– Вам станет теплее, когда к вам приедут друзья.
   Бледный мужчина резко подался вперед.
   – Какие друзья? У тебя есть новости от Зиллаха?
   Дух отпрянул назад.
   – Нет… я имею в виду… я знаю только, что кто-то едет сюда… то есть у меня чувство, что кто-то приедет за вами и вас заберет. Или, может быть, вы тут живете поблизости… – Он замолчал, опасаясь сказать что-то не то. Ему редко когда приходилось оправдываться за свое знание. Не всем людям нравится, когда ты заглядываешь им в душу, – как-то сказала ему бабушка, когда он был еще совсем юным. – Так что заглядывай, если так будет нужно, но держи рот на замке. Бабушка умерла шесть лет назад, и с тех пор Дух говорил о подобных вещах только со Стивом и больше ни с кем. Но иногда какое-то знание просто всплывало у него в голове, и он высказывал эту мысль вслух еще до того, как успевал понять, что именно он говорит. Едва он почувствовал эту страшную пустоту, которой исходил цветочник в черном, он уже знал, что его друзья где-то близко и уже очень скоро он с ними встретится. Ему было страшно даже задуматься, что это могут быть за друзья – может, воскресшие близнецы из его сна или еще того хуже, – но он должен был высказать то, что сказал. Ему очень хотелось, чтобы эти холодные глаза стали хоть чуточку теплее.
   Но когда они зажглись жадным огнем, Духу вдруг стало страшно. Его захватила глупая паника, которая настойчиво билась в сознании, как мотылек бьется в стекло, – ему захотелось спрятаться и ничего не знать. Ничего не видеть. Что-то должно случиться, – подумал он. – Что-то очень плохое. И это уже началось.
   – Ты их не знаешь, – безо всякого выражения произнес цветочник.
   Теперь Духу было уже не страшно. Теперь он чувствовал только кошмарное одиночество этого человека – даже, вернее, не чувствовал, а сопереживал. Он был таким же пустым, как фонарь из выдолбленной тыквы. А если бы тебя никто не любил? А если бы ты был совсем один?
   – Простите, мне очень жаль, – пробормотал Дух. Цветочник перегнулся через дощатый прилавок. Он встретился взглядом с Духом и облизал свои бледные губы. Его тонкие руки дрожали. Потом он взглянул на луну, выпрямился в полный рост и сцепил пальцы в замок.
   – Уезжай, – сказал он.
   – Что?…
   – Я говорю, уезжай. – Теперь его холодные глаза горели лихорадочным блеском отчаяния. Голодным блеском отчаяния. – Уезжай, если хочешь жить.
   Небо уже потемнело. В сгустившемся сумраке лицо цветочника стало каким-то хищным – его черты заострились. Он издал невнятный глухой звук, исполненный все того же изголодавшегося отчаяния. Впечатление было такое, что он сейчас просто своротит прилавок и накинется на Духа, как дикий зверь. Но Дух уже несся прочь, что есть мочи крутя педали и придерживая одной рукой шляпу, чтобы она не слетела. Через пару минут он остановился и оглянулся через плечо. Но деревянный прилавок и фигура цветочника – если он еще был там – уже растворились в темноте.
 
   «Тандерберд» стоял на подъездной дорожке у дома, но в доме было темно. Дух прислонил велосипед к стене – там, где пооблупилась краска. На улице уже совсем стемнело, тусклый свет луны подсвечивал только края облаков. На крыльце Дух едва не споткнулся о ящик с бутылками из-под пива, который Стив вынес из дома. Дух вошел, запер дверь и включил свет. Ему нужен был свет – чтобы не думать про странного парня-цветочника, который остался в сгущающейся ночи. Стив лежал на диване в гостиной. Когда Дух включил свет, Стив встрепенулся и прикрыл рукой глаза. На полу рядом с диваном валялись пустые бутылки из-под пива. Вместо подушки Стив пристроил несколько скатанных грязных свитеров, и у него на лице отпечатались складки. Дух задел что-то ногой. Это были ключи Стива. Они валялись на полу у двери, как будто Стив со всей силы швырнул их через комнату. Дух поднял их и провел пальцем по пластмассовому брелку с надписью «Будвайзер». Ключи тихо звякнули друг о друга – ключи от дома, ключи от машины и от музыкального магазина, где работал Стив, какие-то еще непонятные ключи, которые он зачем-то таскал с собой. На них осталась слабая аура – отпечаток переживаний Стива, когда он в последний раз держал ключи в руках. Тошнотворное отвращение. Оно ощущалось как липкий, скользкий холодок.
