая, это ясно видно. А касательно второго, — прошу усвоить, что в мире, с которым я имею дело, существуют не только выжившие, не только рожденные дети.
   Так я и думала: выкидыш. Родители хотели скрыть это от нас, но я всегда что-то подозревала.
   Генерал доволен.
   Кстати, фрейлейн, а известно ли вам, что для вас имеет большое значение смена фаз луны? Что именно ей вы обязаны своей тягой к юго-восточной линии? Впрочем, в вашем юном возрасте эта линия еще не могла так отчетливо проявиться. Позже, когда вы устроитесь на жительство в каком-нибудь большом городе, в Дрездене к примеру, вы, думается, вспомните обо мне…
   Теперь о звездах… Да, Венера и Сатурн стоят очень близко. Венера, любовь или нежность, она всегда здесь присутствует. Впрочем, не тревожьтесь; я вижу, как вокруг вас собирается целый хоровод звезд. Очень многое, очень разнообразное таится и открывается в нем, богатые задатки, многосторонние интересы…
   Он приоткрывает некоторое сродство душ: кому неизвестно, что порой и богатство может стать в тягость?
   Тут я просто обязана добавить, потому что иначе мне не знать покоя: этого генерала она, разумеется, выдумала на другой день после сеанса, когда сидела одна, в своей комнате, устремив взгляд на семнадцать тополей, положив перед собой дневник. Она сочинила его с самыми лучшими намерениями, чтобы быть точной, чтоб быть объективной, чтобы записать речь генерала в его выражениях, ни разу не прервав его, даже когда стесняется. Можно ли поступить справедливее? Она справедлива, как каждый из нас: выжимает все до предела, все, что сделано из ее материала, а остальное, запутанное, ошибочное, глупое до идиотизма, непременно помянет.
   Я возьму на себя смелость подправить ее и сама придумаю своего генерала. Я справедлива, как каждый из нас, чего же больше?
   Вам предстоит экзамен, говорит генерал. Сдадите вы его без особого блеска, что для вас не будет неожиданностью. Я бы даже сказал «посредственно», не знай я, что ваша интеллектуальная и мыслительная сфера, в настоящее время несколько ограниченная, впоследствии должна расшириться. Вам известно, надеюсь, что женщина достигнет своего потолка перед тридцатилетием. У вас же это может произойти и несколько позже.
   Будьте осторожны, продолжает генерал, ближайшее полугодие будет для вас не совсем простым. Нервы у вас в плохом состоянии. В вас дремлют зачатки многих болезней. А то, что происходит с вами сейчас, я назвал бы временной нежизнеспособностью.
   Тут генерал бросает на нее быстрый взгляд, чтобы удостовериться, можно ли дать себе полную волю — или как это у них называется, — и видит, что можно.
   Душевные затруднения, продолжает он, будут усиливаться всякий раз, когда вам надо будет принимать какое-нибудь решение.
   Криста Т., ах да, Кришан, сидит и чувствует свои собственные мысли: он прав. Свет окна, против которого он ее посадил, открывает ему и эту ее мысль, он удобнее откидывается в кресле, он уже не так крепко держит ее руку, он даже позволяет себе заполнить возникшую пустоту маленьким трюком, из тех, что у него всегда наготове.
   В недалеком будущем, говорит генерал, вам предстоит участвовать в похоронах, скорее всего — похоронах тетушки, возраста от шестидесяти до семидесяти лет.
   После этих слов генерал видит: дама опять от него ускользает. Ничего не выйдет, мой генерал, придется вам поднатужиться.
   Вы слишком много размышляете, говорит генерал, и в голосе у него появляется некоторая настойчивость. Если позволите дать вам совет: избавьтесь от этой изматывающей нервы привычки. Поверьте, через три-четыре года — я ведь не ошибаюсь, вам действительно двадцать четыре года? Вот видите: то есть лет в двадцать шесть-двадцать семь для вас все переменится. Ваша констелляция убеждает меня: вы превзойдете своих ровесников. Это признают все, если вы только проникнетесь доверием к себе: станете целеустремленной, но будете остерегаться перенапряжений, избегать крайностей, хотя бы минимальное умение жить, дорогая фрейлейн, отнюдь не повредит вам…
   Лишь теперь — я вижу это — она складывает оружие, и я вместе с ней. Будь он, несмотря ни на что, ловцом человеков, найди он — в те дни только он — хоть слово, которое ее смягчило бы, принесло облегчение…
   Теперь о любви — я не ошибся, вы хотите узнать что-нибудь также и об этом?
