– Наши патрули искали мальчика всю ночь. Никто его не видел. К тому же мы ведь не знаем, похищен ли он. Может, просто сбежал.
   – Мы нашли его куртку.
   – Да он ее наверняка просто потерял. Или выбросил, поскольку считал недостаточно модной. Ты не поверишь, если я скажу, сколько курток теряют мои дети.
   – У меня такое чувство, что мальчик не сбежал.
   – И на чем оно основывается?
   Мне хотелось сказать: «Это женское чувство, которого у вас нет, – его называют интуиция». Однако подобное заявление было бы невежливым и феминистским, а мне совсем не хотелось хамить Фреду.
   – Я видела его дом, говорила с матерью...
   – Больше ты ни с кем не беседовала?
   – Только с одной соседкой на улице, но все получилось слишком быстро, и она не рассказала ничего существенного.
   Он одарил меня долгим недоверчивым взглядом.
   – Лени, опроси людей. Если тебе удастся получить подтверждение твоей версии о похищении, доложи мне. И тогда мы вернемся к этому вопросу.
   – Господи, мальчишке всего двенадцать лет. Теперь он решил проявить некоторый цинизм.
   – Ты видела некоторых двенадцатилетних парней? Перестань. Я отвезу тебя на пляж, и ты поговоришь с подростками, которые там ошиваются. Спроси, сколько им лет. А теперь проваливай отсюда и принеси мне улики.
   Похоже, Фред не задумывался о пользе политкорректности.
   Как жаль, что у меня не было ключа от входа в дом, где жила Эллен Лидс. Я могла ей позвонить и попросить впустить меня, но тогда она будет ждать моего появления, а сейчас мне совсем не хотелось с ней разговаривать. В результате я дождалась, когда в здание собрался войти кто-то из его обитателей, показала свой значок и попала внутрь.
   Мне пришлось потратить некоторое время, чтобы сообразить, какая группа квартир мне нужна. Видимо, они расположены в углу, на третьем этаже. Все остальные находятся слишком низко или не под тем углом. Что ж, это упрощает задачу; мне не потребуется обходить всю западную часть здания.
   Я пришла примерно в половине десятого, и большинство здешних обитателей уже отправились на работу. Остается рассчитывать на везение. Первая квартира оказалась пустой, поэтому я написала на одной из своих визиток: «Пожалуйста, свяжитесь со мной», и засунула ее под дверь. Когда я позвонила в дверь квартиры на четвертом этаже, ее хозяин был дома, но всячески демонстрировал свое неудовольствие, поскольку работал в ночную смену и только что улегся спать. Он сказал, что вчера вернулся домой приблизительно в девять тридцать, то есть к тому времени, когда похищение (если это похищение) уже свершилось. Я записала его имя и телефон его работодателя, чтобы получить подтверждение, поблагодарила и принесла извинения за беспокойство.
   На пятом этаже мне так и не открыли, и я вновь оставила свою визитку. На шестом я уже начала надписывать карточку, когда дверь распахнулась и очень пожилая леди, чьи приторно-сладкие духи напомнили мне шестидесятые годы, пригласила меня войти. Она была хорошо одета, а ее голубоватые волосы выглядели так, словно их только что уложили. Она уже успела надеть жемчуг и привести в порядок губы – я отметила, что старушка использует гораздо больше помады, чем я. Красные крупицы застряли в морщинках над верхней губой.
   – Добро пожаловать, – сказала она, взглянув на мой значок.
   Я не успела объяснить ей причину своего визита, но у меня создалось впечатление, что это ее не интересовало. Гость есть гость, а раз я из полиции, значит, она может не опасаться за свою жизнь. Пожилые люди и дети часто рассуждают именно так.
   – Могу я угостить вас чаем или кофе, офицер?
   – О, нет, благодарю вас, мадам.– Я еще не успела попросить ее назвать свое имя.
   Она следила за мной глазами, когда я медленно подошла к большому окну. Из него была хорошо видна улица, которая меня интересовала. На маленьком столике, стоящем рядом с креслом, лежал бинокль, какие обычно используют при наблюдении за птицами.
   – А у вас отсюда прекрасный вид, – заметила я.
   – Вы правы. Именно по этой причине я здесь и поселилась.