   – Ты что, на работу не ездил? Сказался больным? – спросил Дух.
   Стив кивнул.
   – Решил выпить пивка, прежде чем ехать. Когда я очнулся, оказалось, что я уже выдул четыре бутылки, поэтому я продолжил пить. С тем же успехом я мог бы сказаться пьяным. Мне, честно сказать, насрать.
   – Что случилось?
   – Я заснул, и мне снился сон… про Энн. У нее все лицо было в крови, и было выбито несколько зубов. Я протянул руку, чтобы к ней прикоснуться, и увидел, что рука у меня тоже в крови. Тогда я понял, что это я ее ударил. Ты знаешь, что я с ней сделал? То есть уже не во сне, а на самом деле. Ты знаешь, Дух?
   Дух уставился в пол.
   – Наверное, ты ее изнасиловал.
   – Да, наверное. Только мне кажется, что она была вовсе не против. Что ей это даже понравилось.
   – Да ладно, Стив. Какие ты мерзости говоришь. Ей не понравилось.
   – Ты на чьей, вообще, стороне?
   – На твоей.
   – А откуда ты знаешь, что ей не понравилось? Ты прочитал ее мысли или что?
   – Нет. Я к ней заезжал.
   Стив в мгновение ока сорвался с дивана, подлетел к Духу и схватил его за грудки:
   – Какого хрена, вообще, ты к ней заезжал?!'Ты хочешь сказать, ты с ней встречался и ничего мне не сказал?!
   – Я просто съездил к ней посмотреть, как она там. Стив смотрел на спокойное и безмятежное лицо Духа. Он знал, что Дух его не боится – ни капельки – и что он сейчас выставляет себя идиотом. Но он был пьян, и его несло. Он уже просто не мог остановиться.
   – Не подходи к этой гребаной сучке, – прохрипел он. – Или тогда уже определяйся, кто тебе друг, а кто нет.
   В голубых глазах Духа было прощение, но и суровая жесткость тоже. Стив сразу понял, что на этот раз Дух ему не уступит, не станет ему потакать. Какого хрена вообще?! Да что он знает?! Это ведь не его Энн обманывала с другим, не его она предавала. Так чего он тогда стоит с таким самоуверенным видом?! Стиву хотелось ударить Духа, чтобы стереть это упрямое выражение у него с лица… чтобы выбить из него все его проницательные видения…
   Боже, о чем он думает?! Ударить Духа?! Да что с ним такое творится?! В кого он, вообще, превращается?!
   – Господи, – прошептал он. – Господи.
   – Его здесь нет, – мрачно заметил Дух. – Ты меня так и будешь держать или все же отпустишь?
   – Блин. – Стив отпустил Духа, увлек его на диван и крепко-крепко обнял. – Прости меня. Сам не знаю, что на меня нашло. Ты только не злись на меня, хорошо?
   Дух ничего не сказал, но зато протянул обе руки, прикоснулся к больным вискам Стива и убрал волосы у него с лица. Стив опустил голову на плечо Духа. С любым другим парнем Стив постеснялся бы вести себя так – это смотрелось бы как-то педерастично, – но с Духом все было по-другому.
   Через пару минут он попробовал заговорить. Слова изливались медленно, как вязкие капельки крови из подживающей раны.