   Она не кивает, но и не мотает головой, она краснеет заметно, потому что ее посадили против света, пытается отнять у него свою руку, и генерал, который якобы ничего не заметил, не противится.
   Вам нравится любить, говорит генерал, или не генерал… кто же тогда говорит эти слова? — Вы любите нежно, вы любите глубоко, но ваша любовь скорей напоминает дружбу. Поэтому у вас хорошие друзья, вы способны к сочувствию, к товарищеским отношениям. Пока не накатит на вас то самое недовольство, вы понимаете о чем я. Тогда вы делаетесь своенравной, можете оттолкнуть даже самых близких, даже любящих вас, вы знаете, почему так бывает. Таковы тяжелые времена великого холода, который следует за великой влюбленностью…
   Кто это говорит? Знает ли она теперь, зачем пришла к нему? И как он до этого додумался?
   Нет, он не может оставаться на высоте, наш генерал, когда его уносит в область конкретного, когда он возвышается до пророчеств, что — и он, бесспорно, осведомлен об этом — составляет, собственно, его ремесло. Ему видится какой-то мужчина, который тщится склонить ее к браку. Но в этот брак, продолжает генерал, вам лучше бы не вступать, ибо он наверняка не принесет с собой ничего, кроме горя, ревности, помешает вашему профессиональному росту…
   Настало время снова взять ее за руку. Итак, что же мы можем предсказать в сфере профессиональной?
   Он задает этот вопрос вслух, наш генерал, и задумчиво читает линии ее руки. Деятельность в большом учреждении? Не исключено. Мне видится учреждение издательского типа… В начале — трудности, сами понимаете, без них не обходится. Но потом убедительнейшее самоутверждение. И не только оно. Если я не ошибаюсь, фрейлейн, вы станете известной, я даже не боюсь более сильного выражения: знаменитой. Сколько я могу судить, все указывает на творческую деятельность. Собственные произведения? Музыкальные, к примеру? Нет, пожалуй, не музыка, скорее литературная деятельность. Но это уже выходит за пределы моей компетенции. Только зачем подавлять в себе желание хоть иногда побыть дамой? Финансовых затруднений я не предвижу.
   Какой она вдруг видит себя? Вечернее платье, цветы, поклонники? Что будет со мной? Стоит ли ему говорить дальше? Говорите же, генерал, раз уж вы в ударе.
   Будущий супруг, говорит ей генерал, скорей всего медик. Уж не профессор ли? Самое удачное время сочетаться браком наступит через шесть-семь лет. В основе этого брака будет лежать любовь, что само собой разумеется. Двое детей, я вижу двоих, послушные. Без особых проблем.
   Дальше, генерал, пожалуйста, дальше.
   Знакомство, вероятно, произойдет благодаря подруге. В опере? В издательстве? Вы понимаете, более точные предсказания едва ли возможны. Разве что подобные: квартира за городом, целая вилла, может быть даже в парке. Жизнь идет красивой, ровной линией, открыты все возможности использовать богатые задатки вашего характера, редкостное сочетание романтически-поэтического и педагогически-практического дарования…
   Дальше, дальше, генерал, не упускайте ничего, мы изнываем по художественным украшениям. Будет ли у нас машина? Какой марки? Или мы предпочтем кровать под балдахином?
   Возможно, ей не следовало подавать и виду, что он снова ее теряет. Ибо теперь он берет ее руку в последний раз. Осталось только одно — относительно конца жизни.
   После уже сказанного она захлопнула тетрадь, снова ее достала и все-таки записала даже это, причем кажется, будто страницы ее тетради сделаны специально для этой фразы: Ваш брак, говорит генерал, прекратится только со смертью жены или мужа. Но дети, по всей вероятности, успеют к тому времени окончить школу .
