— Я знаю! Но бывают моменты, когда меня все это страшно утомляет, особенно мужчины. Они ужасны…
   — Важно, что они этого не замечают. Послушайте, Жюдит, ну будьте благоразумны! Когда-нибудь все кончится…
   Влюбленные, обнявшись, поднимались по лестнице. Через какое-то время желтый свет их свечи почти достиг Жиля. Он нащупал за своей спиной ручку двери, осторожно нажал ее и проскочил в комнату, но дверь не стал захлопывать, чтобы не упустить ни слова из интересного разговора. Все услышанное отодвинуло на задний план любовь и связанные с ней переживания. Он понял, что в старом особняке Ришелье готовится новая гнусная ловушка для королевы. Волна отвращения смыла сердечную боль.
   Первые же слова Керноа показали ему со всей очевидностью, что Жюдит не знала о планах сицилийцев. Она не выдала его, не назвала настоящее имя своего оскорбителя и сегодня не старалась удержать его, чтобы передать в руки стражи. Странная вещь женская логика…
   Мысли Жиля вернулись теперь к неожиданному повороту событий, в результате которого мертвые оживали, а живые меняли обличье. Жилю показалось, что он вписан в картину сумасшедшего художника или играет с открытым лицом в пьесе, где все остальные персонажи носят маски. Все было фальшивым в этом доме: и Жюдит, и «добрый доктор Керноа», совершенно не похожий на врача-бретонца.
   Спрятавшись за дверью, шевалье затаил дыхание: пара, обмениваясь поцелуями, приближалась к комнате Жюдит, и Жиль наконец мог разглядеть человека, на плечо которого молодая женщина влюбленно опустила свою рыжую головку. Он был достаточно высок и явно очень силен, его волосы, тоже рыжие, немного темнее, чем у Жюдит, обрамляли белое холеное лицо. Вряд ли этот человек привык в любую погоду спешить на помощь к больным. Тонкие черты удлиненного лица производили приятное впечатление, если бы не рот — плотно сжатые губы придавали всему облику доктора Керноа выражение упрямого недовольства. Зато глаза были необычайные: золотистые, неровный огонь свечи заставлял их вспыхивать диким светом. Если глаза — это окна души, то в ней Жиль с отвращением обнаружил два смертных греха — жадность и сластолюбие, но мог лишь в бешенстве сжимать кулаки, видя, какое блаженство излучает запрокинутое лицо Жюдит.
   Супруги прошли в спальню, теперь Жиль слышал их разговор даже лучше, чем прежде, — оказалось, что он попал в туалетную комнатку, в ту самую, где Жюдит освежала залитое слезами лицо. Он замер, боясь пошевелиться и выдать свое присутствие легким шорохом или скрипом половицы.
   Жюдит тихо вздохнула.
   — Крепче обнимите меня, — сказала она. — Вы сегодня рассеянны и печальны. Мы целые сутки не виделись, а вы мне совсем не рады…
   — Не говорите глупости, вы же отлично знаете, как я вас люблю. Но у меня много забот, и вам придется разделить их со мной.
   — Боже мой, что еще случилось?
   — А то, что графу явно не понравится история со вчерашним скандалом, а американец теперь вряд ли живым доберется до своей родины.
   — Не понимаю, почему пьяная выходка какого-то иностранца может обеспокоить мосье? Когда открываешь игорный дом, надо быть готовым ко всему.
   — У нас не простой игорный дом, и игроки должны строго подбираться. Действительно, Жюдит, вы меня поражаете! Неужели я должен вам говорить о хорошем тоне, элегантности и респектабельности? Мы поддерживаем реноме нашего дома, как это принято в парижском свете: вы слывете за любовницу банкира, и прекрасно, такая слава ничуть не пятнает вашей чести, ибо какая женщина не имеет любовника? Все было хорошо, мы быстро приближались к цели; игра шла с размахом, вас называли самой красивой женщиной Парижа, мосье был доволен, и вдруг этот скандал… А между тем граф де Водрей и граф Эстергази зачастили к нам… Они друзья королевы…
   — Я знаю, но от их прихода к нам до появления здесь королевы еще очень далеко. Я, признаюсь, никогда не верила в эту возможность.