   Эллен Лидс оказалась тут совсем по другим причинам.
   – Я приехала сюда одной из первых, – продолжала хозяйка. – Это было, дайте-ка вспомнить, да, двадцать лет назад. А теперь они ждут, когда я умру, чтобы сдать мою квартиру кому-нибудь помоложе и совсем за другие деньги.
   – Это уж точно, – ответила я, взяв в руки бинокль.– Вы орнитолог?
   – Ну, скорее любительница. У меня был друг – он умер десять лет назад, – который любил наблюдать за птицами. Вы держите в руках его бинокль.
   Я с почтением положила прибор на стол. «О, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», – мысленно взмолилась я.
   – Миссис... я хотела сказать, мадам...
   – Миссис Поульсен.
   Я записала имя в блокнот.
   – Скажите, миссис Поульсен, вы выглядывали в окно вчера утром приблизительно в семь тридцать или немного позже? Исчез мальчик, живущий в этом доме. В последний раз его видели, когда он уходил в школу вчера утром.
   Она немного приподняла брови.
   – Так вот из-за чего вся эта кутерьма?
   – Да.
   – Ну, дайте-ка немного подумать.– Она уселась в свое кресло.– Так, вчера утром... Я встала, как обычно, в шесть пятнадцать и приняла душ. Потом выпила кофе и взяла газету – один милый юноша оставляет ее на коврике перед моей дверью, – и некоторое время читала. Затем включила телевизор, чтобы посмотреть «Сегодня» – мне ужасно нравится Эл Рокер[13]...
   Она с таким удовольствием описывала свое утро, что я ей даже позавидовала.
   – Вы знаете, именно в это время я подошла к окну. Помню, как дети шли в школу. Там еще была маленькая девочка, невероятно хорошенькая; мать так чудесно ее одевает, и девчушка очень мило скачет – глядя на нее, я вспоминаю, как сама ходила в школу. Вы знаете, мы носили платья совсем не такие, как теперь, когда девчонки ходят полуголые...
   – Вы сказали, что смотрели «Сегодня»; а вы, случайно, не помните, о чем там говорили, когда вы увидели идущих в школу детей?
   – Ну да, помню. Леди, одетая во все льняное, показывала, как украсить свой дом.
   Марта Стюарт. Я могу позвонить на телестудию и узнать точное время. Вытащив фотографию Натана Лидса и его матери, я протянула ее миссис Поульсен.
   – А вы, случайно, не видели этого мальчика, когда он шел в школу?
   Она некоторое время внимательно изучала фотографию.
   – Ну да, видела. Но он не пошел вниз по улице, как обычно.
   «О, пожалуйста, пожалуйста...» Сердце быстрее забилось у меня в груди.
   – Что вы имели в виду, миссис Поульсен?
   – Ну, он сел в машину, стоявшую возле маленького белого домика.
   Как раз в том месте, где мы нашли куртку. Она сказала «в машину» с какой-то особенной интонацией.
   – Опишите, пожалуйста, машину.
   – В этом нет необходимости. Вы можете спуститься вниз и посмотреть сами. Конечно, вам придется подождать. В те дни, когда она выходит из дома, она возвращается не раньше ужина.
   Она? Я не поняла.
   – Вы хотите сказать, что кто-то из жителей этого дома подобрал его на улице?
   – Вовсе не кто-то, милая. Его мать.
   Сама не знаю, почему я рассердилась. Она должна была стать первым человеком, попавшим под подозрение. Просто она казалась совсем другой.
   Но Сьюзан Смит[14] производила благоприятное впечатление, во всяком случае на всех окружающих. Андреа Йетс[15]... Ну, что о ней можно сказать? Тем не менее Смит не была сумасшедшей. Она устроила настоящий спектакль. Похититель автомобилей, поцелуй меня в задницу, но полицейские, которые вели ее дело, быстро разобрались, что к чему. Я читала, что детективы начали подозревать ее в убийстве в первый же день после исчезновения ее сыновей. «Ее рассказ выглядел подготовленным заранее», – сказал один из них. В том, что мать оказывается способной причинить вред своим детям, есть нечто неправильное и извращенное. А чтобы их убить, нужно быть чужаком из далекого космоса.
