Да, правда, много, очень много утекло воды. Вот и Франтик — уже не школьник, изучающий географию, и не молодой вертопрах, протирающий носки в погоне за суетными развлечениями. Теперь он тоже человек в летах, этот Франтик, служит, слава богу, младшим чиновником на почте; не зря он, значит, так усердно изучал географию. «Остепеняется помаленьку, — думает о нём пан Повондра, спускаясь в своей лодочке вниз по реке к мосту Легионеров. — Сегодня заглянет ко мне: в воскресенье он свободен от службы. Возьму его в лодку, и поедем с ним вверх, к выступу Стршелецкого острова, там рыба клюет лучше; Франтик расскажет мне, что новенького в газетах. А потом пойдём домой, на Вышеград, и сноха приведёт обоих детей…» Пан Повондра на мгновение отдался тихому довольству счастливого дедушки. «Да, через год Марженка в школу пойдёт, — мечтал он, — а маленький Франтик, внучёк, весит уже тридцать кило…» Пана Повондру охватывает сильное, глубокое чувство, что всё в порядке, в прекрасном и добром порядке.
   А вот у самой воды уже стоит сын и машет ему рукой. Пан Повондра направил лодку к берегу.
   — Ну, наконец-то пришел, — укоризненно говорит он. — Осторожнее, не упади в воду!
   — Клюёт? — спрашивает сын.
   — Плохо, — ворчит старик. — Поедем вверх, что ли. Какое славное воскресенье! Ещё не настал тот час, когда всякие лодыри и сумасшедшие толпами валят домой после футбола и прочих глупостей. В Праге пусто и тихо; немногие прохожие, которые изредка показываются на набережной или на мосту, никуда не спешат, шагают чинно и степенно. Это хорошие, благоразумные люди, они не собираются гурьбой у парапета, не смеются над влтавскими рыболовами.
   Повондра-отец снова испытывает приятное ощущение благополучия и порядка.
   — Что нового в газетах? — спрашивает он с отцовской строгостью.
   — В общем, ничего, папаша, — отвечает сын. — Вот только читал я, будто саламандры уже до Дрездена докопались.
   — Стало быть, немцу каюк, — констатирует старый Повондра.
   — А знаешь, Франтик, странный народ были эти немцы. Культурный — но странный. Знавал я одного немца, он шофером служил на фабрике; и такой это был грубый человек, этот немец! Но машину содержал в порядке, что верно то верно… Ищь, значит, уж и Германия исчезла с лица земли, — продолжал рассуждать Повондра. — А шуму сколько поднимала! Ужас, да и только: всё-то у них армия, всё солдаты… Да нет, против саламандр и немец не устоит. Я, вишь, знаю этих саламандр. Помнишь, я их тебе показывал, когда ты вот таким был?
   — Смотрите, папаша, клюет, — сказал сын.
   — А, это просто малёк, — проворчал старик и шевельнул удочкой.
   «Вот как, значит, и Германия туда же, — думал он. — Да, теперь уж ничему не удивишься. А сколько раньше крику было, когда саламандры топили какую-нибудь страну! Пусть это была всего лишь какая-то там Месопотамия или Китай — а все газеты только об этом и писали. Теперь-то уж спокойнее стали, — меланхолично размышлял Повондра, поглядывая на свою удочку.
   — Привыкает человек, что поделать. До нас не дошло, и ладно; только бы дороговизны такой не было! К примеру, сколько сегодня просят хотя бы за этот кофе… Правда, Бразилия тоже исчезла под волнами. Нет, все-таки сказывается на рынке, когда затапливают такой кусок земли!»
   Поплавок пана Повондры тихо покачивается на мелких волнах. А старик вспоминает — сколько стран уже затопили саламандры! И Египет под море ушел, и Индия, и Китай. Подумать только — Черное море достигает теперь северного полярного круга — батюшки, воды-то сколько! Да уж, что ни говори, порядком обглодали наши материки эти твари. Хорошо ещё, дело у них не так скоро подвигается…
   — Так ты говоришь, саламандры уже у Дрездена? — прервал молчание Повондра-отец.
   — В шестнадцати километрах. Почти вся Саксония уже под водой.
   — Я был там как-то с паном Бонди, — заметил Повондра. — Богатейшая земля, Франтик, а не сказать, чтоб у них там хорошее питание было. А в общем, славный народ, куда лучше пруссаков. Да нет, и сравнить нельзя.
   — Пруссии тоже больше нет.
