- Честно говоря, я сам не совсем понял, что Хозяин имел в виду, - долил правдоподобия Лекарь, заодно желая немного помучить приятеля.
   - Ты говори, может быть, я пойму, - не без доли сарказма предположил Кашлюнчик, но проницательный Лекарь с удовольствием услышал нотки нетерпения в голосе недужного.
   - Хорошо, - пожал плечами коварный искуситель. - Сигурд сказал: пожалуй, сейчас я соглашусь, что ритм здесь все-таки первичнее. Не сбрасывая со счетов смысл, скажу лишь, что ритм стоит ускорить, и самое меньшее - вдвое. Но пусть поспешит тот, кто умеет его отсчитать до прихода полной луны. Вот и все. Ты что-нибудь понял в этом?
   - Отчасти, - задумчиво ответил Кашлюнчик, после чего быстро взглянул в ночное небо. Затем он с минуту размышлял и, наконец, решительно заявил:
   - Я действительно должен спешить. Ты дождешься друида?
   - Конечно, друг, - кивнул Лекарь. - За этим я и отправлен к тебе. Если это было послание, и ты его правильно понял - тогда поспеши. Я знаю, что мне делать.
   - Хорошо, - сказал. Кашлюнчик. Он подхватил свою походную котомку, уже шагнул в сторону ближайшей чащи, откуда только что явился Лекарь, но тут же остановился и медленно обернулся к Лекарю. Тот встретил его спокойным и невозмутимым взглядом.
   - Если хочешь жить, - прошипел Кашлюнчик, еле удерживаясь от очередного приступа жестокого, изнуряющего кашля, - ни в чем не доверяй немому.
   И быстро пошел в лес, провожаемый задумчивым взглядом Лекаря, покуда не скрылся из виду.
   Лекарь подозвал к себе по очереди одного из чудинов и саама, отдал им короткие распоряжения и присел передохнуть на поваленное дерево. Напряжение было таково, что, казалось, воздух дрожит вокруг него, а тревога словно повисла в этом воздухе и даже ощущалась на вкус. Лекарь мысленно повторил весь свой разговор с Кашлюнчиком и не нашел явных ошибок. Тот поверил даже несуществующим словам Птицелова - самому тонкому месту в опасной игре, которую уже начали Лекарь с Колдуном. Однажды Лекарь мельком услышал случайный разговор Кашлюнчика и Птицелова. Недужный зорз отправлялся в первом отряде с плененной девушкой, которую предполагалось вести впереди мальчишки Коростеля как приманку. Тогда болезный слуга настойчиво предлагал хозяину, как лучше можно было бы провести предстоящий ритуал вызова тени Камерона. Он увлеченно говорил о музыке и ритме, делая упор именно на последний. Птицелов слушал подручного, но возражал. Кашлюнчик нервничал, сбивался с мысли, но пытался убедить Сигурда в том, что ритм создания именно этого заклинания рано или поздно станет союзником Птицелова и ускорит результат.
   Тогда Птицелов не согласился с зорзом, но обещал обязательно поразмыслить над его словами. Хотя даже Лекарю, стоявшему поодаль и не видевшему выражения лиц обоих собеседников, стало понятно, что Сигурд просто вежливо отказался от продолжения разговора, в котором не видел смысла. Продумывая игру против Кашлюнчика, Лекарь решил попытать именно эту карту и, как оказалось, не ошибся. Это была сейчас, пожалуй, та единственная хитрость, на которую еще можно было попробовать подцепить осторожного и скептического Кашлюнчика, как пуганую, но любопытную и тщеславную рыбу на крючок.
   О том, что Кашлюнчик придет к ритуальному костру и его обман откроется, Лекарь особо не беспокоился. К тому времени, когда недужный, уставший после долгого перехода в Подземелье зорз выйдет к дому мальчишки, мастера Сигурда уже не будет на свете живых. Колдун об этом должен позаботиться, а он не подведет, не случайно Лекарь был уверен в нем, как в себе самом.
   Пока Лекарь отдыхал возле наскоро разложенного воинами костра, двое саамов рысцой направились в лес. Один был вооружен рогатиной с острым, как бритва лезвием на длинном древке, другой был известным на саамских озерах охотником, без промаха бьющим птицу в глаз меткой стрелой. Они отправились на поиски Молчуна, который первым вышел из Подземелья в Холмах, ведя с собой Руту.
   Затихающий в лесу кашель недужного зорза воины у костра слышали еще долго, обсуждая между собой, как же все-таки этот слабосильный колдун ходит по лесу, если его слыхать так далеко. Втихомолку они потешались над Кашлюнчиком, хотя и боялись показать это Колдуну, который, погруженный в тревожные раздумья, грелся у огня, завернувшись в длинный теплый плащ,. Лекарь так и не решил для себя, что же он будет делать, когда саамские воины приведут девчонку и немого друида. В ушах у Лекаря до сих пор звучал сиплый голос Кашлюнчика. Это стоило обдумать.