   — Вы просто не знаете всех обстоятельств так хорошо, как их знает мосье. Вы не представляете, до какой степени королева любит игру. Несмотря на запреты короля, она устраивает игры в Трианоне. Из достоверного источника известно, что однажды вечером она, в маске конечно, ездила к герцогу Дорсету, английскому полномочному министру, в его особняке играют по-крупному. Королева обычно больше проигрывает, чем выигрывает. Водрей и Эстергази у нас выиграли и выиграют еще. Не сомневаюсь, королева не откажется от удовольствия посетить самый элегантный игорный дом Парижа. В маске, окруженная двумя-тремя друзьями, но она обязательно придет. Мосье в этом уверен. Ее приведет Водрей, ему заплатили.
   — И что тогда произойдет?
   — Я этого не знаю, мосье мне не рассказывал, но, думаю, вы останетесь довольны…
   — Это было бы слишком прекрасно! Но нет, она не придет!
   — Нет, придет. Нужно только подождать, чтобы ее белокурый рыцарь, швед Ферсен, уехал в свои северные края, а он уезжает уже скоро — король Швеции призывает его к себе. И как обидно, сейчас, когда наше предприятие должно было так скоро и так удачно завершиться, вдруг появляется этот чертов американец и встает нам поперек дороги!
   Тыльной стороной ладони Жиль вытер пот, струившийся по его лбу. Этот Керноа, казалось, отлично знал и двор, и окружение королевы, и графа Прованского.
   Новый скандал, связанный с королевой, довершил бы дело госпожи де Ла Мотт и утопил в грязи королевский трон. Жиль, забыв о своем горе, благословлял судьбу, позволившую ему раскрыть коварный заговор.
   — Не драматизируйте, — сказала ему Жюдит, — дуэли в Париже случаются ежедневно, о них говорят положенное время и забывают.
   — Здесь другой случай. Вашу честь защищал иностранный посланник.
   — Ну и что? Если он сражался за меня, значит, считал меня достойной…
   Керноа иронически заметил:
   — Достойной? Какое красивое слово! Нет, моя дорогая, он вас просто хотел. Он влюбленный сумасшедший. Я полагаю, что вы сами это отлично знаете.
   — Конечно. Но важно не то, что знаю я, а то, что подумают в городе. Кстати, как самочувствие принца?
   — Кажется, он поправляется, и это большое счастье, иначе я и гроша ломаного не дал бы за наше предприятие. Теперь слушайте меня внимательно. Дом мы будем держать закрытым еще дня два или три, объясняя всем, что вы уехали подлечиться. На следующей неделе вы вернетесь, и мы откроем дом снова. Вы нанесете визит принцу, чтобы поблагодарить за заступничество, и все, как мы надеемся, войдет в нормальное русло. Пока ваш американец не возвратится и не начнет нам докучать. К счастью, это вряд ли произойдет.
   — Почему?
   — Не думаю, чтобы ему удалось живым выбраться из Франции, вчерашняя удача могла изменить американцу. Его ждут и в Бресте, и в Гавре, но особенно в Бресте. Он скорей всего собирается присоединиться к адмиралу Поль-Джонсу и на его корабле уплыть на родину, но не всегда удается то, что задумано…
   — Как вы узнали, что он направляется в Америку?
   — Я был у него. Он уехал со всеми вещами. Не надо быть колдуном, чтобы догадаться, куда он направляется. Теперь, дорогая моя, я вам желаю спокойной ночи и иду спать, если вы позволите.
   Я ужасно измотан…
   — О нет! Еще немного! Вы только что пришли!
   Не могли бы вы остаться сегодня со мной?!