   – Я… я ей звонил пару раз. Вешал трубку, когда она отвечала. Вот так вот. Один раз я попал на Саймона, но он не позвал ее к телефону. Я так думаю, она попросила его спрашивать, кто звонит. По-моему, я здорово обломался.
   – Да, я знаю, – тихо сказал Стив.
   Да, наверное, ты знаешь, – подумал Стив. – Может, ты знаешь вообще все, что было между нами… знаешь о жарких ночах и о том, как приятно и мягко у нее внутри, какая она ласковая и горячая, и как потом все пошло не так, и как мне было больно, когда я узнал о ее предательстве, и какое у нее было лицо в тот, последний, раз, и что я испытал в то мгновение абсолютного потрясения – как будто ты падаешь в ледяную воду, – когда я осознал, что я действительно ее изнасиловал.
   Он отстранился от Духа. Он чувствовал, как кривится его лицо. Но он не заплачет. Он не заплачет.
   Они еще долго сидели молча, но им и не нужно было ничего говорить. Стив чувствовал, как опьянение потихонечку отпускает, сменяясь приятным жужжанием в голове. Дух открыл бутылку своего крепленого вина и выпил, чтобы «догнать» Стива. Завтра вечером они должны были играть в «Священном тисе». Стив достал гитару, и они быстренько пробежались по своей программе; не подряд, как это будет на концерте, а так – что первое придет в голову. Но это было не важно. Они играли в «Священном тисе» уже сотню раз. И, наверное, будут играть еще столько же, а их немногочисленные фанаты будут пить пиво и танцевать, а им самим будет плевать на все, кроме того, что они играют.
   – Давай кассету послушаем, – предложил Стив. Он подумал, что надо бы вспомнить, как звучат песни по-настоящему. Дух включил магнитофон, и маленький дом переполнился музыкой «Потерянных душ?»: жесткой и прекрасной безумной гитарой и чистым голосом Духа, исполненным горько-сладкой тоски.
   – У нас нет корней, но тебе не свалить наше древо… – пел Дух своим золотисто-угрюмым голосом. – Поднимись со мной к самой вершине, где родник с чистой водой…
   Стив подпевал, подыгрывая на гитаре. Это были слова человека, который еще не забыл, что такое волшебство. Слова человека, который знает. В мире есть волшебство – должно быть. Стив ударил по струнам. Из-под дрожи басов пробилась пламенная, обжигающая мелодия.
   Дух поднял голову и запел громче. Его голос просочился сквозь трещины в стенах и воспарил в искрящейся ночи.
   Услышав этот чарующий голос, один старый бродяга, как раз проходивший мимо, на миг замер на месте, глядя в звездное небо. Ему вспомнилась железнодорожная ветка в Джорджии, по которой он ехал, прячась в товарном вагоне, лет тридцать назад. Буйные заросли пуэрарии и высокие сосны подступали почти к самым рельсам, а в воздухе пахло жимолостью, и это был просто волшебный запах, и две бутылки дешевого и дрянного вина были на вкус как нектар и прохладная тень. Бродяга по имени Руди смотрел в холодное небо, затянутое облаками. Он пройдет еще милю по этой дороге и напорется на Кристиана, чей разыгравшийся голод затмит его вечную тягу к тонким мальчикам-девочкам в черном. Но свои последние минуты Руди проведет в сладостных воспоминаниях.
   Стив резко оборвал мелодию на середине и хлопнул себя по лбу.
   – Блин, я совсем забыл. Тебе тут письмо. Как я понимаю, наша первая почта от восторженных поклонников. – Он пошарил на полу среди пустых бутылок и передал Духу помятую и пообтрепавшуюся по краям открытку.
   Дух прочел вслух:
   – «Вы меня не знаете, но 9 ноября 1953 года Дилан Томас выпил подряд восемнадцать стаканов виски, а я пью стаканчик за вас». – Он взглянул на Стива. – Подписано как-то странно. Никто.
   – И что это значит?
   – Да кто его знает.