   Кашлюнчик ходко шагал по лесу, еле сдерживая не утихающий кашель и размышляя над тем, что ему передал Лекарь. Это было весьма похоже на правду, если бы только Кашлюнчик не знал Птицелова. Гордый и высокомерный нрав Хозяина, его самомнение, вознесенное до небес, и презрение ко всем другим было хорошо известно Кашлюнчику, и с каждым шагом он все меньше и меньше доверял словам Лекаря. Дойдя до реки, он совсем остановился. Обе чаши весов в его душе окончательно уравновесились, и он не знал, как же теперь ему поступить дальше. Перед зорзом лежала река, и оставалось только перейти ледяную преграду, откуда было рукой подать до Птицелова. Кашлюнчик еще раз представил себе воображаемые весы, на одной чашке которых был его гордый хозяин и высокомерный бог, на другой - явно что-то замысливший Лекарь и, возможно, Колдун. Именно последний должен был поджидать его, Кашлюнчика, у ритуального костра. Зорз слышал, как на том берегу глухо выбивает медленный и вязкий ритм барабан. "Слишком медленно", - прошелестела мысль Кашлюнчика и ту же была буквально сметена другой - яркой и сияющей даже в ночи зимнего леса, на пороге таинственного, призрачного льда, с которого вновь поднявшиеся ветры старательно сдували снег. Недужный зорз увидел эти весы в своей собственной руке, крепкой и уверенной, а самое главное - могущей в один миг поколебать стрелку весов в любую сторону!
   Да, так оно и было: Кашлюнчика не интересовали ни та, ни другая чаша. Ему гораздо интереснее было и дальше самому держать весы. И к тому же Кашлюнчик уже видел, как можно бросить на одну из чаш такой груз, который остальные просто не сумеют удержать. Он усмехнулся, но опять несколько минут крепко зажимал рукой рот, удерживая очередной приступ разрывающего грудь кашля. После чего осторожно попробовал на прочность прибрежный лед и медленно двинулся по закованной морозом реке.
   В некоторых местах лед был столь прозрачен, что при свете выглянувшей луны Кашлюнчику казалось, что он видит, как подо льдом медленно колышутся текучие черные водоросли. Но, скорее всего, это ему только казалось - подо льдом было темно, и лишь кое-где по сторонам от него где-то опасно побулькивала во тьме невидимая вода.
   Птицелов танцевал. В этом странном наборе непредсказуемых движений и неуемной пластики было столько завораживающе-колдовского, что Коростель не мог оторвать глаз от удивительного действа. А Молчун с Рутой все еще не появлялись...
   Барабан колотил как сумасшедший, так что, казалось, внутри, где-то на самом дне души каждого, стоящего во дворе, что-то начинало отзываться в такт. Только костер понемногу догорал, открыв взорам разгоряченных воинов багрово-черные угли, от которых по двору распространялся необычно сильный жар.
   Вспотевшая рубашка слабо шевельнулась на груди Коростеля, словно там очнулся доселе спавший какой-то маленький зверек. Ян замер от неожиданности, но сдержал себя, не подал виду - вокруг него стояли воины. И хотя всеобщее внимание было устремлено на магический поединок колдуна и духа, он вытер разгоряченное лицо, растер рукавом шею и только после этого задержал руку над ключом. Он был теплый, и в нем что-то слабо пульсировало. "Как нерв", - подумал Коростель, и в то же мгновение что-то сильно обожгло ему бок. Забывшись, он машинально схватился за правую полу наброшенного на плечи полушубка и тут же яростно отдернул руку. Это была дудочка Молчуна, с которой он после своего странного, неразгаданного сна минувшей ночью больше не расставался. Едва проснувшись, Коростель сразу обнаружил ее под боком и потом, когда зорзы вышли на двор, долго вертел в руках. Он силился вспомнить, не было ли в руках старика из этого волчьего сна похожей дудочки или даже этой самой. Но его воспаленная память после кошмарной ночи была словно осенняя лужица под ветром подернулась рябью, и все отражения в ней расплывались, поверхность воды разрушалась и терялись детали.