   Во время переподготовки нам давали читать статью про Смит. Один психиатр провел в беседах с ней немало времени, анализируя причины ее поведения, – он пытался понять, почему она связала своих детей, посадила в машину и спустила ее в озеро, а те плакали и кричали. Он писал что-то о генетических отклонениях и глубоко скрытых маниях. Но вот к каким выводам он пришел: она убила своих детей, поскольку человек, за которого она собиралась выйти замуж, не хотел о них заботиться. Он мечтал завести собственных.
   Далее психиатр писал, что это «логичное биологическое поведение» со стороны мужчины – именно так он и написал, я очень хорошо запомнила, поскольку была возмущена до глубины души. Мужчины, утверждал он, «обладают естественной потребностью уничтожения соперников», ведь его собственным детям потребуется внимание и уход. Он заявил, что, если у женщины есть дети от другого мужчины, она будет заботиться о них за счет новых детей, которые у нее родятся, а это, в свою очередь, поставит под угрозу сохранение генетического материала.
   Чушь собачья, скажу я вам. Мужчины не такие мерзавцы. Во всяком случае, мужчина был с ней честен. Но честная вошь остается вошью, и ему бы следовало знать, что не стоит иметь дело с замужней женщиной, у которой есть маленькие дети, поскольку у такого романа нет будущего. Ну, а что до самой Сьюзан Смит, то мне нечего сказать о матери, убившей своих детей.
   Но у меня будет возможность поговорить с Эллен Лидс, и я найду слова. Очень много слов. И будь проклято мое обучение – в них она не услышит сочувствия и уважения.

Глава 5

   «Здесь, вАвиньоне, уже началась настоящая весна, матушка. В реке поднялась вода от прошедших дождей, и глаз радуют яркие краски. Земля готовится к чудесному возрождению Всевышнего, и меня наполняет радость, когда я встаю со своей кровати по утрам, ведь в мире столько всего, за что мы возносим Ему благодарность.
   Я знаю, на севере еще, наверное, холодно, а у нас уже было несколько жарких дней, ияс нетерпением жду, когда можно будет снять теплую сутану и сменить ее на более легкую...»
   Рядом никого не было, я провела рукой по краю своего покрова и громко проговорила:
   – Да, сынок, я прекрасно понимаю твое желание снять лишнюю одежду.
   В его письмах всегда было много ласковых слов, обращенных ко мне, но он почти не сообщал никаких новостей, потому что его положение требовало сдержанности. И тем не менее в этом послании я обнаружила чудесные подробности, имевшие отношение к тому, что он написал раньше.
   «Каждый день у меня появляются новые обязанности, и, судя по всем признакам, мне полностью доверяют. Ходят слухи, что я скоро получу повышение... Иногда я сам удивляюсь своему везению... Мне снова хочется выразить своюбезграничную признательность милорду Жилю за помощь, которую он мне оказал благодаря своему влиянию...»
   Благодарные слуги милорда – мы оба, Жан и я, как же мы похожи. Гораздо больше, чем он с отцом, который был воином, коим Жан никогда не мог стать. Но Мишель был сыном Этьена во всем – в манерах, в мимике, в пристрастиях. Они так сильно походили друг на друга, что милорд Жиль часто говорил об этом, даже после того, как Мишель исчез.
   – Близнецы, а не отец с сыном – и оба такие красавцы. У вашего Мишеля было ангельское лицо, – говорил он.
   У Этьена тоже; впрочем, это дело вкуса. Однако я была согласна с мнением милорда относительно их внешности.
   «Мой дорогой сын, я горжусь тем, что ты успешно продвигаешься вверх и вскоре займешь более высокое положение, впрочем, меня это нисколько не удивляет, – написала я, перед тем как покинуть аббатство.– Уверена, очень скоро ты сообщишь мне, что теперь к тебе следует обращаться «монсенъор», и сердце мое наполняется ликованием, когда я думаю об уважении и почестях, которых ты удостоишься. Покровительство милорда Жиля, конечно же, помогло тебе получить место в Авиньоне, но все остальное ты сделал собственными руками, благодаря своему усердию, а не влиянию милорда Жиля, в особенности если учесть, что в последнее время оно идет на убыль.
   Здесь, в Нанте, что-то происходит...»