   – А может, приложишь ее ко лбу и все выяснишь? Или сразу пошлешь меня на хрен?
   – Ну, если тебе так не терпится, – сказал Дух и залпом допил остатки вина.

19

   – ПРОСЫПАЙСЯ! ПРИЕХАЛИ! – Впечатление было такое, что оглушительный голос гремит прямо в мозгах у Никто.
   Он открыл глаза и растерянно заморгал.
   – Я не спал.
   Ночью Зиллах положил ему на язык еще одну марочку с нью-йоркским «распятием», и Никто уже окончательно перестал понимать, где он, с кем он и почему он вообще об этом задумывается. Он бродил по запутанным коридорам своего взвихренного сознания, безнадежно запутавшись в их сплетениях и не в силах отыскать дорогу назад, к знакомым голосам, которые он еще слышал – но смутно, едва различимо – и которые спорили и смеялись где-то вовне, и его тело дергалось и дрожало, как скелетик на ниточке.
   Хотя, может быть, он и спал. Потому что ему точно снились какие-то странные сны. Ему снилось, что он пьет кровь из горячей бьющейся вены и вена пульсирует все слабее – в ритме обескровленного умирающего сердца. Ему снилось, что он вытирает свои испачканные кровью руки о лицо Зиллаха, а потом слизывает кровь с его ресниц, пьет кровь с губ Зиллаха, и от этого она кажется еще слаще. Ему снилось, что Молоха с Твигом буквально купаются в крови, размазывают кровь друг другу по волосам, катаются в ней полуголые, и их бледная кожа становится липко-красной. Но откуда взялось столько крови?
   Это все потому, что у тебя зубы неострые, – прошелестел голос у него в голове. – Потому что ты не прокусывал кожу, а рвал ее зубами. Неужели ты не помнишь, как ты изодрал его горло в клочья, пока не добрался до крови?! Неужели не помнишь, как Зиллах вгрызался ему в пах, словно безумный любовник-садист?
   Никто постарался закрыться от этого голоса. Но он не мог забыть музыку криков, которая захлебнулась в тихих испуганных всхлипах боли и умолкла уже навсегда. Ему снилось, что он стоит у какой-то пересохшей колонки, у влажной бетонной трубы, забитой сорной травой и придорожным мусором. Была глухая ночь, рядом не было ни единого фонаря, но Никто видел и в темноте. Что это было? Обострение восприятия под действием кислоты, или в нем вдруг открылись таланты, о которых он даже не подозревал? На плече он держал чье-то обмякшее тело, все перепачканное в крови, с кожей, которая стала еще бледнее, чем раньше.
   – Оставь его здесь, – сказал Зиллах, и Никто запихал тело подальше в трубу. Уже уходя, он оглянулся и увидел прядь белых волос, выбивавшихся из-под синей банданы. Прядь, пропитанную алой кровью… и на мгновение Никто застыл, пораженный. То, что случилось… это было чудовищно. Не то, что случилось, – поправил его голос, шепчуший в голове, – а то, что ты сделал. Кровь уже никогда не смоется с этих белых волос. Разве что только дождем или брызгами от проезжающих мимо машин. Теперь уже никто не вымоет эти волосы душистым шампунем и не просушит их феном. Может, какое-то время они будут расти – черные корни будут медленно прорастать сквозь холодную восковую кожу. А потом они отделятся от черепа и повылезут прядь за прядью – мертвые, как и сам Лейн.
   Но это был только сон. Конечно же, сон. Потому что иначе…
   – О Господи, – прошептал он, и его передернуло.
   – Кто? – Молоха склонился над ним с искренне озадаченным видом. Ты помнишь, как мы разделали твоего друга, или у тебя просто похмелье? Глаза Молохи, густо подведенные черным карандашом, поблескивали в полумраке. Его дыхание пахло чем-то сладким. Это был запах из детства. Печенье с шоколадом.
   – Что-то не так, малыш? – спросил Твиг с переднего сиденья.
