домой.

    XVIII



Немного погодя я и сестра шли по лестнице. Я прикрывал ее полой своего
пальто; мы торопились, выбирая переулки, где не было фонарей, прячась от
встречных, и это было похоже на бегство. Она уже не плакала, а глядела на
меня сухими глазами. До Макарихи, куда я вел ее, было ходьбы всего минут
двадцать, и, странное дело, за такое короткое время мы успели припомнить всю
нашу жизнь, мы обо всем переговорили. обдумали наше положение, сообразили...
Мы решили, что нам уже нельзя больше оставаться в этом городе и что
когда я добуду немного денег, то мы переедем куда-нибудь в другое место. В
одних домах уже спали, в других играли в карты; мы ненавидели эти дома,
боялись их и говорили об изуверстве, сердечной грубости, ничтожестве этих
почтенных семейств, этих любителей драматического искусства, которых мы так
испугали, и я спрашивал, чем же эти глупые, жестокие, ленивые, нечестные
люди лучше пьяных и суеверных куриловских мужиков, или чем лучше они
животных, которые тоже приходят в смятение, когда какая-нибудь случайность
нарушает однообразие их жизни, ограниченной инстинктами. Что было бы теперь
с сестрой, если бы она осталась жить дома? Какие нравственные мучения
испытывала бы она, разговаривая с отцом, встречаясь каждый день со
знакомыми? Я воображал себе это, и тут же мне приходили на память люди, все
знакомые люди, которых медленно сживали со света их близкие и родные,
припомнились замученные собаки, сходившие с ума, живые воробьи, ощипанные
мальчишками догола и брошенные в воду - и длинный, длинный ряд глухих
медлительных страданий, которые я наблюдал в этом городе непрерывно с самого
детства; и мне было непонятно, чем живут эти шестьдесят тысяч жителей, для
чего они читают евангелие, для чего молятся, для чего читают книги и
журналы. Какую пользу принесло им все то, что до сих пор писалось и
говорилось, если у них все та же душевная темнота и то же отвращение к
свободе, что было и сто и триста лет назад? Подрядчик-плотник всю свою жизнь
строит в городе дома и все же до самой смерти вместо "галерея" говорят
"галдарея", так и эти шестьдесят тысяч жителей поколениями читают и слышат о
правде, о милосердии и свободе и все же до самой смерти лгут от утра до
вечера, мучают друг друга, а свободы боятся и ненавидят ее, как врага.
- Итак, судьба моя решена, - сказала сестра, когда мы пришли домой. -
После того, что случилось, я уже на могу возвратиться туда. Господи, как это
хорошо! У меня стало легко на душе.
Она тотчас легла в постель. На ресницах у нее блестели слезы, но
выражение было счастливое, спала она крепко и сладко, и видно было, что в
самом деле у нее легко на душе и что она отдыхает. Давно-давно уже она не
спала так!
И вот мы начали жить вместе. Она все пела и говорила, что ей очень
хорошо, и книги, которые мы брали в библиотеке, я уносил обратно не
читанными, так как она уже не могла читать; ей хотелось только мечтать и
говорить о будущем. Починяя мое белье или помогая Карповне около печки, она
то напевала, то говорила о своем Владимире, об его уме, прекрасных манерах,
доброте, об его необыкновенной учености, и я соглашался с нею, хотя уже не
любил ее доктора. Ей хотелось работать, жить самостоятельно, на свой счет, и
она говорила, что пойдет в учительницы или в фельдшерицы, как только
позволит здоровье, и будет сама мыть полы, стирать белье. Она уже страстно
любила своего маленького; его еще не было на свете, но она уже знала, какие
у него глаза, какие руки и как он смеется. Она любила поговорить о
воспитании, а так как лучшим человеком на свете был Владимир, то и все
рассуждения ее о воспитании сводились к тому только, чтобы мальчик был так
же очарователен, как его отец. Конца не было разговорам, и все, что она
говорила, возбуждало в ней живую радость. Иногда радовался и я, сам не зная
чему.