   — И ничего удивительного, — процедил старик. — Не люблю я пруссаков. Зато французу теперь хорошо, когда немца не стало. Вздохнет теперь свободнее.
   — Да не очень, папаша, — возразил Франтик. — Недавно было в газетах: добрая треть Франции уже под водой.
   — Ох-ох-хо, — вздохнул старик. — У нас, то есть у пана Бонди, был один француз, слуга. Жаном звали. Бабник был — срам один. Оно, понимаешь, к добру-то не ведёт, легкомыслие это.
   — Зато в десяти километрах от Парижа они разбили саламандр, — сообщил Франтик. — У тех, говорят, там много подкопов было наделано, они и взорвали всё. Два армейских корпуса саламандр уложили.
   — Это верно, француз, он всегда добрый солдат был, — с видом знатока согласился Повондра. — Наш-то, Жан, тоже спуску не любил давать. И не пойму, откуда в нем что бралось. Духами от него разило, как из парфюмерной лавки, но уж когда он дрался, то дрался на совесть. Только два корпуса саламандр — это маловато, — задумался Повондра-старший. — Строго говоря, люди умели лучше воевать с людьми. И не так долго это у них тянулось. А с саламандрами возятся уже двенадцать лет, а всё ни с места, всё, вишь, готовят более выгодные позиции… Вот в мои молодые годы — какие битвы бывали! К примеру, тут три миллиона солдат, и там три миллиона солдат, — старик жестикулировал так энергично, что лодка сильно раскачалась, — и вдруг как бросятся друг на друга! А это и на войну-то не похоже, — сердито закончил Повондра. — Имеешь дело с одними бетонными дамбами, а вот в штыки подняться — куда!
   — Да не могут люди столкнуться с саламандрами, папаша, — отстаивал молодой Повондра современный способ ведения войны.
   — Нельзя же идти в штыковую атаку под воду!
   — В том-то и дело, — презрительно буркнул старик. — Им друг друга не достать. А пусти-ка ты людей на людей — рот разинешь, чего они натворят! Да что вы знаете о войне!..
   — Лишь бы она не перекинулась сюда, — несколько неожиданно произнес Франтик. — Знаете, когда имеешь детей…
   — Это как это — сюда? — чуть ли не с возмущением воскликнул старик. — К нам, в Прагу, что ли?
   — Вообще к нам, в Чехию, — озабоченно уточнил Повондра-сын. — Я думаю: если они уже под Дрезденом…
   — Ишь ты, умник! — упрекнул его отец. — Да как же они до нас доберутся? Через наши горы-то?
   — Да хотя бы по Лабе… А потом по Влтаве…
   Отец Повондра возмущенно фыркнул.
   — Скажет тоже — по Лабе! Разве что до Подмокл долезут, но не дальше. Там, братец, сплошь горы да камни. Я там был. Нет, нет, сюда саламандрам не пройти, у нас положение хорошее. У швейцарца тоже неплохо. А знаешь, это ведь замечательно выгодно, что у нас нет никаких морей! Кто нынче морями владеет — несчастный тот человек.
   — Но ведь море теперь доходит до Дрездена…
   — Там — немцы, — оборвал сына Повондра. — Это уж их дело. А к нам саламандры, конечно, не доберутся. Для этого им пришлось бы убрать те горы; ты понятия не имеешь, какая это работа!
   — Подумаешь — работа… — возразил, нахмурившись, молодой Повондра. — Им на это раз плюнуть! Вы же знаете, что в Гватемале они потопили целый горный хребет.
   — То другое дело, — решительно заявил старик. — Не говори глупостей, Франтик! То в Гватемале, а то у нас. Здесь совсем другие условия.
   Молодой Повондра вздохнул.
   — Ладно, папаша, пусть будет по-вашему. Но как подумаешь, что эти твари потопили уже около пятой части всей земной суши…
   — Только у моря, дурачок, а больше нигде. Ничего ты не смыслишь в политике. Те государства, что расположены у моря, ведут с ними войну, а мы нет. Мы — нейтральное государство, как же они могут на нас напасть? Понял? И помолчи, пожалуйста: из-за тебя я ничего не поймаю.
   Над рекой стояла тишина. На поверхность Влтавы уже легли длинные нежные тени деревьев Стршелецкого острова. На мосту звенел трамвай, по набережной разгуливали няньки с колясочками и благопристойные, одетые по-воскресному люди.
   — Папа… — как-то по-детски прошептал молодой Повондра.
   — Ну, что?