   — Я очень бы хотел, дорогая, но это невозможно. Мне нужен отдых, вы знаете, длительный отдых, я ведь веду сейчас изнуряющий образ жизни. Скоро рассвет…
   Действительно, в туалетной комнате, где прятался Жиль, стало светлее. Молодому человеку пора было уже уходить, но его ноги словно приросли к полу, он не мог пошевелиться.
   Жюдит опять вздохнула.
   — Я все это знаю, любимый, — сказала она, и в ее голосе дрожали слезы, — как было бы чудесно, если бы мы жили только друг для друга, но раны, нанесенные вам моими братьями, не позволяют вам сейчас полностью отдаться физической любви. По крайней мере, разрешите мне остаться подле вас, разрешите разделить вашу комнату!
   Мы все равно были бы вместе!
   На этот раз вздохнул мужчина.
   — Но почему вы так жестоки, Жюдит? Так эгоистичны? Я страдаю уже достаточно, лечение, которому я должен следовать, обязывает меня жить целомудренно, относиться к вам как к сестре несмотря на любовь и
   желание, какое я испытываю к вам. Наступит день, когда мы станем жить только друг для друга, и день этот близок, верьте мне. Но до тех пор научитесь ждать и, вместо того, чтобы осложнять мою задачу, лучше помогите мне. Вы хотите мне помочь?
   — Конечно, Джоб! Но я вас так люблю, мой дорогой!
   — Я тоже, моя нежность, я тоже. Расстанемся, вам пора спать.
   — Но я не хочу спать. Скоро наступит день…
   — Доставьте мне удовольствие, Жюдит! Спите, Жюдит, спите! Я так хочу…
   Она ничего не ответила. Жиль услышал шуршание ткани, скрип кровати, и больше ничего…
   Прошла минута или две, в комнате никто не шевелился, потом Керноа удовлетворенно рассмеялся и вышел в коридор. Он шел в противоположную от открытого окна сторону. Жиль слышал, как он отворил дверь одной из комнат, что-то тихо сказал, а в ответ мужской голос громко и сердито ответил:
   — Наконец-то! Я ждал тебя и не мог заснуть…
   Дверь закрылась. Жиль еще некоторое время стоял неподвижно, внимательно прислушиваясь к тишине в соседней комнате. Каким же глубоким сном уснула Жюдит, если сразу после приказания Керноа она отключилась! Было в этом что-то ненормальное, таинственное. Только Калиостро умел так искусно овладевать волей Жюдит, неужели и Керноа обладает магической силой?
   Жиль быстро вышел из своего укрытия и прошел в комнату Жюдит. Она спала глубоко, дышала ровно, и даже легкая улыбка приоткрывала ее бледные губы. С нежностью склонился Жиль над спящей красавицей, ему захотелось взять Жюдит на руки и унести из этого странного дома, но он переборол себя. Вдруг Керноа действительно тот, за кого себя выдает? Конечно, он не очень похож на честного бретонского врача, но в истории с привидениями все может произойти, и тогда оживший Керноа имеет все права на Жюдит, ведь он назвал ее своей женой еще до вторжения братьев де Сен-Мелэн. Не лучше ли оставить ее в той жизни, которую она сама для себя выбрала?
   Радостный крик петуха вернул Жиля к действительности. Было уже почти светло, пора уходить.
   Жиль быстро вышел из комнаты. В коридоре было по-прежнему тихо и пусто. Вместо того, чтобы направиться к спасительному окну. Жиль повернул в противоположную сторону. Сила, более мощная, чем осторожность, толкала его к комнате, где скрылся Керноа. Держа руку на эфесе шпаги, бесшумно, словно дух. Жиль скользил по коридору, прислушиваясь, не раздаются ли из-за дверей голоса.