   Я рассказала ему о том, что случилось у мадам ле Барбье, с самого начала и до конца.
   «Я несколько раз слышала ту песенку, о которой ты мне написал в своем предыдущем письме, про то, что кто-то ест маленьких детей! Его преосвященство не слишком мною доволен, но не запретил поездить по окрестностям и поговорить с разными людьми, чтобы понять, что за всем этим скрывается».
   По-видимому, на тех, с кем я встречалась и кому задавала вопросы, я производила странное впечатление – аббатиса бродит по окрестностям Нанта и спрашивает, не пропадали ли у кого-нибудь дети. Хотя я искала то, что его преосвященство, скорее всего, назвал бы сплетнями, я не сомневалась, что сама стану причиной появления необычных разговоров и слухов.
   – Клянусь всеми святыми, – будут говорить под каким-нибудь окном или у прилавка на рынке, – святая мать окончательно лишилась рассудка... Я видела это собственными глазами...
   Ладно, не имеет значения. Я покинула убежище епископского дворца в Нанте во вторник за неделю до Пасхи, чтобы выяснить, является ли история путника из Сен-Жан-д'Анжели, добравшаяся до Авиньона в виде песенки, пересказом реальных событий или вымыслом какого-нибудь безумца, спаси Господи тех, кто становится жертвой полной луны. Мне выделили ослика, а не лошадь.
   – Учитывая, что вас никто не сопровождает, так будет лучше, – заверил меня конюх, что подразумевало: «Никто не попытается отнять его у вас».
   Его слова заставили меня задуматься, и я собралась снять с шеи тонкую золотую цепочку, которую носила постоянно и которая досталась мне от матери. До того как ее прибрал Бог, а мой Этьен еще оставался со мной, цепочка всегда была у нее на шее. Она никогда не говорила, откуда появилась эта вещица – от отца или, может быть, входила в приданое. В последние годы, когда цепочка стала казаться мне частью моего тела, я не раз спрашивала себя, не подарок ли это какого-нибудь верного поклонника или прежнего возлюбленного. Моя мать всегда была привлекательной женщиной, по крайней мере пока смертельная болезнь не отняла у нее все силы, превратив в подобие скелета.
   Она умерла почти незаметно, потому что в тот день в семействе де Ре случилась неприятность. У леди Мари де Краон де Лаваль была маленькая собачка с хвостом крючком и очень короткой шерстью песочного цвета. Ее подарил купец из-за южного моря, что за Святой землей, где кожа у людей, как говорят, темнее, чем у самого черного мавра, хотя я не очень верю в такое безумное утверждение. Миледи так любила свою питомицу, что порой смотреть на это было невыносимо. Собачка не лаяла, а жалобно подвывала, юный лорд Жиль ужасно от этого раздражался и постоянно ее мучил. Я знала, что он ревновал ее к матери, уделявшей животному больше внимания, чем собственному сыну. Поэтому, когда ее обнаружили подвешенной за хвост, ни у кого не возникло сомнений относительно того, кто это сделал. На теле собачки не нашли никаких ран, так что мы не могли сразу сказать, как она умерла. Но то, что она умерла, было очевидно.
   – Он ее задушил, – заявила наша повитуха. Но откуда она могла знать?
   – Посмотрите под мех на шее – увидите темные синяки. Я видела такие, когда мужчины дрались на кулаках, без всякого оружия.
   Мне всегда было интересно, почему мадам Катрин Карли с таким пристальным вниманием следила за милордом. Ведь именно она опоздала к постели его матери, когда он родился. И она множество раз повторяла, что его появление на свет сопровождалось дурными предзнаменованиями.
   Разумеется, леди Мари была невероятно расстроена, но не недостойным поведением сына, а гибелью собачки. «Он же ребенок », – говорила она, словно это было достаточным объяснением его дурных поступков, которые он совершал время от времени и всегда неожиданно. Поскольку я отличалась сознательностью и считала, что должна честно выполнять свою работу, то взяла на себя обязанности матери, решив, что как няня должна быть более внимательной в вопросах морали и воспитания, более сурово относиться к проступкам, иными словами, заниматься формированием его характера.
   – Воспитывать его не твое дело, – часто повторял Этьен, и я с ним не спорила, ведь это действительно было не мое дело.