   — Это не сом, вон там?
   — Где?
   Из воды, как раз напротив Национального театра, высовывалась большая чёрная голова, медленно продвигавшаяся против течения.
   — Это сом? — повторил Повондра-младший.
   Старик выронил удочку.
   — Это? — пробормотал он, указывая дрожащим пальцем. — Это?
   Чёрная голова скрылась под водой.
   — Это был не сом, Франтик, — сказал старик каким-то чужим голосом. — Пойдём домой. Это конец.
   — Какой конец?
   — Саламандра. Значит, они уже здесь. Пойдём домой… — повторял он, неверными руками складывая удочку. — Значит, конец.
   — Вы весь дрожите, — испугался Франтик. — Что с вами?
   — Пойдём домой, — взволнованно бормотал старик, и подбородок у него жалобно вздрагивал. — Мне холодно!.. Мне холодно… Этого только недоставало! Понимаешь, теперь конец. Значит, они уже добрались сюда. Господи, как холодно! Мне бы домой…
   Молодой Повондра внимательно посмотрел на него и схватился за вёсла.
   — Я вас провожу, папочка, — сказал он тоже каким-то не своим голосом и сильными ударами весел погнал лодку к острову. — Бросьте, я сам её привяжу.
   — Отчего так холодно? — удивлялся старик, стуча зубами.
   — Я вас поддержу, папа. Идёмте же, — уговаривал сын, подхватывая его под руку. — Наверное, вы простыли на реке. А то был просто гнилой пень.
   Старик дрожал как лист.
   — Да, гнилой пень… Рассказывай! Я лучше знаю, что такое саламандры. Пусти!
   Повондра-младший сделал то, чего не делал ещё ни разу в жизни: подозвал такси.
   — На Вышеград, — сказал он, вталкивая отца в машину. — Я вас отвезу, папа. Поздно уже.
   — Ещё бы не поздно, — стучал зубами Повондра-отец. — Слишком поздно. Конец, Франтик. Это был не гнилой пень. Это они.
   Дома, по лестнице, молодому Повондре пришлось почти нести старика на руках.
   — Мама, постелите, — быстро прошептал он в дверях. — Надо уложить папашу, он у нас расхворался.
   И вот Повондра-отец лежит под пуховиком; нос его как-то странно торчит на лице, а губы что-то жуют и невнятно бормочут; каким старым он кажется, каким старым! Сейчас он немного утих…
   — Лучше вам, папа?
   В ногах постели плачет и сморкается в передник мамаша Повондрова; сноха растапливает печь, а дети, Франтик и Марженка, уставились широко открытыми глазами на дедушку, словно не узнавая его.
   — Не позвать ли доктора, папаша?
   Повондра-отец смотрит на детей и что-то шепчет; вдруг по щекам у него покатились слёзы.
   — Вам что-нибудь нужно, папаша?
   — Это я, это я, — шепчет старик. — Так и знай, это я во всём виноват. Если бы я тогда не пустил капитана к пану Бонди, ничего бы не случилось…
   — Да ведь ничего и не случилось, папа, — успокаивал его молодой Повондра.
   — Ты не понимаешь, — хрипел старик, — ведь это конец, ясно? Конец света. Теперь и сюда придёт море, раз саламандры уже здесь… И это всё наделал я, не нужно было пускать капитана… Пусть люди узнают когда-нибудь, кто виноват во всём…
   — Ерунда, — непочтительно возразил сын. — Выбросьте это из головы, папаша. Это сделали все люди. Это сделали правительства, сделал капитал. Все хотели иметь побольше саламандр. Все хотели на них заработать. Мы тоже посылали им оружие и всякое такое… Мы все виноваты.
   Повондра-отец беспокойно ворочался.
   — Прежде везде море было, и опять будет то же самое. Это конец света. Мне как-то говорил один человек, что и здесь, на том месте, где Прага, тоже было морское дно… Наверное, и тогда это сделали саламандры. Ох, не надо мне было докладывать об этом капитане. Что-то мне все время говорило: «Не докладывай», — но я подумал, — быть может, капитан даст мне на чаёк… А он и не дал. И вот так, за здорово живёшь, человек погубил весь мир… — Старик проглотил слёзы. — Я знаю, я хорошо знаю, что нам пришел конец. И я знаю, что всё это сделал я…
   — Дедушка, не хотите ли чайку? — участливо спросила молодая Повондрова.