   Вскоре он нашел то, что искал. Луч света выбегал из-под двери, слышались какие-то странные смешки, вздохи и бормотание. С некоторым смущением Жиль приложил глаз к замочной скважине и отшатнулся, с трудом сдерживая рвущиеся с губ ругательства. Не желая больше глядеть на двух гомосексуалистов, он повернул назад, на цыпочках добежал до окна, с ходу перебрался на дерево и спустился в сад. Там он остановился, чтобы передохнуть и привести в порядок мысли. Самые отборные солдатские ругательства слетали с его губ, мерзость гомосексуального акта потрясла его больше, чем все события сегодняшней ночи. В нем вновь пробудилась жалость к Жюдит, такой непостоянной и хрупкой, что стало бы с ней, если бы она вдруг узнала, как ее обожаемый Джоб проводит ночи. Раны, о которых он так проникновенно говорил жене, не мешали ему быть любовником одного из гигантских швейцаров, охранявших дом…
   «Конечно, он никакой не Керноа, — думал Жиль, — факты не сходятся, а факты упрямая вещь. Но Жюдит поверит только доказательствам, а их у меня пока нет. Необходимо узнать, кто же на самом деле этот оживший покойник.
   Только после того, как я узнаю всю его подноготную, я убью его и клянусь, он умрет от моей руки! Возможно, Жюдит будет плакать и даже никогда меня не простит, но, по крайней мере, я избавлю ее от ада, в котором она живет.»
   Он быстро перелез через стену и оказался на дороге, где Мерлин, поджидая его, коротал время, обгладывая кусты.
   Спокойным шагом, стараясь не привлекать к себе внимания. Жиль выехал на Шоссе д'Антен и направился в сторону Версаля. Но, вместо того чтобы подгонять коня, он теперь все замедлял и замедлял его шаг. Причина была в том, что Турнемин не знал, как поступить. Его первым побуждением было мчаться в Версаль, к королю, рассказать о новых ужасных планах графа Прованского. Но Людовик XVI мог и не обрадоваться внезапному появлению человека, которому он так искусно помог умереть. А самое главное, вмешательство короля не спасло бы королеву. Никакие запреты не могли остановить Марию-Антуанетту, и, если уж она захочет побывать у Королевы Ночи, она обязательно у нее побывает.
   Кроме того, раскрыть заговор королю — значит подставить под удар Жюдит. Каким бы обманутым и оскорбленным ни чувствовал себя Турнемин, такой поступок он считал недостойным дворянина.
   Впрочем, еще есть время, беременная на восьмом месяце королева не выходила, не давала аудиенций и принимала только самых близких друзей. Надо действовать скрытно, через какого-нибудь верного человека сообщить ей об опасности и предупредить, чтобы она ни под каким видом не дала себя завлечь на улицу Клиши.
   Кстати, что говорил Керноа? Он говорил об отъезде Ферсена, он говорил, что Ферсен единственный человек, способный заставить слушаться Марию-Антуанетту…
   Вместо того, чтобы повернуть коня к аллее Конферанс, Жиль погнал его в сторону Сен-Оноре. Ферсен квартировал у графини де Лятур и скорей всего в такой ранний час должен был находиться дома. Возможно, он еще спит — не беда, Жиль уже не раз вытаскивал его из кровати.
   Но, к большому удивлению Жиля, Аксель уже встал. Одетый в домашнее платье, он сидел за столом и собирался приступить к завтраку. Турнемин ворвался в комнату, не дав Свену — преданному слуге и секретарю молодого шведа — объявить о своем приходе.
   — Хвала Господу, ты еще здесь! — вскричал Турнемин, увидев друга.
   Повернувшись на стуле, Ферсен посмотрел на него удивленно и с некоторым раздражением.
   — Когда, в конце концов, ты бросишь привычку сваливаться на голову, словно черепица с крыши при сильном ветре. Конечно, я еще здесь! Я покидаю Францию только двадцатого…
   — Ты едешь в Швецию?
   — Да, но сначала в Англию. Да… но почему ты снова стал самим собой? Решил воскреснуть?
   — Капитан Воган с некоторых пор превратился в опасного субъекта и решил исчезнуть. А если я свалился тебе на голову не вовремя, то…
   — Что же?
   — То я прошу у тебя извинения…
   — Невероятно! Ты становишься цивилизованным человеком?!
   — Перестань острить. Мне не до смеха. Я пришел сюда, потому что ты мне нужен.
