- Твоя, - говорит, - воля.
   - Ну, ладно. На первый раз прощается, другой раз не оглянись. Худо тогда будет.
   Пошел Андрюха, а та, другая-то, сама ему двери отворила. Там штольня пошла. Светло в ней, и конца не видно.
   Оглянулся ли другой раз Андрей и куда его штольня вывела, - про то мне старики не сказывали. С той только поры в наших местах этого парня больше не видали, а на памяти держали.
   Посолил он Турчанинову-то!
   А те - прислужники-то турчанииовски - долго, слышь-ко, камень караулили.
   Днем и ночью кругом камня стояли. Нарочно народ ходил поглядеть на эких дураков. Потом, видно, им самим надоело. Давай тот камень порохом рвать. Руднишных нагнали. Ну, разломали, конечно, а барин к той поре отутовел, отошел от страху да их же ругать.
   - Пока, - кричит, - вы пустой камень караулили, мало ли в заводе и на Гумешках урону вышло. Вон у приказчика-то зад сожгли. Куда годится?
   ПРИКАЗЧИКОВЫ ПОДОШВЫ
   Был в Полевой приказчик - Северьян Кондратьич. Ох, и лютой, ох и лютой! Такого, как заводы стоят, не бывало. Из собак собака. Зверь.
   В заводском деле он, слышь-ко, вовсе не мараковал, а только мог человека бить. Из бар был, свои деревни имел, да всего решился. А все из-за лютости своей. Сколько-то человек до смерти забил, да еще которых из чужого владенья. Ну огласка и вышла, прикрыть никак невозможно. Суд да дело Северьяна и присудили в Сибирь либо на здешние заводы. А Турчаниновым владельцам - такого убойцу подавай. Сразу назначили Северьяна в Полевую.
   - Сократи, сделай милость, тамошний народ. Ежели и убьешь кого, на суд тебя тут никто не потянет. Лишь бы народ потише стал, а то он вон что вытворять придумал.
   А в Полевой перед этим старого-то приказчика на калену болванку посадили, да так, что он в одночасье помер. Драла, конечно, за приказчика-то. Только виноватого не нашли.
   - Никто его не садил. Сам сел. Угорел, может, либо затменье на него нашло. Хватились поднять его с болванки, а уж весь зад до нутра испортило. Такая, видно, воля божья, чтоб ему с заду смерть принять.
   По этому случаю владельцам заводским и понадобилось рыкало-зыкало, чтобы народ испужать.
   Вот и стал убойца Северьян нашим заводским приказчиком. Он, слышь-ко, смелый был, а все ж таки понимал - завод не деревня, больше опаски требует.
   Народ, вишь, завсегда кучкой, место тесное, да еще у огня. Всякий с орудией какой- нибудь... Клещами двинуть может, молотком садануть, сгибнем либо полосой брякнуть, а то и плахой ахнуть. Очень даже просто. Могут и в валок либо в печь головой сунуть. Угорел-де, подошел близко, его и затянуло. Поджарили же того приказчика.
   Северьян и набрал себе обережных. Откуда только выкопал! Один другого могутнее да отчаяннее. И все народишко - откать последняя. Братцы-хватцы из шатальной волости. С этой оравой и ходил по заводу. Впереди сам идет. В руке плетка в два перста толщиной, с подвитым кончиком. В кармане пистолет, на четыре ствола заряженный. Пистончики надеты, только из кармана выдернуть. За Северьяном шайка идет. Кто с палкой, кто с саблей, а кто с пистолетом тоже. Чисто в поход какой срядился.
   Первым делом уставщика спрашивает:
   - Кто худо робит?
   Тот уж знает, что ладно про всех сказать нельзя, сам под плетку попадешь - потаковщик-де. Вот и начинает уставщик вины выискивать. На ком по делу, на ком - понасердке, а на ком и вовсе зря. Лишь бы от себя плетку отвести. Наговорит так-то на людей, приказчик и примется лютовать. Сам, слышь-ко, бил. Хлебом его не корми, любил над человеком погалиться. Такой уж характер имел. Убойца, однем словом.