   — Я хотел бы одного, — прошептал старик, — я хотел бы только, чтобы дети мне простили…

11. АВТОР БЕСЕДУЕТ САМ С СОБОЙ

   — И ты это так оставишь? — вмешался тут внутренний голос автора.
   — Что именно? — несколько неуверенно спросил писатель.
   — Так и дашь пану Повондре умереть?
   — Видишь ли, — защищался автор, — я сам неохотно делаю это, но… В конце концов пан Повондра немало пожил на свете, ему сейчас, скажем, далеко за семьдесят…
   — И ты дашь ему переживать такие душевные муки? И не скажешь: дедушка, дело не так плохо; мир не погибнет от саламандр, и человечество спасётся; вы только погодите немного и доживёте до этого… Послушай, неужели ты ничего не можешь для него сделать?
   — Ну, я пошлю к нему доктора, — предложил автор. — У старика, вероятно, нервная лихорадка; в его возрасте это может осложниться воспалением лёгких, но надо надеяться, что он поправится; он ещё будет качать Марженку на коленях и расспрашивать, чему её учили в школе… Старческие радости, господи, пусть этот человек и в старости найдёт ещё радость!
   — Хорошенькие радости!.. — насмешливо возразил внутренний голос. — Он будет прижимать к себе ребёнка старческими руками и бояться, да, бояться, что и Марженке в один прекрасный день придется бежать, спасаясь от клокочущей воды, которая неотвратимо поглощает весь мир; охваченный ужасом, он насупит свои косматые брови и будет шептать:
   «Это я сделал, Марженка, это я…»
   — Слушай, ты в самом деле хочешь дать погибнуть всему человечеству?
   Автор нахмурился.
   — Не спрашивай, чего я хочу. Думаешь, по моей воле рушатся континенты, думаешь, я хотел такого конца? Это простая логика событий; могу ли я в неё вмешиваться? Я делал, что мог; своевременно предупреждал людей; ведь Икс — это отчасти был я. Я взывал: не давайте саламандрам оружия и взрывчатых веществ, прекратите отвратительные сделки с саламандрами и так далее — ты знаешь, что получилось… Все приводили тысячи безусловно правильных экономических и политических доводов, доказывая, что иначе поступить нельзя. Я не политик и не экономист; я не мог их переубедить. Что делать, по-видимому, мир должен погибнуть; но по крайней мере это произойдет на основании общепризнанных экономических и политических соображений; по крайней мере это совершится с благословения науки, техники и общественного мнения, причём будет пущена в ход вся человеческая изобретательность! Никакой космической катастрофы — только интересы государственные и хозяйственные, соображения престижа и прочее… Против этого ничего не поделаешь.
   Внутренний голос помолчал с минуту.
   — И тебе не жалко человечества?
   — Постой, не торопись! Ведь не всё человечество обязательно погибнет. Саламандрам нужно только побольше берегов, чтобы жить и откладывать свои яйца. Они, наверное, нарежут сушу, как лапшу, чтобы берегов было как можно больше. На этих полосках земли останутся, скажем, какие-то люди, не так ли! И будут изготавливать металлы и другие вещи для саламандр. Ведь саламандры не могут сами работать с огнём, понимаешь?
   — Значит, люди будут служить саламандрам.
   — Да, если хочешь, назови это так. Они просто будут работать на фабриках и заводах, как и сейчас. У них только переменятся хозяева.
   — Ну, а человечества тебе не жалко?
   — Оставь меня, пожалуйста, в покое! Что же я могу сделать? Ведь люди сами этого хотели; все хотели иметь саламандр; этого хотела торговля, промышленность и техника, хотели политические деятели и военные авторитеты… Вот и молодой Повондра говорит: все мы виноваты. Еще бы мне не жалко человечества! Но больше всего мне было жалко его, когда я видел, как оно само неудержимо стремится в бездну. Прямо плакать хотелось. Кричать и махать обеими руками, как если бы ты увидел, что поезд идёт по поврежденной колее. Теперь уж не остановишь. Саламандры будут размножаться дальше, будут всё больше и больше дробить старые континенты. Вспомни, что доказывал Вольф Мейнерт. Люди должны уступить место саламандрам; и только саламандры создадут счастливый, целостный и однородный мир…
   — Сказал тоже — Вольф Мейнерт! Вольф Мейнерт — интеллигент. Есть ли что-нибудь достаточно пагубное, страшное и бессмысленное, чтобы не нашлось интеллигента, который захотел бы с помощью такого средства возродить мир? Ну ладно, оставим это. Ты не знаешь, что делает сейчас Марженка?