Должно быть, она заразила меня своею мечтательностью. Я тоже ничего не
читал и только мечтал; по вечерам, несмотря на утомление, я ходил по комнате
из угла в угол, заложив руки в карманы, и говорил о Маше.
- Как ты думаешь, - спрашивал я сестру, - когда она вернется? Мне
кажется, она вернется к рождеству, не позже. Что ей там делать?
- Если она тебе не пишет, то, очевидно, вернется очень скоро.
- Это правда, - соглашался я, хотя отлично знал, что Маше уже незачем
возвращаться в наш город.
Я сильно соскучился по ней и уже не мог не обманывать себя и старался,
чтобы меня обманывали другие. Сестра ожидала своего доктора, а я - Машу, и
оба мы непрерывно говорили, смеялись и не замечали, что мешаем спать
Карповне, которая лежала у себя на печке и все бормотала:
- Самовар-то гудел поутру, гуде-ел! Ох, не к добру, сердечные, не к
добру.
У нас никто не бывал, кроме почтальона, приносившего сестре письма от
доктора, да Прокофия, который иногда вечером заходил к нам и, молча поглядев
на сестру, уходил и уж у себя в кухне говорил:
- Всякое звание должно свою науку помнить, а кто не желает этого
понимать по своей гордости, тому юдоль.
Он любил слово "юдоль". Как-то - это было уже на святках, - когда я
проходил базаром, он зазвал меня к себе в мясную лавку и, не подавая мне
руки, заявил, что ему нужно поговорить со мною о каком-то очень важном деле.
Он был красен от мороза и от водки; возле него за прилавком стоял Николка с
разбойничьим лицом, держа в руке окровавленный нож.
- Я желаю выразить вам мои слова, - начал Прокофий. - Это событие не
может существовать, потому что сами понимаете, за такую юдоль люди не
похвалят ни нас, ни вас. Мамаша, конечно, из жалости не может говорить вам
неприятности, чтобы ваша сестрица перебралась на другую квартиру по причине
своего положения, а я больше не желаю, потому что ихнего поведения не могу
одобрить.
Я понял его и вышел из лавки. В тот же день я и сестра перебрались к
Редьке. У нас не было денег на извозчика, и мы шли пешком; я нес на спине
узел с нашими вещами, у сестры же ничего не было в руках, но она задыхалась,
кашляла и все спрашивала, скоро ли мы дойдем.

    XIX



Наконец, пришло письмо от Маши.

"Милый, хороший М. А. - писала она, - добрый, кроткий "ангел вы наш",
как называет вас старый маляр, прощайте, я уезжаю с отцом в Америку на
выставку, Через несколько дней я увижу океан - так далеко от Дубечни,
страшно подумать! Это далеко и необъятно, как небо, и мне хочется туда, на
волю, я торжествую, я безумствую, и вы видите, как нескладно мое письмо.
Милый, добрый, дайте мне свободу, скорее порвите нить, которая еще держится,
связывая меня и вас. То, что я встретила и узнала вас, было небесным лучом,
озарившим мое существование; но то, что я стала вашею женой, было ошибкой,
вы понимаете это, и меня теперь тяготит сознание ошибки, и я на коленях
умоляю вас, мой великодушный друг, скорее-скорее, до отъезда моего в океан,
телеграфируйте, что вы согласны исправить нашу общую ошибку, снять этот
единственный камень с моих крыльев, и мой отец, который примет на себя все
хлопоты, обещает мне не слишком отягощать вас формальностями. Итак, вольная
на все четыре стороны? Да?
Будьте счастливы, да благословит вас бог, простите меня, грешную.
Жива, здорова. Сорю деньгами, делаю много глупостей и каждую минуту
благодарю бога, что у такой дурной женщины, как я, нет детей. Я пою и имею
успех, но это не увлечение, нет, это - моя пристань, моя келия, куда я
теперь ухожу на покой. У царя Давида было кольцо с надписью: "все проходит".
Когда грустно, то от этих слов становится весело, а когда весело, то
становится грустно. И я завела себе такое кольцо с еврейскими буквами, и
этот талисман удержит меня от увлечений. Все проходит, пройдет и жизнь,
значит ничего не нужно. Или нужно одно лишь сознание свободы, потому что,
когда человек свободен, то ему ничего, ничего, ничего не нужно. Порвите же
нитку. Вас и сестру крепко обнимаю. Простите и забудьте вашу М.".