   Она перечитывает еще раз все, включая и последнюю фразу. Потом приписывает в самом конце два слова, в скобках и со знаком вопроса: так рано?
   Теперь она окончательно закрывает тетрадь.
   Ick glцw doar nich an — я в это не верю. А все-таки странно.
   Конец сцены.
   Эти страницы она никогда больше не перечитывала, а с ходом времени те письмена, что она сохранила в душе, все меньше походили на те, что в тетради. Предсказанный выигрыш в лотерею не состоялся, равно как и поездка на курорт в будущем году, да и похороны престарелой тетушки что-то заставили себя ждать. Этим она пренебрегает. Но ей предсказана ранняя смерть, и это остается в ней. Единственное, чего он не осмелился сказать прямо, она запомнила навсегда: я рано умру.
   Ей придется поверить в это.
   Отныне и впредь — ни слова про генерала.

10

   Рецидив, так сказали бы мы, покачав головой, и были бы совершенно правы. Кой-кому она могла для пробы рассказать свою историю. И при этом встречала на всех без исключения лицах недоверчиво сострадательную усмешку. В этом могу поклясться, ибо до сих пор еще чувствую отпечаток такой улыбки на своем собственном лице.
   И она смолкла.
   Не так уж и важно, не о чем рассказывать.
   С тем же успехом можно и записать. Разрядить эту неизлечимую тягу к записыванию, попросту уступив ей, хотя и не принимая всерьез. Если фокус удастся, ты на первое время спасен. Что вспоминается мне, когда я закрываю глаза? Не такое уж и важное, как было сказано выше, об этом можно догадаться хотя бы по тому, что оно приходит само собой, что здесь нет ни принуждения, ни толкования, да и значения тоже нет. Из тетради легко вырвать страницу, распорядок дня опять не соблюдается, никакого продвижения в грамматике. Наскоро испробовать несколько возможных названий, какие подвернутся, какие — это становится понятным лишь сейчас — уже сложились в голове, маленькие истории, потом, когда-нибудь потом… Если не сейчас, то когда же?
   «Титульный лист» написано над одной из страниц тетради в кавычках, точно, как я это передаю. Пусть даже в кавычки заключено по меньшей мере ироническое отстранение. За все время одно под другим было написано больше двух десятков заглавий, некоторые я нашла на других записочках. Одни мне понятны, другие — нет. Не все каракули я могу прочесть, она и сама едва ли смогла бы. Да и хотела ли она этого?
   Вопрос замаскирован, в первоначальном замысле его нет. Слишком рано поставлен? Кстати, один из самых щекотливых вопросов, которые возникали у меня во время размышлений о Кристе Т. Ибо если меня об этом спросят, — а меня непременно спросят, как же иначе! — мне нечего будет предъявить: почему, спросят меня, ты увековечиваешь ее для нас? Я ведь и впрямь увековечиваю, спору нет.
   Меня спросят, имела ли она успех.
   То есть заставят рассуждать об успехе, но куда это меня заведет? И чем я смогу подтвердить свои слова?
   Гюнтер вспоминается мне, веснушчатый Гюнтер, еще до своего великого дебюта, еще до того, как любовь привела его к падению, а страдание, ну да, именно страдание, наделило прозорливостью. Он всегда защищал Кристу Т. и всегда сердился на нее. Как отдельное существо он, может быть, уже тогда чтил ее, об этом свидетельствует многое, но с Кристой Т., как с определенной разновидностью, он примириться не мог. Слишком твердо он верил, что все сущее должно приносить пользу, и его мучил неразрешимый вопрос, зачем понадобилось создавать такую, как она, «при всех положительных задатках», которые он, бесспорно, за ней признавал. Ты только подумай, говорил он, когда минул первый срок подачи курсовой работы, а из всей ее группы еще никто не сподобился увидеть хоть одну написанную ею страничку, — ты только подумай, общество дало тебе возможность учиться в университете. И общество вправе ждать отдачи, ведь это справедливо и доступно, не так ли?