   — Марженка? Думаю, играет в Вышеграде. Веди себя смирно, сказали ей, дедушка спит. Ну, и она не знает, чем заняться, и ей ужасно скучно…
   — Что же она делает?
   — Не знаю. Скорее всего, пробует кончиком языка достать кончик носа.
   — Вот видишь! И ты готов допустить нечто вроде нового всемирного потопа?
   — Да отстань ты от меня! Разве я могу творить чудеса? Пусть будет что будет. Пусть события идут своим неумолимым ходом! И в этом есть даже некоторое утешение — всё происходящее свершается в силу внутренней необходимости и закономерности.
   — А саламандр никак нельзя остановить?
   — Никак. Их слишком много. Им нужно жизненное пространство.
   — А нельзя ли, чтобы они отчего-нибудь вымерли? Допустим, среди них начнётся какая-нибудь эпидемия или вырождение…
   — Слишком дёшево, братец. Неужели природе вечно исправлять то, что напортили люди? Значит, и ты не веришь, что они могут сами себе помочь? Вот видишь, вот видишь! Вы всегда хотите иметь в запасе надежду, что кто-нибудь или что-нибудь спасёт вас! Скажу тебе одну вещь: знаешь, кто даже теперь, когда пятая часть Европы уже потоплена, все ещё доставляет саламандрам взрывчатые вещества, торпеды и свёрла? Знаешь, кто днем и ночью лихорадочно работает в лабораториях над изобретением ещё более эффективных машин и веществ, предназначенных разнести мир вдребезги? Знаешь, кто ссужает саламандр деньгами, кто финансирует Конец Света, весь этот новый всемирный потоп?
   — Знаю. Все промышленные предприятия. Все банки. Все правительства.
   — То-то же. Были бы только саламандры против людей — тогда ещё, наверное, что-нибудь можно было бы сделать; но люди против людей — этого, брат, не остановишь.
   — Погоди-ка!.. Люди против людей… Мне пришло в голову… Ведь в конце концов могли бы быть и саламандры против саламандр!
   — Саламандры против саламандр? Как ты себе это представляешь?
   — Предположим… когда саламандр станет слишком много, они могли бы передраться между собой из-за какого-нибудь куска побережья, бухты или ещё чего-нибудь в этом роде; потом предметом распри станут всё более и более обширные побережья; и в конце концов им придётся воевать друг с другом за господство над всеми морскими берегами, не так ли? Саламандры против саламандр! Скажи-ка сам, разве это не логично с точки зрения истории?
   — …Да нет, не годится. Саламандры не могут воевать против саламандр. Это противоречит природе. Ведь саламандры — один род.
   — Люди тоже один род. А, как видишь, это им нисколько не мешает. Один род, а смотри — из-за чего только они не воюют! Сражаются даже не за место под солнцем, а за могущество, за влияние, за славу, за престиж, за рынки и уж не знаю, за что ещё! Почему бы и саламандрам не начать между собою войну, скажем ради престижа?
   — Зачем им это? Ну, скажи, пожалуйста, что им это даст?
   — Ничего, разве только то, что — одни временно имели бы больше берегов и были бы более могущественны, чем другие. А через некоторое время наоборот…
   — Да к чему им это могущество? Ведь они все одинаковы, все — саламандры; у всех одинаковый скелет, все одинаково противны и одинаково посредственны… Зачем же им убивать друг друга? Скажи сам, во имя чего им воевать между собой?
   — Ты их только не трогай, а уж причина найдется. Вот смотри-ка — здесь европейские саламандры, а там африканские; тут разве сам чёрт помешает, чтобы в конце концов одни не захотели быть чем-то большим, чем другие! Ну, и пойдут доказывать свое превосходство во имя цивилизации, экспансии или чего-нибудь ещё; всегда найдутся какие-нибудь идеологические, политические соображения, в силу которых саламандры одного побережья обязательно станут резать саламандр другого побережья. Саламандры столь же цивилизованны, как и мы, и у них не будет недостатка в политических, экономических, юридических, культурных и всяких других аргументах.
   — И у них есть оружие! Не забудь, они прекрасно вооружены.
   — Да, оружия у них хоть отбавляй, вот видишь! Неужели же они не научатся у людей делать историю?
   — Постой, погоди минутку! (Автор вскочил и забегал по кабинету.) Это правда! Было бы чертовски странно, если бы они не додумались до этого! Теперь я понимаю. Достаточно взглянуть на карту мира… Чёрт подери, где бы взять какую-нибудь карту мира?