Сестра лежала в одной комнате, Редька, который опять был болен и уже
выздоравливал, - в другой. Как раз в то время, когда я получил это письмо,
сестра тихо прошла к маляру, села возле и стала читать. Она каждый день
читала ему Островского или Гоголя, и он слушал, глядя в одну точку, не
смеясь, покачивая головой, и изредка бормотал про себя:
- Все может быть! Все может быть!
Если в пьесе изображалось что-нибудь некрасивое, безобразное, то он
говорил как бы с злорадством, тыча в книгу пальцем:
- Вот она, лжа-то! Вот она что делает, лжа-то!
Пьесы привлекали его и содержанием, и моралью, и своею сложною,
искусною постройкой, и он удивлялся ему, никогда не называя его по фамилии:
- Как это он ловко все пригнал к месту!
Теперь сестра тихо прочла только одну страницу и не могла больше: не
хватало голоса. Редька взял ее за руку и, пошевелив высохшими губами, сказал
едва слышно, сиплым голосом:
- Душа у праведного белая и гладкая, как мел, а у грешного, как пемза.
Душа у праведного - олифа светлая, а у грешного - смола газовая. Трудиться
надо, скорбеть надо, болезновать надо, - продолжал он, - а который человек
не трудится и не скорбит, тому не будет царства небесного. Горе, горе сытым,
горе сильным, горе богатым, горе заимодавцам! Не видать им царствия
небесного. Тля ест траву, ржа-железо...
- А лжа - душу, - продолжила сестра и рассмеялась .
Я еще раз прочел письмо. В это время в кухню пришел солдат, приносивший
нам раза два в неделю, неизвестно от кого, чай, французские булки и
рябчиков, от которых пахло духами. Работы у меня не было, приходилось сидеть
дома по целым дням, и, вероятно, тот, кто присылал нам эти булки, знал, что
мы нуждаемся.
Я слышал, как сестра разговаривала с солдатом и весело смеялась. Потом
она, лежа, ела булку и говорила мне:
- Когда ты не захотел служить и ушел в маляры, я и Анюта Благово с
самого начала знали, что ты прав, но нам было страшно высказать это вслух.
Скажи, какая это сила мешает сознаваться в том, что думаешь? Взять вот хотя
бы Анюту Благово. Она тебя любит, обожает, она знает, что ты прав; она и
меня любит, как сестру, и знает, что я права, и небось в душе завидует мне,
но какая-то сила мешает ей прийти к нам, она избегает им, боится.
Сестра сложила на груди руки и сказала с увлечением:
- Как она тебя любит, если б ты знал! В этой любви она признавалась
только мне одной, и то потихоньку, в потемках. Бывало, в саду заведет в
темную аллею и начнет шептать, как ты ей дорог. Увидишь, она никогда не
пойдет замуж, потому что любит тебя. Тебе жаль ее?
- Да.
- Это она прислала булки. Смешная, право, к чему скрываться? Я тоже
была смешной и глупой, а вот ушла оттуда и уже никого не боюсь, думаю и
говорю вслух, что хочу - и стала счастливой. Когда жила дома, и понятия не
имела о счастье, а теперь я не поменялась бы с королевой.
Пришел доктор Благово. Он получил докторскую степень и теперь жил в
машем городе, у отца, отдыхал и говорил, что скоро опять уедет в Петербург.
Ему хотелись заняться прививками тифа и, кажется, холеры; хотелось поехать
за границу, чтобы усовершенствоваться и потом занять кафедру. Он уже оставил
военную службу и носил просторные шевиотовые пиджаки, очень широкие брюки и
превосходные галстуки. Сестра была в восторге от его булавок, запонок и от
красного шелкового платочка, который он, вероятно, из кокетства держал в
переднем кармане пиджака. Однажды, от нечего делать, мы с нею принялись
считать на память все его костюмы и решили, что у него их по крайней мере
штук десять. Было ясно, что он по-прежнему любит мою сестру, но он ни разу
даже в шутку не сказал, что возьмет ее с собою в Петербург или за границу, и
я не мог себе ясно представить, что будет с нею, если она останется жива,
что будет с ее ребенком. А она только без конца мечтала и не думала серьезно
о будущем, она говорила, что пусть он едет, куда хочет, и пусть даже бросит
ее, лишь бы сам был счастлив, а с нее довольно и того, что было.