   Никто не ответил. Он сел на диване, обнял Молоху за шею и уткнулся лицом в его черный пиджак. Ткань пахла потом и сладостями, сексом и… кровью. Кровью Лейна. Никто подумал, что, наверное, он тоже весь выпачкан в этой крови: она у него на плаще, на коже, на волосах. Потому что это был никакой не сон. Все это было на самом деле. Он убил Лейна, перегрыз ему горло зубами. Ему помогли – да. Но убил Лейна все-таки он.
   Они настоящие вампиры, – подумал он. – И вчера ночью ты сам подписался на жизнь в крови и убийствах. Теперь тебе уже не вернуться в мир света. Твое время отныне – ночь. – И он ответил себе: – Ну и ладно. Все что угодно, лишь бы не быть одному.
   – Вроде приехали, – сказал Молоха, осторожно укладывая Никто на диван. – Да, Твиг?
   – Ага. Улица Погорелой Церкви, 14. Потерянная Миля. Все как заказывали.
   Потолок вагончика выгнулся и пошел рябью. Никто с трудом сфокусировал взгляд. Молоха и Твиг склонились над ним. Их осунувшиеся лица были испачканы кровью. Они улыбались. Они ждали, что будет делать Никто.
   А где Зиллах? Он спал на диване – тут, совсем рядом. Его голова лежала на плаще Никто. Разноцветные пряди волос струились по черной ткани.
   – Если хочешь, мы можем пойти с тобой, – сказал Молоха. – Нам нравятся музыканты.
   – Нам нравишься ты. – Твиг облизал губы. – Мы нечасто встречаем таких, как ты. Которые пьют.
   Никто встал на колени и посмотрел в окно. Он увидел маленький деревянный дом посреди высоких деревьев чуть в стороне от дороги. К дому вела гравиевая подъездная дорожка. Интересно, а Дух сейчас дома? Спит он сейчас или нет? Перед глазами все поплыло, и Никто вдруг с удивлением осознал, что даже тусклый свет раннего вечера режет ему глаза. Зрачки ощущались какими-то рыхлыми.
   Молоха включил магнитофон. «Bauhaus», «Мученические стигматы». Зиллах открыл глаза: сначала один, потом второй. Провел рукой по волосам. Зевнул и потянулся, как кошка. Потом он взглянул на Никто, и его глаза загорелись зеленым огнем. Он сел, привлек Никто к себе и поцеловал его в губы.
   Губы Зиллаха были кисло-сладкими, как вино, а его слюна была на вкус как свежая кровь. Никто проглотил эту слюну, и она придала ему сил, как кровавый коктейль из бутылки. В этой слюне было все. Вкус крови, слюны и спермы, бесшабашное пьянство и долгие, волшебные ночи и дни. Все. Никто по-прежнему хотелось пообщаться с «Потерянными душами?» – он проделал такой долгий путь, – но он больше уже не тосковал по семье. Ему уже не хотелось представлять себе, что Стив с Духом – это его потерянные братья. Теперь у него есть семья; он выбрал их, их ночной мир.
   – Да. Пойдемте все вместе. – Только теперь Никто почувствовал, что он стал с ними на равных, и ему показалось, что Зиллах улыбнулся ему с одобрением.
   Ему было так хорошо! Он чувствовал себя сильным и уверенным. А еще он пытался представить, что будет, когда они все войдут в дом.
   Они оставили фургончик на обочине и пошли к дому пешком. Гравий поскрипывал под ногами у Никто. До дома осталось всего ничего – шагов тридцать. Двадцать. Молоха с Твигом держались друг за друга, стараясь не слишком шататься. Зиллах провел рукой по затылку Никто. Никто невольно вздрогнул. Но это была приятная дрожь. Ему вдруг захотелось вернуться в фургончик и лечь на диван вместе с Зиллахом – чтобы тела их сплелись в сладкой ленивой истоме и они бы кусали друг друга до крови.