   В Медну гору сперва все ж таки не опущался. Без привычки-то под землей страшно, хоть кому доведись. Главная причина - потемки, а свету не прибавишь. Хоть сам владелец спустись, ту же блендочку дадут. Разбери, горит она али так только вид дает. Ну, и мокреть тоже. И народ в горе вовсе потерянный. Такому что жить, что умирать - все едино. Безнадежный народ, самый для начальства беспокойный. И про то Северьян слыхал, что у Медной горы своя Хозяйка есть. Не любит будто она, как под землей над человеком измываются. Вот Северьян и побаивался. Потом насмелился. Со всей своей шайкой в гору спустился. С той поры и пошло. Ровно еще злости в Северьяне прибавилось. Раньше руднишных драли завсегда наверху, а теперь нову моду придумали. Приказчик плетью и чем попало прямо в забое народ бьет. Да каждый день в гору повадился, а распорядок у него один - как бы побольше людям худа сделать. Который день много народу изобьет, в тот и веселее. Расправит усы свои, да и хрипит руднишному смотрителю:
   - Ну-ко, старый хрыч, приготовь к подъему. Пообедать пора, намахался.
   С неделю он так-то хозяевал в горе. Потом случай и вышел. Только сказал руднишному смотрителю - готовь к подъему, - вдруг голос, да так звонко, будто где-то совсем близко:
   - Гляди, Северьянко, как бы подошвы деткам своим на помин не оставить!
   Приказчик схватился:
   - Кто сказал? - Повернулся на голос, да и повалился, чуть ноги не переломал. Они у него как прибитые стали. Едва от земли оторвал. А голос женский. Сумление тут приказчика и взяло, а все ж таки виду не оказывает. Будто ничего не слыхал. Северьянова шайка тоже молчит, а видать - приуныла. Эти сразу сметали - сама погрозилась.
   Вот ладно. Перестал приказчик в гору лазать. Вздохнули маленько руднишные, только ненадолго. Приказчику, вишь, стыдно; вдруг рабочие тот голос слышали да теперь и посмеиваются про себя: струсил-де Северьян. А это ему хуже ножа, как он завсегда похвалялся - никого не боюсь. Приходит он в прокатную, а там кричат:
   - Эй, подошвы береги! - Это у них присловье такое. Упредить, значит, кто зазевался. А приказчик свое думает:
   "Надо мной смеются". Шибко его тем словом укололо. Не стал и человека искать, который про подошвы кричал. Даже никого на тот раз не избил, а стал посередке прокатной, да и говорит своей-то ораве:
   - Что-то мы давненько в горе не были. Надо там за порядком доглядеть.
   Спустились в гору. И такая на приказчика злость накатила, как еще не бывало. Походя всех лупит. Все ему показать-то охота, что никого не боится. И вот опять тот же голос:
   - Другой раз, Северьянко, тебя упреждаю. Пожалей своих малолетков. Подошвы им только оставишь!
   Приказчик на голос повернулся и повалился, как и тот раз. Ноги от земли оторвать не может. Глядит, а они чуть не на вершок в породу вдавились, хоть каелкой отбивай.
   Вырвал все ж таки, только сапоги спереду оскалились - подошвы отстали. Притих приказчик, а как наверх поднялись, опять осмелел. Спрашивает своихто:
   - Слыхали что? в шахте?
   Те говорят:
   - Слыхали.
   - Видели - как ноги у меня прилипли?
   - Видели, - отвечают.
   - Как думаете - что это?
   Ну, те мнутся, понятно, потом один выискался и говорит:
   - Не иначе, это Медной горы Хозяйка тебе знак подает. Грозится вроде, а чем - непонятно.
   - Так вот, - говорит Северьян, - слушайте, что я скажу. Завтра, как свет, в гору приготовьтесь. Я им покажу, как меня пужать да бабенку в горе прятать. Все штольни-забои облазаю, а бабенку ту поймаю и вот этой плеткой с пяти раз дух из нее вышибу. Слышали?
   И дома перед женой этак же похваляется. Та, женским делом, в слезы.
   - Ох да ах, поберегся бы ты, Северьянушко! Хоть бы попа позвал, чтоб он тебя оградил.
   И верно, попа позвали. Тот попел, почитал, образок Северьяну на шею повесил, пистолет водичкой покропил, да и говорит:
   - Не беспокойся, Северьян Кондратьич, а в случае чего - читай "Да воскреснет бог".