   Мало помалу дудочка Молчуна стала остывать, и Коростеля охватило вдруг неуемное, прямо-таки жгучее желание посмотреть, что же с ней произошло. Несколько мгновений он боролся с собой, но в итоге позорно проиграл и вытащил дудочку из чехла. Она была горячая, но очень быстро остывала. Ян повертел ее в руках - ничего особенного, дудочка как дудочка, за исключением того, что она не звучала, поскольку отверстия в ней были проверчены по странной, больной фантазии Молчуна бог знает где. Правда, пару раз она все-таки заиграла, но один раз - в руках Эгле, которая сама не знает, как это у нее вышло, а в другой раз дудочка действительно издала Звук. Ясный и чистый, этот Звук сумел тогда победить древнюю силу деревьев, разбуженную чьей-то злой волей. А, может быть, это было просто великое отчаяние, вознесшееся до уровня волшебства?
   Коростель так увлекся воспоминаниями, что не заметил, как на его плечо опустилась чья-то большая, крепкая ладонь. Он вздрогнул и увидел перед собой маленького саама. Охотник широко улыбался и показывал пальцем на его дудочку, которую Ян по-прежнему сжимал в руке. Коростель непонимающе смотрел на охотника, а тот быстро залопотал что-то на своем гортанном языке. Ян пожал плечами и показал пальцем на свой лоб, мол, не понимаю. Саам, все так же улыбаясь, сделал движение, будто подносит дудочку ко рту. Ян сообразил, что от него хочет маленький воин, улыбнулся ему в ответ как можно дружелюбнее, затем постучал пальцем по дудочке и махнул рукой, показывая - дрянь дудочка, выкрасить да выбросить. Но к сааму подошел еще один его земляк и тоже восторженно закивал, указывая на дудочку и оживленно переговариваясь с маленьким охотником. Очевидно, они решили, что дудочка неплохо дополнит барабан шаманки. Ближайшие к ним воины тоже стали оглядываться, показывать пальцами. А у костра барабан вновь продолжил свой глухой, безостановочный бой.
   Коростель понял, что охочие до зрелищ и музыки северные воины от него просто так не отступятся, и он решил продемонстрировать саамам на деле, что дудочка сломана, и из нее невозможно извлечь звук. Бросив быстрый взгляд в сторону Птицелова, который продолжал свой отчаянный танец-заклинание вокруг неподвижно стоящей тени Рагнара, он взмахнул рукой, призывая всех воинов в свидетели, с легким сердцем приложил дудочку Молчуна к губам и, нарочито раздувая щеки, дунул в нее что было сил.
   Громкий и печальный звук раздался среди воинов, и многие в удивлении обернулись в сторону Яна. Даже барабан на миг сбился с ритма, услышав звук совсем другого музыкального инструмента, невесть откуда явившего себя возле этого мрачного, колдовского костра. А сам Коростель стоял как громом пораженный. Она снова ожила! Злополучная дудочка тихо подрагивала в его оцепеневших руках, а ее звук длился, и все никак не мог прекратиться и умереть, продолжая звучать, будто он просто замерз над головами всех в этом холодном стылом небе. И ему казалось, что все замерли, застыли вокруг него, и Яну казались размытыми пятнами лица, которые смеялись, подмигивали, что-то кричали ему, а руки прихлопывали, пальцы прищелкивали, и ноги были готовы пуститься в пляс, в дрызг, в кровь...
   Но на самом деле воины загалдели и принялись дружно выталкивать Коростеля из своих рядов к костру, возле которого натужно бухал барабан. Саамская шаманка тоже увидела, что воины чуть ли не насильно вывели к ней молодого парня с дудочкой в руках. Женщина что-то одобрительно выкрикнула и даже чуть тише ударила в очередной раз колотушками, чтобы было слышно и дудочку. Птицелов тоже метнул на Коростеля быстрый взгляд, но тут же ушел в сторону, вращаясь в очередном стремительном пируэте. Магия танца уже увлекла его, и зорз был очень возбужден, лицо его раскраснелось, глаза горели восторгом. Ян окинул взором воинов.
   И саамы, и чудины одобрительно кричали ему, призывая немедленно присоединиться к их шаманке. Яну даже показалось, что если он сейчас, сию же минуту не сделает того, что они требуют, воины бросятся на него и заставят играть силой. Тогда он поднес к губам дудочку и снова дунул наудачу.
   Шаманка, заслышав, что ей на подмогу появился еще один музыкант, издала целую серию звонов своими цепочками. А затем с удвоенной энергией снова принялась терзать мембрану, словно норовя пробить крепчайшую свиную кожу.
   И тут Коростель увидел перед собой огромные испуганные глаза. Глаза волка. Припав к земле, пепельно-серый зверь со страхом смотрел на него. Громадный волк парил над костром. Волк из его сна.
   Сейчас он был стариком. Усталым, умудренным опытом и отягощенным жизненными трудами, грузом потерь и воспоминаниями о победах, обернувшихся пылью. И он крепче припал губами к свистку дудочки и заиграл какую-то мелодию. Он не знал, что это было, он просто выхватывал звуки отовсюду, благо музыка была разлита над ним, и ему оставалось только брать все без разбора.