   Ги де Лаваль никак не наказал сына. И только ужасному Жану де Краону удалось заставить его признаться в том, что он сделал. Юный Жиль трепетал в присутствии деда, который ни от кого не терпел никаких глупостей. Он жалобным голосом приводил одну причину за другой, объясняя, почему он оставил несчастное животное так, чтобы его нашла мать и увидела выпученные невидящие глаза и вывалившийся из пасти язык.
   – Эта собака была настоящим исчадием ада, так мерзко она шумела.
   Как же мне хотелось, чтобы он произнес хотя бы одно слово раскаяния; но оно так и не прозвучало, более того, Жиля де Ре не наказали за это зверство. Однако у меня не было возможности объяснить ему, как ужасно он поступил: я должна была обмыть останки матери, одеть ее и подготовить к вечному упокоению. В любом случае мне пришлось бы преподать ему урок, не привлекая к себе ненужного внимания, потому что Жан де Краон не стал бы терпеть моего вмешательства, как не терпел ничьего другого.
   Золотая цепочка, которую я в тот день сняла с шеи матери, легонько щекотала мою кожу, в то время как ослик медленно поднимался по тропинке на холм. Я больше не жалела, что не получила в свое распоряжение более солидное животное, мой ослик уверенно шагал по горным тропинкам и крутым склонам. Впрочем, к концу дня я уже думала иначе, ослик начал жалобно кричать, потому что мы выбрались на пересеченную местность, и к вечеру от его пронзительного голоса у меня отчаянно болела голова.
   Однако мысли о том, чтобы придушить его и таким образом заставить замолчать, меня не посещали.
   Я не слишком спешила, время от времени останавливаясь в маленьких деревеньках, чтобы напоить осла, да и самой отдохнуть от бесконечной тряски. Всюду, где имелся колодец, была и история.
   – Семь лет, красивый, точно ангелок, и вот пропал... Такой хороший мальчик, никогда не доставлял неприятностей своим родителям...
   – Мы не знаем, что с ним сейчас, жив он или мертв, но после того, как он отправился просить милостыню, никто его больше не видел... Никаких следов...
   В сумке у меня лежали бумаги, подписанные Жаном де Малеструа, который великодушно наделил меня полномочиями и просил оказывать содействие. В последний момент он попытался снова меня отговорить от моей затеи, приведя в качестве причины опасность, которая может мне грозить. Но Христовы невесты редко подвергаются нападению – зачем рисковать бессмертной душой, когда вокруг полно девственниц, моложе и привлекательнее? Матери королей являются лакомой добычей – сама Иоланда Арагонская стала жертвой милорда Жиля во время одного из его приступов идиотизма, когда он решил стать «свободным разбойником» и ограбить ее, когда она отправилась путешествовать, – но монахиня, да еще аббатиса, может ни о чем не беспокоиться.
   В приходе Бурнёф, недалеко от Машекуля, есть довольно уютный монастырь, насколько монастырь может быть уютным; как-то, много лет назад, я там останавливалась во время путешествия в свите милорда де Ре. Хотя здание было совсем невысоким, я увидела его издалека, когда солнце повисло над вершинами деревьев. Мысли об отдыхе меня радовали, и я принялась подгонять своего «скакуна», нашептывая ему обещания, которые он, казалось, понял.
   На удивление молодая мать-настоятельница приветствовала меня во дворе в тот момент, когда солнце скользнуло за стены монастыря. Прочитав мои бумаги, она вежливо представилась, назвавшись сестрой Клэр, хотя все остальные называли ее матушка. Я коротко объяснила ей, в чем состоит моя миссия, и на ее лице появилось искреннее любопытство, за которым стоял совсем не праздный интерес.
   Неужели она тоже слышала истории о пропавших детях? Я надеялась, что мне удастся с ней поговорить и узнать что-нибудь полезное.
   Как и ожидалось, она пригласила меня провести в монастыре ночь и, когда я приняла приглашение, провела в главный зал аббатства – удобную комнату с высокими окнами и сводчатым потолком. Мы были там вдвоем, потому что все остальные заканчивали дневные дела, пока совсем не стемнело. Сестра Клэр отвела меня в маленькую, аккуратную келью, такую же, как у меня в Нанте.