   На другой день на свету вся приказчикова шайка к спуску явилась. Помучнели все, один приказчик гоголем похаживает. Грудь выставил, плечи поднял, и глядят -сапоги на нем новешенькие, как зеркало блестят. А Северьян плеткой по сапожкам похлопывает и говорит:
   - Еще раз оборву подошвы, так покажу руднишному смотрителю, как грязь разводить. Не погляжу, что он двадцать лет в горе служит, спущу и ему шкуру. А вы первым делом старайтесь бабенку эту углядеть. Кто ее поймает, тому пятьдесят рублей награда.
   Спустились, значит, в гору и давай везде шнырять. Приказчик, как обыкновенно, впереди, а орава за ним. Ну, в штольнях-то узко, они цепочкой и растянулись, один за другим.
   Вдруг приказчик видит - впереди кто-то маячит. Так себе легонько идет, блендочкой помахивает. На повороте видно стало, что женщина. Приказчик заорал - стой! - а она будто и не слыхала. Приказчик за ней бегом, а его верные слуги не шибко торопятся. Дрожь на их нашла. Потому видят - неладно дело: сама это. А назад податься тоже не смеют - Северьян до смерти забьет. Приказчик все вперед бежит, а догнать не может. Лается, конечно, всяко, грозится, а она и не оглянется. Народу в той штольне ни души.
   Вдруг женщина повернулась, и сразу светло стало. Видит приказчик перед ним девица красоты неописанной, а брови у ней сошлись и глаза, как уголья.
   - Ну, - говорит, - давай разочтемся, убойца! Я тебя упреждала: перестань, - а ты что? Похвалялся меня плеткой с пяти раз забить? Теперь что скажешь?
   А Северьян вгорячах кричит:
   - Хуже сделаю. Эй, Ванька, Ефимка, хватай девку, волоки отсюда, стерву!
   Это он своим-то слугам. Думает, тут они, близко, а сам чует - ноги у него опять к земле прилипли. Уж не своим голосом закричал:
   - Эй, сюда! - А девица ему и говорит:
   - Ты глотку-то не надрывай. Твоим слугам тут ходу нет. Их и в живых сейчас многих не будет.
   И легонько этак рукой помахала. Как обвал сзади послышался, и воздухом рвануло. Оглянулся приказчик, а за ним стена - ровно никакой штольни и не было.
   - Теперь что скажешь? - спрашивает опять Хозяйка. А приказчик, - он шибко ожесточенный был, да и попом обнадеженный, - выхватил свой пистолет:
   - Вот что скажу! - И хлоп из одного ствола... в Хозяйку-то!
   Та пульку рукой поймала, в коленко приказчику бросила и тихонько молвила:
   - До этого места нет его. - Как приказ отдала. И сейчас же приказчик по самое коленко зеленью оброс. Ну, тут он, понятно, завыл:
   - Матушка-голубушка, прости, сделай милость. Внукам-правнукам закажу. От места откажусь. Отпусти душу на покаянье!
   А сам ревет, слезами уливается. Хозяйка даже плюнула.
   - Эх ты, - говорит, - погань, пустая порода! И умереть не умеешь. Смотреть на тебя - с души воротит.
   Повела рукой, и приказчик по самую маковку зеленью зарос. Как глыба большая на его месте стала. Хозяйка подошла, чуть задела рукой, глыба и свалилась, а Хозяйка как растаяла.
   А в горе переполох. Ну, как же - штольня обвалилась, а туда приказчик со всей свитой ушел. Не шутка дело. Народ согнали. Откапывать стали. Наверху суматоха тоже поднялась. Барину в Сысерть нарочного послали. Горное начальство из города на другой день прикатило. Дня через два отрыли приказчиковых-то слуг. И вот диво! Которые хуже-то всех были, те все мертвые, а кои хоть маленько стыд имели, те только изувечены.
   Всех нашли, только приказчика нету. Потом уж докопались до какого-то неведомого забоя. Глядят, а на середине глыба малахиту отворочена лежит. Стали оглядывать ее и видят - с одного-то конца она шлифована.