   — Я представляю её себе.
   — Хорошо. Вот, значит, здесь Атлантический океан со Средиземным и Северным морями. Тут Европа, а вот тут Америка, это колыбель культуры и современной цивилизации и где-то здесь потонула древняя Атлантида…
   — А теперь саламандры пускают на дно новую.
   — Правильно. Ну, а вот здесь — Тихий и Индийский океаны. Древний таинственный Восток. Колыбель человечества, как его называют. Здесь, где-то на восток от Африки, затонула мифическая Лемурия. Вот Суматра, а немного западнее…
   — …островок Танамаса. Колыбель саламандр.
   — Да. И там владычествует Король Саламандр, духовный глава саламандр. Там ещё живут tapa-boys капитана ван Тоха, исконные тихоокеанские, полудикие саламандры. Короче, это их Восток, понял? Вся эта область называется теперь Лемурией, а та, другая область, цивилизованная, европеизированная и американизированная, современная и технически зрелая, — это Атлантида. Там теперь диктаторствует Верховный Саламандр — великий завоеватель, техник и солдат, Чингисхан саламандр и разрушитель континентов. Любопытнейшая личность.
   (— Слушай, а он в самом деле саламандра?)
   (— Нет. Верховный Саламандр — человек. Его настоящее имя — Андреас Шульце, во время мировой войны он был где-то фельдфебелем. [178])
   (— Ах, вот оно что!..)
   (— Ну да. То-то и оно.) Итак, значит, Атлантида и Лемурия. Такое разделение объясняется причинами географическими, административными, культурными…
   — И национальными. Не забывай национальных причин: лемурские саламандры говорят на «пиджин-инглиш», а атлантские — на «бэзик-инглиш».
   — Ну, ладно. С течением времени атланты проникают через бывший Суэцкий канал в Индийский океан…
   — Естественно. Классический путь на Восток.
   — Верно. Наоборот, лемурские саламандры огибают мыс Доброй Надежды и устремляются на западный берег бывшей Африки. Они утверждают, что в состав Лемурии входит вся Африка.
   — Разумеется.
   — Лозунг гласит: «Лемурия — лемурам! Долой инородцев!» — и тому подобное. Между атлантами и лемурами растет пропасть взаимного недоверия и наследственной вражды. Смертельной вражды.
   — Другими словами, они превращаются в Нации.
   — Да. Атланты презирают лемуров и называют их «грязными дикарями»; а лемуры фанатически ненавидят атлантских саламандр и видят в них осквернителей древней, чистой, исконной саламандренности. Верховный Саламандр домогается концессий на лемурских берегах якобы в интересах экспорта и цивилизации. Благородный старец Король Саламандр волей-неволей вынужден согласиться; дело в том, что его вооружение хуже. В заливе Тигра, недалеко от того места, где некогда был Багдад, произойдет вспышка: туземные лемуры нападут на атлантскую концессию и убьют двух офицеров, якобы оскорбивших национальные чувства лемуров. В результате…
   — Начнётся война. Естественно.
   — Да, начнется мировая война саламандр против саламандр.
   — Во имя культуры и права.
   — И во имя истинной саламандренности. Во имя национальной славы и величия. Лозунг будет: «Мы или они». Лемуры, вооруженные малайскими криссами и кинжалами йогов, беспощадно вырежут атлантов, пролезших в Лемурию; в ответ на это более прогрессивные, получившие европейское образование атланты отравят лемурские моря химическими ядами и культурами смертоносных бактерий, и притом с таким успехом, что будет зачумлен весь мировой океан. Моря будут заражены искусственно культивированной жаберной чумой. А это, брат, конец. Саламандры погибнут.
   — Все?
   — Все до одной. Это будет вымерший род. От них останется только старый энингенский отпечаток Andrias'a Scheuchzeri.
   — А что же люди?
   — Люди? Ах да, правда… Люди… Ну, они начнут понемногу возвращаться с гор на берега того, что останется от континентов; но океан ещё долго будет распространять зловоние разлагающихся трупов саламандр. Постепенно континенты опять начнут расти благодаря речным наносам; море шаг за шагом отступит, и все станет почти как прежде. Возникнет новый миф о всемирном потопе, который был послан богом за грехи людей. Появятся и легенды о затонувших странах, которые были якобы колыбелью человеческой культуры; будут, например, рассказывать предания о какой-то Англии, или Франции, или Германии…