Обыкновенно, придя к нам, он выслушивал ее очень внимательно и
требовал, чтобы она при нем пила молоко с каплями. И в этот раз было то же
самое. Он выслушал ее и заставил выпить стакан молока, и после этого в наших
комнатах запахло креозотом.
- Вот умница, - сказал он, принимая от нее стакан. - Тебе нельзя много
говорить, а в последнее время ты болтаешь, как сорока. Пожалуйста, молчи.
Она засмеялась. Потом он вышел в комнату Редьки, где я сидел, и ласково
похлопал меня по плечу.
- Ну, что, старик? - спросил он, наклоняясь к больному.
- Ваше высокоблагородие... - проговорил Редька, тихо пошевелив губами,
- ваше высокоблагородие, осмелюсь доложить... все под богом ходим, всем
помирать надо... Дозвольте правду сказать... Ваше высокоблагородие, не будет
вам царства небесного!
- Что же делать, - пошутил доктор, - надо быть кому-нибудь и в аду.
И вдруг что-то сделалось с моим сознанием; точно мне приснилось, будто
зимой, ночью, я стою в бойне на дворе, а рядом со мною Прокофий, от которого
пахнет перцовкой; я сделал над собой усилие и протер глаза, и тотчас же мне
представилось, будто я иду к губернатору для объяснений. Ничего подобного не
было со мной ни раньше, ни потом, и эти странные воспоминания, похожие на
сон, я объясняю переутомлением нервов. Я переживал и бойню и объяснение с
губернатором и в то же время смутно сознавал, что этого нет на самом деле.
Когда я очнулся, то увидел, что я уже не дома, а на улице, и вместе с
доктором стою около фонаря.
- Грустно, грустно, - оговорил он, и слезы текли у него по щекам. - Она
весела, постоянно смеется, надеется, а положение ее безнадежно, голубчик.
Ваш Редька ненавидит меня и все хочет дать понять, что я поступил с нею
дурно. Он по-своему прав, но у меня тоже своя точка зрения, и я нисколько не
раскаиваюсь в том, что произошло. Надо любить, мы все должны любить - не
правда ли? - без любви не было бы жизни; кто боится и избегает любви, тот не
свободен.
Мало-помалу он перешел на другие темы, заговорил о науке, о своей
диссертации, которая понравилась в Петербурге; он говорил с увлечением и уже
не помнил ни о моей сестре, ни о своем горе, ни обо мне. Жизнь увлекала его.
У той - Америка и кольцо с надписью, думал я, а у этого - докторская степень
и ученая карьера, и только я и сестра остались при старом.
Простившись с ним, я подошел к фонарю и еще раз прочел письмо. И я
вспомнил, живо вспомнил, как весной, утром, она пришла ко мне на мельницу,
легла и укрылась полушубочком - ей хотелось походить на простую бабу. А
когда, в другой раз, - это было тоже утром, - мы доставали из воды вершу, то
на нас с прибрежных ив сыпались крупные капли дождя, и мы смеялись...
В нашем доме на Большой Дворянской было темно. Я перелез через забор и,
как делал это в прежнее время, прошел черным ходом в кухню, чтобы взять там
лампочку. В кухне никого не было; около печи шипел самовар, поджидая моего
отца. "Кто-то теперь, - подумал я, - разливает отцу чай?" Взявши лампочку, я
пошел в хибарку и тут примостил себе постель из старых газет и лег. Костыли
на стенах сурово глядели по-прежнему, и тени их мигали. Было холодно. Мне
представилось, что сейчас должна прийти сестра и принести мне ужин, но
тотчас я вспомнил, что она больна и лежит в доме Редьки, и мне показалось
странным, что я перелез через забор и лежу в нетопленой хибарке. Сознанье
мое путалось, и я видел всякий вздор.