   "Что, - думают, - за чудо. Кому тут малахит шлифовать?" Стали хорошенько разглядывать, да и увидели - посредине шлифованного места две подошвы сапожные. Новехоньки подошевки-то. Все гвоздики на них видно. В три ряда. Довели об этом до барина, а тот уже старик тогда был, в шахту давно не спускался, а поглядеть охота. Велел вытаскивать глыбу, как есть. Сколько тут битвы было! Подняли все ж таки. Старый барин, как увидел подошвы, так в слезы ударился:
   - Вот какой у меня верный слуга был! - Потом и говорит: - Надо это тело из камня вызволить и с честью похоронить.
   Послали сейчас же на Мрамор за самым хорошим камнерезом. А там тогда Костоусов на славе был. Привезли его. Барин и спрашивает:
   - Можешь ты тело из камня вызволить и чтоб тела не испортить?
   Мастер оглядел глыбу и говорит:
   - А кому обой будет?
   - Это, - говорит барин, - уж в твою пользу, и за работу заплачу, не поскуплюсь.
   - Что ж, - говорит, - постараться можно. Главное дело - материал шибко хороший. Редко такой и увидишь. Одно горе - дело наше мешкотно. Если сразу до тела обивать, дух, я думаю, смрадный пойдет. Сперва, видно, надо оболванить, а это малахиту потеря.
   Барин даже огневался на эти слова.
   - Не о малахите, - говорит, - думай, а как тело моего верного слуги без пороку добыть.
   - Это, - отвечает мастер, - кому как.
   Он, вишь, вольный, Костоусов-то, был. Ну, и разговор у него такой. Стал Костоусов мертвяка добывать. Оболванил сперва, малахит домой увез. Потому стал до тела добираться. И ведь что? Где тело либо одежа были, там все пустая порода, а кругом малахит первосортный.
   Барин все ж таки эту пустую породу велел похоронить как человека. А мастер Костоусов жалел:
   - Кабы знатье, - говорит, - так надо бы глыбу сразу на распил пустить. Сколько добра сгибло из-за приказчика, а от него, вишь, что осталось! Одни подошвы.
   СОЧНЕВЫ КАМЕШКИ
   После Степановой смерти - это который малахитовы-то столбы добыл много народу на Красногорку потянулось. Охота было тех камешков доступить, которые в мертвой степановой руке видели. Дело-то в осенях было, уж перед снегом. Много ли тут настараешься. А как зима прошла, опять в то место набежали. Поскыркались-поскыркались, набили железной руды, видят - пустое дело, - отстали. Только Ванька Сочень остался. Люди-то косить собираются, а он, знай свое, на руднике колотится. И старатель-то был невсамделешный, а так, сбоку припека. Смолоду-то около господ терся, да за провинку выгнали его. Ну, а зараза эта - барские-то блюдья лизать - у него осталась. Все хотел чем ни на есть себя оказать. Выслужиться, значит. Ну, а чем он себя окажет? Грамота малая. С такой в приказные не возьмут. На огненную работу не гож, в горе и недели не выдюжит. Он на прииска и подался. Думал - там мед пьют. Хлебнул, да солоно. Тогда он и приспособил себе ремесло по рылу - стал у конторы нюхалкой-наушником промеж старателей. Старательского ковшика не бросил. Тоже около песков кышкался, а сам только то и смышлял, где бы что выведать да конторским довести.
   Конторские видят себе пользу - сноровлять Сочню стали. Хорошие места отводят, деньжонками подавывают, одежонкой, обувкой. Старатели, опять свой расчет с Сочнем ведут: когда по загорбку, когда по уху, когда и по всем местам. Глядя по делу. Только Сочень к битью привыкши был, по лакейскому-то сословию. Отлежится да за старое. Так вот и жил - вертелся промеж тех да этих. И женешка ему подстать была, не то что гулящая али вовсе плеха, а так... чужой ужной звали: на даровщину любила пожить. Ребят, конечно, у их вовсе не было. Где уж таким- то.
   Вот как пошли по заводу разговоры про Степановы камешки, да кинулся народ на Красногорку, этот Сочень туда же.
   "Поишу-ко, - думает. - Чем я хуже Степана? Небось, такой дурости не допущу, чтоб богатство в руке раздавить".
   Старатели знают, где что искать. Поскреблись на Красногорке, видят порода не та, - отстали. А этот Сочень умнее всех себя кажет, - один остался.