   Но теперь, когда он был так близко к Духу, ему казалось, он чувствует, как к нему прикасается краешек золотистой ауры. Впереди возвышался дом. Хотя «возвышался», наверное, слишком громко сказано для такого крошечного строения. Ставни на одном из окон висели криво, и от этого окно походило на глаз с удивленно приподнятой бровью. Никто сразу понравился этот дом.
   Ступени крыльца заскрипели и даже слегка прогнулись под их общим весом. Но прогнулись совсем неопасно; дом был старым, но крепким. У порога кто-то нарисовал краской знак защиты от дурного глаза: два треугольника, красный и синий, переплетенные в форме шестиконечной звезды, в центре которой был изображен серебряный анк, египетский крест, символ жизни. Молоха с Твигом попятились, по-прежнему поддерживая друг друга, как говорится, нетвердой рукой, но Зиллах взглянул на них с презрением.
   – Эта штука вам ничего не сделает. Просто переступите через нее, и все.
   Звонка не было, но на двери висел замечательный дверной молоток: посеребренная морда горгульи с тяжелым кольцом в носу и выпученными глазами, которые, казалось, вот-вот вывалятся из глазниц. Никто взялся за кольцо и постучал. Сначала тихонько, потом погромче. Но в доме было тихо. Никто с сомнением покосился на старый коричневый автомобиль на подъездной дорожке. Кто-то должен быть дома.
   – Может, они не хотят никаких гостей. – Никто так и не понял, что означал внезапный спад его энтузиазма: разочарование или все-таки облегчение.
   – Попробуй дверь, – предложил Твиг. Никто не успел ничего ответить, как Твиг протянул руку и подергал дверную ручку. Она прокрутилась не больше чем на четверть дюйма в обе стороны. Дверь была заперта.
   – Да, наверное, они не хотят открывать. – Никто засунул руку поглубже в карман плаща и нащупал там кость, которую он подобрал на обочине шоссе. Четыре дня назад – целую жизнь назад, – он начал задумываться о том, чтобы приехать сюда. Наверное, он безотчетно надеялся обрести здесь свой дом, в маленьком городке со странным названием – Потерянная Миля, по адресу, указанному на кассете, выпущенной неизвестной группой? И вот теперь, когда он приехал сюда, все это казалось таким нереальным.
   Молоха заглянул в окно рядом с дверью. Потом толкнул раму наверх, и она поднялась с тихим скрипом.
   – Я придумал, как попасть в дом, – гордо объявил он. И еще прежде, чем Никто осознал, что происходит, все трое уже залезли в окно – даже Зиллах, который изящно переступил через подоконник, а на той стороне его подхватили Молоха с Твигом. Никто остался стоять на крыльце, глядя на эту развеселую троицу. Они улыбались ему и махали руками, мол, давай залезай. Но ему что-то мешало. Он просто не мог залезть в чужой дом без спросу. Машина стояла на подъездной дорожке – значит, кто-то должен быть дома. И Никто не мог заставить себя влезть в окно, как бы ему ни хотелось посмотреть на дом изнутри. Потому что так не делается. Это нехорошо.
   Когда он перелезал через подоконник, деревянная щепка пропорола ему джинсы. Хорошо еще, занозу не посадил.
   Прежде всего Никто обратил внимание на обстановку: выцветшие симпатичные плакаты джазовых и кислотных рок-групп, всякие религиозные прибамбасы, книжные полки со справочниками по народной медицине и знахарству и хорошей современной литературой типа Керуака, Эллисона и Брэдбери (Брэдбери наверняка принадлежал Духу; Стив бы в жизни не стал читать такие романтичные книжки), – и только потом сообразил, чем занимаются остальные. Молоха с Твигом на кухне опустошали холодильник. Было слышно, как они открывают банки с пивом, щелкая колечками. Зиллах театрально развалился на диване и принялся медленно – словно во сне – расстегивать на груди рубашку. Его длинные волосы свесились через подлокотник почти до самого пола.