Звонок. С детства знакомые звуки: сначала проволока шуршит по стене,
потом в кухне раздается короткий, жалобный звон. Это из клуба вернулся отец.
Я встал и отправился в кухню. Кухарка Аксинья, увидев меня, всплеснула
руками и почему-то заплакала.
- Родной мой! - заговорила она тихо. - Дорогой! О, господи!
И от волнения стала мять в руках свой фартук. На окне стояли четвертные
бутыли с ягодами и водкой. Я налил себе чайную чашку и с жадностью выпил,
потому что мне сильно хотелось пить. Аксинья только недавно вымыла стол и
скамьи, и в кухне был запах, какой бывает в светлых, уютных кухнях у
опрятных кухарок. И этот запах и крик сверчка когда-то в детстве манили нас,
детей, сюда в кухню и располагали к сказкам, к игре в короли...
- А Клеопатра где? - спрашивала Аксинья тика, торопясь, сдерживая
дыхание. - А шапка твоя где, батюшка? А жена, сказывают, в Питер уехала?
Она служила еще при нашей матери и купала когда-то меня и Клеопатру в
корыте, и теперь для нее мы все еще были дети, которых нужно было
наставлять. В какие-нибудь четверть часа она выложила передо мною все свои
соображения, какие с рассудительностью старой слуги скапливала в тиши этой
кухни все время, пока мы не виделись. Она сказала, что доктора можно
заставить жениться на Клеопатре, - стоит только припугнуть его, и если
хорошо написать прошение, то архиерей расторгнет его первый брак; что хорошо
бы потихоньку от жены Дубечню продать, а деньги положить в банк на мое имя;
что если бы я и сестра поклонились отцу в ноги и попросили хорошенько, то,
быть может, он простил бы нас; что надо бы отслужить молебен царице
небесной...
- Ну, иди, батюшка, поговори с ним, - сказала она, когда послышался
кашель отца. - Ступай, поговори, поклонись, голова не отвалится.
Я пошел. Отец уже сидел за столом и чертил план дачи с готическими
окнами и с толстою башней, похожею на пожарную каланчу - нечто необыкновенно
упрямое и бездарное. Я, войдя в кабинет, остановился так, что мне был виден
этот чертеж. Я не знал, зачем я пришел к отцу, но помню, когда я увидел его
тощее лицо, красную шею, его тень на стене, то мне захотелось броситься к
нему на шею и, как учила Аксинья, поклониться ему в ноги; но вид дачи с
готическими окнами и с толстою башней удержал меня.
- Добрый вечер, - оказал я.
Он взглянул на меня и тотчас же опустил глаза на свой чертеж.
- Что тебе нужно? - спросил он немного погодя.
- Я пришел вам сказать, - сестра очень больна. Она скоро умрет, -
добавил я глухо.
- Что ж? - вздохнул отец, снимая очки и кладя их на стол. - Что
посеешь, то и пожнешь. Что посеешь, - повторил он, вставая из-за стола, - то
и пожнешь. Я прошу тебя вспомнить, как два года назад ты пришел ко мне, и
вот на этом самом месте я просил тебя, умолял оставить свои заблуждения,
напоминал тебе о долге, чести и о твоих обязанностях по отношению к предкам,
традиции которых мы должны свято хранить. Послушал ли ты меня? Ты пренебрег
моими советами и с упорством продолжал держаться своих ложных взглядов; мало
того, в свои заблуждения ты вовлек также сестру и заставил ее потерять
нравственность и стыд. Теперь вам обоим приходится нехорошо. Что ж? Что
посеешь, то и пожнешь!
Он говорил это и ходил по кабинету. Вероятно, он думал, что я пришел к
нему с повинною, и, вероятно, он ждал, что я начну просить за себя и сестру.
Мне было холодно, я дрожал, как в лихорадке, и говорил с трудом, хриплым
голосом.