   - Не я, - говорит, - буду, коли богатство не возьму! - Вот какой умник выискался!
   Хлещется этак раз в забое. Вовсе зря руду разворачивает. Вдруг глыба отвалилась. Пудов, поди, на двадцать, а то и больше. Чуть ноги Сочню не отдавило. Отскочил он, глядит, а в выбоине-то как раз против него два зеленых камня. Обрадовался Сочень, думает - на гнездо напал.
   Протянул руку выковырнуть камешок, а оттуда как пышкнет - с Ванькой от страху неладно стало. Глядит - из забоя кошка выскочила. Чисто вся бурая, без единой отметины, только глаза зеленые да зубы белеют. Шерсть дыбом, спина горбом, хвост свечкой - вот-вот кинется. Ванька давай-ко от этой кошки бежать. Версты, поди, две без оглядки чесал, задохся, чуть не умер. Потом уж потише пошел. Пришел домой, кричит своей бабе:
   - Топи скорей баню! Неладно со мной приключилось. После бани-то возьми, дурова голова, и расскажи все бабе. Та, конечно, сейчас же присоветовала:
   - Сходить бы тебе, Ванюшка, к бабушке Колесишке. Покланяться ей. Она те живо на путь наставит.
   Была такая, сказывают, старушонка. Родильниц в банях парила, случалось, и девий грех хоронила. Ноги, слышь-ко, у ней шибко кривые были. Как на колесе тулово посажено. За это Колесишкой и прозвали.
   Ванька сперва упирался:
   - Никуда не пойду, а на рудник и золотом не заманишь. На эки-то страсти! Да ни в жизнь! - За струментишком своим хотел даже человека нарядить. Боялся, вишь. Потом - денька через два, через три - отошел, а бабенка ему свое толмит:
   - Сходи ты, сходи к Колесишке! Она ведунья. Научит, как те камешки взять. - Тоже, видно, обжаднела Сочнева-то баба на богатство.
   Пошел Ванька к Колесишке. Стал ей рассказывать, а что старуха понимает в земельном богатстве. Сидит да бормочет:
   - Дыр-гыр-быр. Змея кошки боится, кошка собаки боится, собака волка боится, волк медведя боится. Дыр-быр-гыр! Чур меня! рассыпься! - Ну, и протчу ведунью дурость, а Ванька думает: "Ишь какая мудреная бабка".
   Рассказал Ванька, старуха и спрашивает:
   - Есть у тебя, сынок, яга (род мехового жилета - пр.ск.) собачья?
   - Есть, - отвечает, - немудренькая, вся в дырьях!
   - Это, - говорит, -все едино, лишь бы песьим духом смердило.
   - Смердит, - говорит, - шибко смердит. Из некормных собак собрана.
   - Вот и ладно. Ты эту ягу надень и с себя не снимай, пока камешки домой не принесешь. А ежели еще опасишься, так я тебе дам волчий хвост на шею повесить либо медвежьего сальца в рубаху зашить. Только та штука денежку стоит, и не малую.
   Порядился Сочень с ведуньей, сходил домой, принес деньги.
   - Давай, баушка, хвост и сало! - Старушонке любо: дурака бог дал. Повесил Сочень хвост на шею, сало ему жена в рубец на вороту рубахи зашила. Снарядился так-то, надел на себя ягу и пошел на Красногорку. Кто встретится, всяк дивуется - в Петровки ягу надел. А Сочень пристанывает - лихоманка одолела, - даром что пот ручьем бежит.
   Пришел на рудник. Видит - струментишко его тут валяется. Никто не обзарился. Шалашишко только ветром малость скособочило.
   Никто, видать, без него тут не бывал. Огляделся так-то Сочень и давай опять зря руду ворочать. Дело-то к вечеру пошло. Сочень боится на руднике остаться, а намахался. В яге-то летом помаши каелкой! Кто и покрепче умается, а Сочень вовсе раскис. Где стоял, тут и лег. Сон-от не свой брат, - всех ровняет. Который и боязливый, а храпит не хуже смелого.