   Ответвление в конце коридора – узкий манящий проход, залитый бледным, как бы рябящим светом – привлекло внимание Никто еще прежде, чем он уловил запах. Сначала он даже не понял, что это был за запах. Такой слабый, едва различимый… дуновение сквозняка, и вот его уже нет. Никто облизал губы и вдохнул через рот. Он еще не понимал, что он делает, но уже безотчетно пробовал воздух на вкус, используя тонкие органы чувств, которые на протяжении первых пятнадцати лет его жизни оставались незадействованными. Запах был очень знакомым – как раз прошлой ночью Никто чувствовал что-то похожее, – только теперь он был чуть иным. Было в нем что-то чужое, более тонкое и воздушное…
   Темный металлический запах крови, смешанный с горько-сладким ароматом розовых лепестков.
   Зиллах поманил его с дивана. Никто сразу понял, чего он хочет – хотя бы уже по его улыбке, – и подавил в себе всплеск раздражения. Неужели Зиллах не понимает, что это будет неправильно – заниматься любовью здесь, в этом доме?! Никто не мог подойти к нему. На этот раз – нет. Там, в конце коридора, окутанный запахом крови и роз, был Дух. И Никто почему-то подумал, что этот запах – отчасти его вина. Он не должен был приводить в этот дом своих новых друзей, свою семью. Теперь он живет в другом мире и не может мотаться туда-сюда из одного мира в другой.
   Он пошел по этому белому коридору.
   Коридор был длинный и сумрачный. Его освещал только свет из открытых дверей прилегающих комнат. Кто-то оставил свет в ванной. Никто протянул руку и выключил свет, но даже без света он хорошо разглядел большую старинную ванну на ножках в виде грифоновых лап. На краю ванны стояла одинокая банка из-под пива. Теперь Никто видел даже в темноте, причем видел четко и ясно – все до мельчайших деталей. Воздух в доме был чистым, как прохладная ключевая вода.
   Никто встал перед дверью спальни. Наверняка это была спальня Духа. К потолку были пришпилены яркие осенние листья и сухие цветы. Стены были сплошь расписаны и изрисованы цветными чернилами и мелками, фломастерами и карандашами: карты существующих городов и стран, карты волшебных сказочных земель, лица, которые как будто дышали и, казалось, сейчас заговорят. И слова. Сотни слов. Фразы – цитаты и строчки из песен. Целые строфы стихов. Просто отдельные слова, запечатленные на стене из-за их сумрачной или блистательной красоты. А на потолке над кроватью была целая россыпь звезд, которые проглядывали сквозь тонкую листву, – вселенная, созданная желтой краской, тускло светящейся в полумраке.
   Господи, кажется, я дома, – подумал Никто и вошел в комнату. И в это мгновение человек на кровати – человек, которого Никто не заметил сразу, потому что он лежал очень тихо, укрывшись с головой, а его бледные волосы были почти незаметны на белой подушке, – рывком сел на постели и закричал:
   – НИКТО!
 
   Трое в гостиной сразу встрепенулись. Молоха подавился пивом, и оно пролилось ему на подбородок.
   – Никто? – переспросил он, откашлявшись.
   – Никто, – кивнул Твиг.
   Зиллах недобро прищурился.
   – Мы позаботимся о нашем Никто, – прошипел он.
   Он поднялся с дивана стремительным неуловимым движением и исчез в глубине дома. Пару секунд Молоха с Твигом просто таращились ему вслед. Потом они переглянулись, пожали плечами и направились следом за Зиллахом.
 
   Стиву снился сон. Энн была у него в голове. Она колошматила кулаками ему по черепу изнутри, пытаясь пробиться наружу. Да пошла она на хер. Да пусть она хоть сгниет, ему глубоко наплевать. (А что, ты думаешь, она делает? – спросил мерзкий внутренний голос, но Стив сделал вид, что не слышит.) Чего она рвется и жалуется? Ей же нравилось трахать ему мозги. Теперь у нее есть такая возможность – в буквальном смысле слова.