- И я тоже прошу вспомнить, - сказал я, - на этом самом месте я умолял
вас понять меня, вдуматься, вместе решить, как и для чего нам жить, а вы в
ответ наговорили о предках, о дедушке, который писал стихи. Вам говорят
теперь о том, что ваша единственная дочь безнадежна, а вы опять о предках, о
традициях... И такое легкомыслие в старости, когда смерть не за горами,
когда осталось жить каких-нибудь пять, десять лет!
- Ты зачем пришел сюда? - строго спросил отец, очевидно оскорбленный
тем, что я попрекнул его легкомыслием.
- Не знаю, я люблю вас, мне невыразимо жаль, что мы так далеки друг от
друга, - вот я и пришел. Я еще люблю вас, но сестра уже окончательно порвала
с вами. Она не прощает и уже никогда не простит. Ваше одно имя возбуждает в
ней отвращение к прошлому, к жизни.
- А кто виноват? - крикнул отец. - Ты же и виноват, негодяй.
- Да, пусть я виноват, - сказал я. - Сознаю, я виноват во многом, но
зачем же эта ваша жизнь, которую вы считаете обязательною и для нас, - зачем
она так скучна, так бездарна, зачем ни в одном из этих домов, которые вы
строите вот уже тридцать лет, нет людей, у которых я мог бы поучиться, как
жить, чтобы не быть виноватым? Во всем городе ни одного честного человека!
Эти ваши дома - проклятые гнезда, в которых сживают со света матерей,
дочерей, мучают детей... Бедная моя мать! - продолжал я в отчаянии. - Бедная
сестра! Нужно одурять себя водкой, картами, сплетнями, надо подличать,
ханжить или десятки лет чертить и чертить, чтобы не замечать всего ужаса,
который прячется в этих домах. Город наш существует уже сотни лет, и за все
время он не дал родине ни одного полезного человека - ни одного! Вы душили в
зародыше все мало-мальски живое и яркое! Город лавочников, трактирщиков,
канцеляристов, ханжей, ненужный, бесполезный город, о котором не пожалела бы
ни одна душа, если бы он вдруг провалился сквозь землю.
- Я не желаю слушать тебя, негодяй! - сказал отец и взял со стола
линейку. - Ты пьян! Ты не смеешь являться в таком виде к отцу! Говорю тебе в
последний раз, и передай это своей безнравственной сестре, что вы от меня
ничего не получите. Непокорных детей я вырвал из своего сердца, и если они
страдают от непокорности и упорства, то я не жалею их. Можешь уходить откуда
пришел! Богу угодно было наказать меня вами, но я со смирением переношу это
испытание и, как Иов, нахожу утешение в страданиях и постоянном труде. Ты не
должен переступать моего порога, пока не исправишься. Я справедлив, все, что
я говорю, это полезно, и если ты хочешь себе добра, то ты должен всю свою
жизнь помнить то, что я говорил тебе и говорю.
Я махнул рукой и вышел. Затем не помню, что было ночью и на другой
день.
Говорят, что я ходил по улицам без шапки, шатаясь, и громко пел, а за
мною толпами ходили мальчишки и кричали:
- Маленькая польза! Маленькая польза!

    XX



Если бы у меня была охота заказать себе кольцо, то я выбрал бы такую
надпись: "ничто не проходит". Я верю, что ничто не проходит бесследно и что
каждый малейший шаг наш имеет значение для настоящей и будущей жизни.
То, что я пережил, не прошло даром. Мои большие несчастья, мое терпение
тронули сердца обывателей, и теперь меня уже не зовут маленькой пользой, не
смеются надо мною, и, когда я прохожу торговыми рядами, меня уже не обливают
водой. К тому, что я стал рабочим, уже привыкли и не видят ничего странного
в том, что я, дворянин, ношу ведра с краской и вставляю стекла; напротив,
мне охотно дают заказы, и я считаюсь уже хорошим мастером и лучшим
подрядчиком, после Редьки, который хотя и выздоровел и хотя по-прежнему
красит без подмостков купола на колокольнях, но уже не в силах управляться с
ребятами; вместо него я теперь бегаю по городу и ищу заказов, я нанимаю и
рассчитываю ребят, я беру деньги взаймы под большие проценты. И теперь,
ставши подрядчиком, я понимаю, как это из-за грошового заказа можно дня по
три бегать по городу и искать кровельщиков. Со мною вежливы, говорят мне вы,
и в домах, где я работаю, меня угощают чаем и присылают спросить, не хочу ли
я обедать. Дети и девушки часто приходят и с любопытством и с грустью
смотрят на меня.