   Выспался Ванька - лучше некуда и вовсе осмелел. Поел - да за работу. Колотился-колотился, и опять, как тот раз, большая глыба отскочила - едва Ванька ноги уберег. Думает - сейчас кошка выскочит. Нет, никого нету: видно, волчий хвост да медвежье сало помогают. Подошел к выбоине и видит - выход породы новой обозначился. Пообчистил Ванька кругом, подобрался к тому месту и давай породу расковыривать. Порода сголуба, вроде лазоревки, легкая, рохло лежит.
   Поковырял маленько - на гнездышко натакался. Целых шесть штук зеленых камешков взял, и все парами в породе сидели. Откуда у Сочня и сила взялась, давай дальше руду ворочать. Только, сколь ни бился, ничего больше добыть не мог. Как отрезало. Даже породы той не стало. Ровно кто ее на поглядку положил.
   Долго Ванька не сдавал. Поглядит на камешки, полюбуется да за кайлу. Толку все ж таки нет. Измаялся, хлебный запас приел, надо домой бежать. Тропка была прямехонько к ключику, который у мостика через Северушку. Ванька той тропкой и пошел. Лес тут густой, стоялый, а тропка приметная. Идет Сочень, барыши считает: сколь ему за камни дадут. Только вдруг сзади-то:
   - Мяу! мяу! отдай наши глаза!
   Оглянулся Сочень, а на него прямо три кошки бегут. Все бурые и все без глаз. Вот-вот, наскочат. Ванька в сторону, в лес. Кошки за ним. Только где им, безглазым-то! Сочень с глазами, и то себе всю рожу раскровянил, ягу в клочья изорвал по чаще-то. Сколь раз падал, в болоте вяз, насилу на дорогу выбился.
   По счастью, мужики северские ехали на пяти телегах. Видят - выскочил какой-то вовсе не в себе - без слова подсадили и подвезли до Северной, а там Сочень потихоньку сам добрел. Время ночное. Баба у Сочня спит, а избушка не заперта. Беспелюха тоже добрая была, сочнева-то женешка. Ей бы взвалехнуться, а до дому дела нет. Сочень вздул огонька, покрестил все углы и сразу в кошелек -поглядеть на свои камешки.
   Хвать-похвать, а в кошельке-то пыли щепоточка. Раздавил! Взвыл тут Сочень и давай с горя Колесишку позаочь материть.
   - Не могла, такая-эдакая, от кошек уберегчи. За что я тебе деньги стравил, за что ягу на себе таскал!
   Баба пробудилась - ей тычка дал и всяко выкорил.
   Баба видит - на себя мужик не походит, - давай-ко к нему ластиться. Он ее костерит, а она:
   - Ванюшка, не истопить ли баньку?
   Знала тоже, с чем подъехать. Ну, Ванька пошумел-пошумел, да и отошел сказал бабе все до капельки. Тут уж она сама заревела. Поглядит на пыль-то в кошельке, на палец возьмет - лизнет и опять в слезы. Поревели так-то оба, потом баба опять советовать стала.
   - Видно, - говорит, - колесишкина сила не берет. Надо для укрепы к попу сходить.
   Сочень сперва и слушать не хотел. Думать боялся, как это он еще на тот рудник пойдет. Только ведь баба, как осенний дождь. День долбит, два долбит - додолбила-таки. Ну и сам Ванька отутовел маленько.
   "Зря, - думает, - я тогда кошек испужался. Что они без глаз-то!"
   Пошел к попу: так и так, батюшка.
   Поп подумал-подумал, да и говорит:
   - Надо бы тебе, сыне, обещанье дать, что первый камешок из добычи на венчик богородице приложишь, а потом по силе добавленье дашь.
   - Это, - отвечает Сочень, - можно. Ежели десятка два добуду, пяток не пожалею.
   Тогда поп давай над Сочнем читать. Из одной книжки почитал, из другой, из третьей, водой покропил, крестом благословил, получил с Ваньки полтину, да и говорит:
   - Хорошо бы тебе, сыне, крестик кипарисовый с Афон-горы доступить. Есть у меня такой, да только себе дорого стоит. Тебе, пожалуй, для такого случая уступлю по своей цене, - и назначил вдвое против Колесишки-то.
   Ну, с попом ведь не рядятся, -сходил Ванька домой, заскребли с бабой последние деньги. Купил Сочень крестик и перед бабой похваляется:
   - Теперь никого не боюсь.