   — Я в этом ни на минуту не сомневался. Кого на этот раз ты хочешь спасти?
   — Королеву, опять королеву! Но, если ты считаешь, что я злоупотребляю…
   И Жиль повернулся спиной к другу, словно собирался уходить. Ферсен бросился к нему и почти насильно усадил рядом с собой.
   — Садись! Ты позавтракаешь со мной. Эй, Свен!
   Еще кофе, масло, ветчину и яйца! Быстро!
   Несмотря на свои страдания. Жиль не мог удержаться от смеха при таком рвении друга.
   — Как на тебя действует имя Ее Величества! — сказал он. — Но, между нами, Аксель, дело почти такое же серьезное, как и в Сен-Порте, хотя менее срочное. Теперь это уже не взрыв.
   — А что?
   — Честно говоря, я и сам не знаю… Мне известно только, что королева будет рисковать своей честью, а может, и жизнью…
   — Почему бы тебе не рассказать все королю?
   — Невозможно, да это ничего не даст. Она его не слушает, но выслушает тебя.
   Красивое лицо молодого шведа покраснело, но в его взгляде было больше радости, чем смущения.
   — Если ты не знаешь природу опасности, как же ты хочешь, чтобы меня выслушали?
   — Я тебе сейчас расскажу о последних сорока восьми часах моей жизни, а вернее, о последних трех. Ты сам рассудишь. Но прежде дай мне кофе. Никогда, мне кажется, я так в нем не нуждался.
   Он выпил не одну, а три чашки и рассказал то, что пережил с того момента, как покинул отель Ланжак в сопровождении Вильяма Шорта.
   — Бедный мой друг, — сказал внезапно посерьезневший Аксель. Обычно холодное и надменное лицо молодого шведа дышало состраданием и нежностью. Он печально глядел в лицо бретонца, на котором застыла странная улыбка, больше похожая на плач.
   — Спасибо, — только и прошептал Жиль.
   — За что, мой Бог?
   — За то, что прежде чем думать о королеве, ты подумал обо мне. Твоя дружба — вот то, что мне сейчас необходимо…
   — Не благодари меня, не надо. Я люблю тебя и не хочу, чтобы ты страдал. Королева права — Жюдит тебя не достойна.
   — Может быть… В любом случае я тебе благодарен, но не суди слишком строго ее, мне кажется, что Керноа, если только он Керноа, околдовал Жюдит.
   — Хорошо, я больше ничего не скажу о твоей жене. Насчет королевы ты не волнуйся, она никогда не войдет в этот вертеп. Даю слово дворянина. Я знаю. Бодрей уже говорил с ней. И Эстергази тоже. К сожалению, она оказалась очень заинтригованной их рассказами. Иначе говоря, ты прибыл вовремя. Я увижу ее до отъезда и предупрежу. А ты что собираешься делать?
   — Вернусь в Версаль, я уже отправил туда Понго с вещами. Мы остановимся у мадемуазель Маржон, а потом уедем в Бретань. Я хочу узнать, действительно ли этот тип тот, за кого себя выдает…
   — Ты не прав, Турнемин. Рассуди, какая тебе теперь разница? Тебя не любит Жюдит, но на свете существуют тысячи других женщин, таких же красивых, как и она. Ты еще сможешь утешиться. Перестань жить для других, подумай немного о себе.
   — В любом случае будет лучше, если я уеду. И Вогана и Турнемина теперь подстерегают враги, ночью меня узнал Антрег, значит, граф тоже в курсе. Я не боюсь смерти, но не хочу подвергать опасности тех, кто меня окружает: Понго — его чуть не убили сегодня, и мадемуазель Маржон — ее могут убить завтра…
   — Тогда оставайся со мной. Поедем сначала в Англию, потом в Швецию. Я представлю тебя моим сестрам Софии и Эдде и кузинам Улле и Августе. Ты их полюбишь, как полюбишь моего отца — маршала, для которого честь значит больше, чем богатство, мою мать, такую прекрасную и мудрую. Наш дом в Лунге станет твоим домом, а наша семья — твоей семьей. И ты снова будешь счастлив.