Как-то я работал в губернаторском саду, красил там беседку под мрамор.
Губернатор, гуляя, зашел в беседку и от нечего делать заговорил со мною, и я
напомнил ему, как он когда-то приглашал меня к себе для объяснений. Он
минуту вглядывался мне в лицо, потом сделал рот, как о, развел руками и
оказал:
- Не помню!
Я постарел, стал молчалив, суров, строг, редко смеюсь, и говорят, что я
стал похож на Редьку и, как он, нагоняю на ребят скуку своими бесполезными
наставлениями.
Мария Викторовна, бывшая жена моя, живет теперь за границей, а ее отец,
инженер, где-то в восточных губерниях строит дорогу и покупает там имения.
Доктор Благово тоже за границей. Дубечня перешла опять к госпоже Чепраковой,
которая купила ее, выторговав у инженера двадцать процентов уступки. Моисей
ходит уже в шляпе котелком; он часто приезжает в город на беговых дрожках по
каким-то делам и останавливается около банка. Говорят, что он уже купил себе
имение с переводом долга и постоянно справляется в банке насчет Дубечни,
которую тоже собирается купить. Бедный Иван Чепраков долго шатался по
городу, ничего не делая и пьянствуя. Я попытался было пристроить его к
нашему делу, и одно время он вместе с нами красил крыши и вставлял стекла и
даже вошел во вкус и, как настоящий маляр, крал олифу, просил на чай,
пьянствовал. Но скоро дело надоело ему, он заскучал и вернулся .в Дубечню, и
потом ребята признавались мне, что он подговаривал их как-нибудь ночью
вместе с ним убить Моисея и ограбить генеральшу.
Отец сильно постарел, сгорбился и по вечерам гуляет около своего дома.
Я у него не бываю.
Прокофий во время холеры лечил лавочников перцовкой и дегтем и брал за
это деньги, и, как я узнал из нашей газеты, его наказывали розгами за то,
что он, сидя в своей мясной лавке, дурно отзывался о докторах. Его приказчик
Николка умер от холеры. Карповна еще жива и по-прежнему любит и боится
своего Прокофия. Увидев меня, она всякий раз печально качает головой и
говорит со вздохом:
- Пропала твоя головушка!
В будни я бываю занят с раннего утра до вечера. А по праздникам, в
хорошую погоду, я беру на руки свою крошечную племянницу (сестра ожидала
мальчика, но родилась у нее девочка) и иду не спеша на кладбище. Там я стою
или сижу и подолгу смотрю на дорогую мне могилу и говорю девочке, что тут
лежит ее мама.
Иногда у могилы я застаю Анюту Благово. Мы здороваемся и стоим молча
или говорим о Клеопатре, об ее девочке, о том, как грустно жить на этом
свете. Потом, выйдя из кладбища, мы идем молча, и она замедляет шаг -
нарочно, чтобы подольше идти со мной рядом. Девочка, радостная, счастливая,
жмурясь от яркого дневного света, смеясь, протягивает к ней ручки, и мы
останавливаемся и вместе ласкаем эту милую девочку.
А когда входим в город, Анюта Благово, волнуясь и краснея, прощается со
мною и продолжает идти одна, солидная, суровая. И уже никто из встречных,
глядя на нее, не мог бы подумать, что она только что шла рядом со мною и
даже ласкала ребенка.

О произведении: Даты написания:
1896 г.

----------------------------------------------------------------------------
Права на это собрание электронных текстов и сами электронные тексты
принадлежат Алексею Комарову, 1996-2000 год. Разрешено свободное
распространение текстов при условии сохранения целостности текста (включая
данную информацию). Разрешено свободное использование для некоммерческих
целей при условии ссылки на источник - Интернет-библиотеку Алексея Комарова.
----------------------------------------------------------------------------