   На другой день на рудник собрался. Баба ему ту рубаху, с медвежьим-то салом, вымыла, ягу починила сколь можно. Хвост волчий Ванька на шею надел, тут же крестик кипарисовый повесил. Пришел на Красногорку. Там все постарому. Что где лежало, то тут и лежит. Только шалашишко еще ровно больше скособочило. Ну Ваньке не до этого. Сразу в забой. Только замахнулся кайлой, его кто-то и спрашиваете
   - Опять, Ваня, пришел? Безглазых кошек не боишься?
   Ванька оглянулся, а чуть не рядом сама сидит. По платью-то малахитовому Ванька сразу признал ее. У Ваньки руки-ноги отнялись, и язык без пути заболтался:
   - Как же, как же... Дыр-гыр-быр... Свят... свят... рассыпься.
   Она этак посмеивается:
   - Да ты не бойся! Ведь я не кошка безглазая. Скажи-ка лучше, что тебе тут надо?
   Ванька, знай, бормочет:
   - Как же, как же... Дыр-гыр-быр... - Потом отошел будто маленько: Камешков поискать пришел... В степановой руке люди видели...
   Она прихмурилась:
   - Ты это имя не трожь! А камней я тебе дам. Вижу, какой ты старатель, да и от приисковских про тебя слыхала. Будто ты шибко им полезный.
   - Как же, как же... - обрадовался Ванька. - Я завсегда по совести.
   - Вот по твоей совести и получишь. Только, чур, уговор. Никому те камни не продавай. Ни единого, смотри! Сразу снеси все приказчику. Он тебя и наградит из своих рук. Потом из казны добавит. На всю жизнь будешь доволен. Столь отсыплет, что самому и домой не донести.
   Сказала так-то и повела Сочня под горку. Как спустились, пнула ногой огромадный камень. Камень отвалился, а под ним как тайничок открылся. По голубой породе камешки зеленые сидят. Полным-полнехонько.
   - Нагребай, - говорит, - сколько надо, - а сама тут же стоит, смотрит.
   Ванька хоть старатель был маломальный, а кошелек у него исправный, больше всех. Набил натуго, а все ему мало. Охота бы в карманы насовать, да боится: Хозяйка сердито глядит, а сама молчит. Делать нечего, - видно, надо спасибо сказать. Глядит, - а никого нет. Оглянулся на тайник, и его не стало. Будто не было вовсе. На том месте камень лежит, на медведя походит. Пощупал Ванька кошелек - полнехонек, как бы не разошелся. Поглядел еще на то место, где камешки брал, да айда-ко поскорее домой. Бежит-бежит да пощупает кошелек: тут ля. Хвостом волчьим над ним помашет, крестиком потрет и опять бежит. Прибежал домой задолго до вечера. Баба даже испугалась.
   - Баню, - спрашивает, - топить?
   А он как дикой.
   - Занавесь-ка, - кричит, - окошки на улку! - Ну, баба, конечно, занавесила, чем попало, оба окошечка, а Сочень кошелек на стол:
   - Гляди!
   Баба видит - полон кошелек каких-то зеленых зернышек. Обрадовалась сперва- то, закрестилась, потом и говорит:
   - А может, не настоящие? Ванька даже осердился:
   - Дура! В горе, поди, брал. Кто тебе в гору подделку подсунет? -Про то не сказал, что ему Хозяйка сама камни показала да еще наказ дала. А Сочкева баба все ж таки сумлевается:
   - Ежели ты сразу кошелек набил, так лошадные мужики узнают - возами привезут. Куда тогда эти камешки? Малым ребятам на игрушки да девкам на буски?
   Ванька даже из лица вспыхнул:
   - Сейчас узнаешь цену такому камешку! Отсыпал в горстку пять штук, кошелек на шею и побежал к щегарю:
   - Кузьма Мироныч, погляди камешки. Щегарь оглядел - стеколко свое на ножках взял. Еще оглядел. Кислотой попробовал.
   - Где, - говорит, - взял?
   Ну, Ванька, конторская нюхалка, сразу и говорит:
   - На Красногорке.
   - В котором месте?
   Тут Ванька схитрил маленько, указал - где сперва-то работал.
   - Сумнительно что-то, - говорит щегарь. - По железу медных изумрудов не бывает. А много добыл?