   – Здесь просто замечательно, – восхитилась я.
   – У нас нет удобств, как у вас, в Нанте, но мы справляемся. Не желаете ли поужинать?
   – Если что-нибудь осталось, с удовольствием. Но не нужно ничего готовить специально для меня.
   – Не беспокойтесь, – улыбнулась она.– Путник всегда найдет у нас кров и еду.
   Молодая послушница принесла чудесный суп из репы и хлеб. Аббатиса наблюдала за движениями девушки, как орлица, и я была уверена, что позже она укажет на ошибки, которые та совершила и должна исправить, – разумеется, очень мягко. Завершилась трапеза стаканчиком сладкого вина, к сожалению, совсем не такого отличного качества, как то, что подают за столом епископа. Но я все равно насладилась его успокаивающим действием. Когда разговор зашел о цели моего путешествия, сестра Клэр очень внимательно меня выслушала и не произнесла ни слова, пока я рассказывала ей о визите мадам ле Барбье.
   – А с какой стати епископ должен этим заниматься? – спросила меня аббатиса.– Дети иногда пропадают. Особенно в такие плохие времена, как наши.
   – Он сказал то же самое, теми же словами. И велел ей сходить в магистрат.
   – Возможно, разумный совет...
   – Она там уже была, но не получила никакой помощи, – сказала я.– Епископ позволил мне провести расследование в нашем районе. Когда соберу достаточно сведений, вернусь с отчетом.
   Сестра Клэр перекрестилась.
   – Какая тяжелая задача!
   – Да, тяжелая, – согласилась я.– Но я люблю путешествовать.– Я сделала глоток вина, очень маленький, чтобы у меня не слишком развязался язык.– Надеюсь, это займет не много времени. У меня, как вы хорошо знаете, есть и собственные обязанности. Может быть, мне удастся справиться за несколько дней – думаю, так и будет, учитывая, что сегодня у каждого колодца, возле которого я останавливалась, я слышала истории о пропаже того или иного ребенка.
   Аббатиса приподняла бровь.
   – Я бы предпочла не добиться успеха, если бы получила такое поручение, – молвила она.
   Вино сделало меня смелее, чем следовало. Я выпрямилась и очень серьезно сказала:
   – Я сама вызвалась, мне почти пришлось умолять его преосвященство. Он не слишком меня поддержал, но согласие дал.
   – Это и в самом деле забота магистрата, – сказала сестра Клэр.– И меня удивляет, что епископ не посчитал возможным заставить его действовать. Если то, что вы слышали, правда и исчезают невинные... Необходимо что-то делать.
   Как же приятно, когда тебя понимают!
   – Действительно очень странно, – согласилась я.– Ему следовало уделить этому делу огромное внимание. В Сен-Жан-д'Анжели ходят истории о том, что в Машекуле едят маленьких детей, их рассказывают путники случайным встречным – как предупреждение, – а еще они появляются в письмах из Авиньона. Простых людей очень беспокоит происходящее, но мы, стоящие на ступенях рая, почему-то не обращаем на это внимание.
   – Возможно, если правда будет открыта, это грозит серьезными последствиями. Пока еще неизвестными.
   И снова она высказала мои мысли.
   – Я охотно поспрашиваю местных жителей от вашего имени, – наконец сказала аббатиса.– Здешние люди скрытны и не слишком доверяют чужакам.
   Я выразила благодарность за столь великодушное предложение.
   – Если это не доставит вам лишних хлопот, могу я принимать в вашем монастыре посетителей, которые принесут мне новости о пропавших детях?
   – Это представляется мне разумным и удобным.– Она грациозно встала со своего стула.– Наверное, вы очень устали...
   Я действительно устала. Сестра Клэр взяла меня за руку и отвела в мою комнату, где пожелала спокойной ночи. На узкой кровати лежал матрас из свежей соломы, а поверх него другой, очень хороший, из перьев, и я вдруг поняла, как сильно утомилась после целого дня путешествия верхом на осле. И хотя у меня с тем местом, на котором сидят, все в порядке, поездка верхом на осле не самое приятное развлечение. Так что завтра у меня будет болеть все тело, по крайней мере с утра. А впереди, скорее всего, еще два таких же дня.