   Глубоко взволнованный Жиль по-братски обнял Акселя.
   — Спасибо… Я никогда не забуду, как великодушно ты предложил мне место у твоего очага.
   Но ни один человек не минует своей судьбы, моя связана с Жюдит, и, пока у меня нет доказательств того, что Керноа действительно жив, я продолжаю быть ее единственной защитой и опорой. Я не нарушу свою клятву, данную в день нашей свадьбы.
   Ферсен покачал головой и меланхолически улыбнулся.
   — Ты ее любишь, это так понятно…
   — По правде говоря, я и сам не знаю. Я страдал от того, что увидел этой ночью, но думаю, несколько месяцев тому назад я просто умер бы с горя. В моей любви появилась трещина, и, боюсь, из нее глядит лицо другой женщины…
   — Красавица графиня де Бальби?! Это действительно хорошее лекарство, но его следует принимать очень маленькими дозами, как некоторые яды…
   — Конечно, наши жизни не могут соединиться.
   Но на трудной дороге бытия должны быть приятные уголки отдыха…
   В комнату непринужденно вошел молодой человек, похожий на Акселя, но значительно моложе. Он был одет по последней парижской моде, слегка утомлен, но весел. Его приход прервал беседу друзей.
   — Посмотри-ка, — воскликнул Ферсен, — вот отличный образчик нашего рода: мой младший брат Фабиан. Я показываю ему Францию, у него просто настоящая страсть к королевским дворцам и к придворной жизни. Фабиан — это шевалье де Турнемин из Лаюнондэ. Знаменитый Кречет о котором я вам столько рассказывал, один из самых стойких борцов за свободу Америки. Я старался его убедить отправиться с нами в Швецию, но он упорствует…
   — Вы не правы, сударь, — ответил молодой человек с поклоном. — Мы будем счастливы представить вас Их Величествам и дамам, у которых вы будете пользоваться бешеным успехом…
   — К сожалению, на данный момент шведки его не интересуют. Но куда вы собрались так рано, Фабиан? Вы даже при шпаге?
   — Рано? Скорей поздно, дорогой брат. Я не ухожу, а возвращаюсь. Теперь, с вашего разрешения, отправлюсь спать, так как просто падаю от усталости и не хочу осрамиться перед знаменитым героем Америки. Я был счастлив, шевалье, познакомиться с вами и надеюсь, мы еще не раз встретимся…
   Откланявшись, молодой человек покинул комнату с большим достоинством.
   — Я тоже уезжаю, — сказал Жиль. — До свидания, Аксель! Скоро увидимся! Шведский король иногда нуждается в своих полковниках! Да хранит тебя Бог!
   Несколько минут спустя под ярким утренним солнцем Жиль, верхом на Мерлине, скакал в Версаль. Страшная ночь ушла в прошлое, а в настоящем был добрый конь, чистый воздух и воспоминание о братском приеме Ферсена. Впереди у него встреча с доброй мадемуазель Маржон, любившей его, словно сына, и крепкие объятия Ульриха-Августа. Жизнь не так плоха, если есть друзья! И почему бы не думать побольше о сыне Ситапаноки?

Часть четвертая

СЕКРЕТ СЕН-ОБИН-ДЕ-БУА

   Погода, казалось, испортилась. Жиль де Турнемин остановил коня у большого подъемного моста главной башни Лаюнондэ. Как и три года назад, в сером небе кружились скворцы, а старая крепость его предков, замкнувшись в высокомерном одиночестве, гляделась в тусклое зеркало соседнего пруда. Сквозь все испытания пронес Жиль любовь к суровому замку де Турнеминов, любовь, зародившуюся в тот день, когда он впервые переступил порог Лаюнондэ.
   — Все так же, — пробормотал Понго, останавливаясь в двух шагах позади Жиля. — Ничего не меняться.