   Да, отвечала Криста Т., которая всегда подолгу беседовала с Гюнтером, внимательно выслушивала все его доводы и подвергала их тщательной проверке. Да, отвечала Криста Т., это справедливо. Но вот доступно ли? Я бы скорей сказала: недоступно.
   Ты это про что? — спросил Гюнтер. Ты смеешься, что ли?
   Но именно тут он заблуждался. Просто, когда ее заставляли расплачиваться в чужой валюте, она ощущала в себе мощное сопротивление. А поверить, что ее собственная валюта чего-то стоит, она не могла, и правда: откуда ей было взять такую веру?
   Итак, чем я смогу подтвердить свои слова? Тем, что время работало на нее. Время же было тем — единственным, чего у нее не было. Разве ей не сообщили об этом преждевременно?
   Когда я дошла до этого, меня охватил гнев. Я еще раз перечитала титульный лист. У лесника. Летний вечер. Рик Бродерс. Ян и Кристина. День у моря. На эльдских лугах . Как прикажете все это понимать? Я могу вылезти вон из кожи, но мне все равно не понять, что скрывается за этими заголовками. Я расплескала свое негодование, а оно у меня довольно сложное, как здоровое негодование читателя, которому не дали обещанных историй. И даже будь я единственным человеком, желающим узнать, что сей сон означает: старший лейтенант Баер был не таков , — разве она не должна была посчитаться хотя бы со мной? Возможно, не стоит считаться с негодованием единственного человека, но я, несправедливая, как все люди, думала: с моим могла бы и посчитаться. Или уж тогда уничтожить свои записи. Интересно, как она будет оправдываться? Она, лежащая в земле, она, в головах у которой — так ведь говорят о мертвых? — растут два облепиховых куста.
   О мертвых — либо хорошо, либо ничего.
   Я бросила все как есть и ушла. Я сказала себе: этого я делать не стану. Этого от меня нельзя требовать. Ах, как я радовалась, что так красиво негодую! Я стояла перед афишной тумбой и читала объявления — в десятый раз. Я чувствовала, что не могу избавиться от мысли, которая может загасить мое негодование. Я думала: она бы все это сделала, если бы…
   И пришлось мне — увы! — отложить свое негодование в сторону. Нельзя сердиться на мертвых. Но я была оскорблена и пребываю таковой до сих пор. Не верьте тому, что говорят: мол, только живые могут оскорбить. Но если поверить — что это может значить?
   Да, я же хотела говорить об успехе. Но у каждого успеха, когда он выпадает на твою долю, есть своя предыстория, как и у неуспеха. Впрочем, сейчас не о нем речь. Он, успех то есть, бывает истинный либо искусственный, заслуженный либо перехваченный, форсированный либо созревший… Но главное, он может выражаться по-разному: в славе, например, либо в последующей уверенности, что надо было делать именно это, а не что-нибудь другое.
   Выходит, мне надлежало в числе прочего поведать и об успехе Кристы Т. Мысль эта кажется неожиданной даже для меня.
   От моего негодования остался только горький осадок, но и он скоро пройдет. И тогда, может быть, я увижу ее такой, какой она желала быть и, следовательно, была. Но как бы мне ни хотелось затянуть свое повествование, я почти уверена, что мгновение, когда можно будет ее увидеть, наступит лишь после его конца.
   И тогда будем говорить свободно и непринужденно, словно все делается само собой.
   В то лето она, Криста Т., совершила великое открытие, которое осознала как открытие, не осознав, однако, его величия. Она неожиданно усмотрела некое подобие связи между собой — этой жизнью, которая представлялась ей очень заурядной, а порой даже убогой, — и этими мгновениями свободы и непринужденности. Она начала догадываться, что подобные мгновения надлежит создавать своими руками и что она располагает необходимыми для этого средствами. Так как «провидение» происходит от слова «видеть», она и начала видеть и обнаружила при этом, что ее способность провидеть, если только видеть спокойно и вдумчиво, самым простым и самым неопровержимым образом совпадает с миром реальных предметов.