   — Увы, — вздохнул Жиль, — узнав, что старый Жоэль при смерти, мы тут же выехали из Версаля и хоть, Бог свидетель, нигде не задерживались, неизвестно, застанем ли мы его в живых.
   Действительно, распрощавшись с Ферсеном, Жиль направился в Версаль к мадемуазель Маржон. После стольких месяцев разлуки и молчания он отдыхал душой в узком кругу верных друзей: доброй старой девы и веселого Ульриха-Августа.
   Но однажды в его дверь постучал посыльный с почты и передал короткую драматичную записку, написанную явно слабеющей рукой:
   «Придите, господин шевалье, придите во имя Всевышнего! Повозка Анку стучит в мою дверь, и у меня не остается времени, чтобы поговорить с моим настоящим господином…»
   Записка была подписана Жоэлем Готье, сыном Гвенэля. В тот же вечер, забыв об отдыхе, Жиль поручил Мерлина и все свое имущество друзьям, а сам вместе с Понго на почтовых лошадях покинул Версаль. Они летели, словно два пушечных ядра, спали в седлах и останавливались, только чтобы перекусить и сменить лошадей. Сила более мощная, чем усталость, вела последнего из Турнеминов к крестьянскому дому, где умирал последний слуга их семьи.
   Этот человек, которого он видел только однажды, но мечтал увидеть снова, и увидеть живым, был последним звеном цепи, связывавшей Жиля де Турнемина со славным и кровавым прошлым сынов Кречета.
   Несмотря на свою выносливость. Жиль и Понго скорее упали, чем спустились, со своих верховых лошадей на зеленую траву, росшую на краю глубокого рва. Старый подъемный мост заскрипел под тяжестью их шагов, но никто не вышел встречать гостей. Стояла глубокая тишина, и только скворцы кричали высоко в небе. Замок казался дверью в царство смерти.
   Жиль уже протянул руку к цепи, соединенную с колоколом, висевшим в арке, как вдруг со стороны дороги раздался хорошо знакомый ему слабый мелодичный звон — так звенит колокольчик в руке певчего, сопровождающего священника со святыми дарами в тот грустный и торжественный час, когда Бог спускается к изголовью умирающего.
   Жиль оглянулся, действительно, к замку быстрым шагом приближался священник с мальчиком из хора и нес в руке золотую чашу, укрытую епитрахилью. Позади, опираясь на посох и почти выбиваясь из сил, шагал человек, правая нога которого была обута в сабо, а левая заканчивалась деревяшкой. Большая черная шляпа почти полностью скрывала его лицо.
   Они направились к замку. Жиль облегченно вздохнул: слава Богу, значит, Жоэль еще жив.
   Мальчик не переставая звонил в колокольчик, и, когда процессия подошла к мосту. Жиль, а за ним и Понго опустились на колени.
   Священник с любопытством смотрел на двух путешественников. Жиль с не меньшим любопытством смотрел на священника. Было ему никак не меньше шестидесяти лет, хрупкие плечи, казалось, согнулись под тяжестью сутаны, но лицо, еще довольно свежее, обрамленное красивыми сединами, освещалось живыми черными глазами.
   — Кого вы ищете, господа, в доме, где правит смерть? — спросил он как человек, привыкший повелевать.
   — Я ищу Жоэля Готье, — ответил Жиль, не вставая с колен в знак уважения к святым дарам. — Я шевалье де Турнемин…
   Крик радости вырвался у человека с деревянной ногой.
   — Вы приехали, господин шевалье, вы приехали, как он просил! Сколько радости вы ему доставите!
   Жиль увидал тогда, что несчастный калека был не кто иной, как Пьер, внук Жоэля, и вспомнил, что в беседке на берегу Сены в подслушанном разговоре двух незнакомцев упоминалось о несчастном случае, произошедшем с внуком старого Готье. Сразу забыв о священнике, Жиль поднялся с колен, подошел к Пьеру и заключил его в свои объятия.
   — Пьер Готье! — сказал он растроганно. — Что с вами произошло, мой друг?