   Барабан сбился с ритма первым. Саамская шаманка, на лице которой уже несколько минут как застыло выражение невыносимой зубной боли, морщилась, пытаясь подладиться под новый ритм, который несла эта тихая, еле слышная деревянная дудочка, слабее которой ничего не могло быть вокруг. Это было, словно шепот, который однажды вдруг пробивается сквозь безумный крик толпы и становится громче шума моря и рева ветра, потому что начинает звучать у каждого в сердце. А Яна вдруг приподняли теплые невидимые волны и закружили, омывая светом и покоем, и тоже шептали ему: ничего, все будет хорошо, ты только играй, ведь это не трудно... И Ян играл.
   Ян играл, а Птицелов стоял как вкопанный напротив него, закусив губу, со сжатыми кулаками, и ногти врезались в ладони старшины зорзов все глубже и глубже. Ян играл, и колдовство умирало, бесцветно тая на глазах. А Ян играл все громче, и над его взъерошенной головой грозно и тяжело поднимался ветер. Тревожно шумели деревья за тонким, ставшим в одночасье вдруг таким удивительно хрупким, забором, а вокруг дома вздымались снежные вихри, и кусты старой сирени трепало ветром, словно забытое на веревке старое пересохшее белье. И Ян играл, и звуки грустной дудочки летели все выше и выше, туда, к невообразимым высотам света и печали, и умирали там, и возрождались, чтобы умереть снова. И только ветру не было конца.
   ГЛАВА 4
   ПОД СТАРОЙ МОГИЛЬНОЙ ПЛИТОЙ
   Март первым выглянул из тьмы, с усилием отодвинув массивную крышку люка. За ним вылезли, щурясь от света, Травник и Эгле, и друиды вступили на каменный пол Замка Храмовников.
   Кругом темнели лужицы воды, в которых плавали кусочки расщепленного дерева, а на дне чернели пятна пушистого ила. От некогда рассыпанных тут ритуальных букетов полевых цветов не осталось и следа. Но все еще виднелись темные, полустертые временем и непогодой окружности - следы оборонительного обряда зорзов. Где-то высоко, под сводами крыши, на стропилах изредка шуршали невидимые голуби, хлопали крыльями и простуженно кашляли, совсем как люди. Похоже было, что со времени последнего прихода друидов в замке ничего не изменилось, только усилилось ощущение сырости и повсеместного запустения.
   Вдоль одной из стен тянулся длинный ряд высоких бронзовых постаментов. Это были древние саркофаги и старинные усыпальницы. Неподалеку, на одинокой стойке, возвышающейся на уровне человеческого роста, покоилась запыленная книга небывалых размеров. Обложка ее была из грубо выделанного темного пергамента, а страницы были величиной с добрый локоть взрослого мужчины.
   А посреди храма, под высокими сводами, в лучах бледного дневного света, пробивавшихся из запыленных узеньких окон, словно огромная пылинка, тихо покачивалось облако переливающегося тумана.
   - Что это? - воскликнула Эгле
   - Пока не знаю, - ответил Травник, с любопытством разглядывая странный туман, - вот сейчас подойдем ближе, тогда посмотрим.
   - А это не опасно? - у девушки были совершенно круглые глаза, в которых отражалось и туманное облако, висящее под древними сводами.
   - Заодно и проверим, - деловито пробасил Март и первым двинулся вперед. Эгле скептически поджала губы на манер своей прабабки, однако пропустила вперед Травника и только потом осторожно направилась вслед за друидами.
   Туман медленно покачивался прямо над ними. Март запрокинул голову и поцокал языком.
   - Странно, откуда мог здесь бы взяться такой густой туман. Прямо как на болотах в землях проклятых саамов - хоть снежки из него лепи.
   - Сдается мне, что это не совсем обычный туман, - озадаченно пробормотал Травник и тут же издал предупреждающее восклицание - облако тумана стало медленно опускаться прямо на них.
   Трое друидов быстро отступили, не сводя глаз с облака. Оно мало-помалу стало менять форму, пока не приобрело очертания огромной размытой человеческой фигуры.
   - Мать честная! - воскликнул удивленный Збышек, во все глаза смотрящий на трансформации фигуры. - Да ведь это же призрак! А я-то думал, что они бывают только ночью!
   - У призраков не бывает ни ночей, ни дней, - раздался вдруг сухой, слегка надтреснутый голос, будто в замке кто-то принялся разрывать старинный полуистлевший пергамент. - У них свое время, имя которому - Печаль, - грустно, но все же несколько поучительно добавил голос. Теперь друидам уже было понятно, что он исходил прямиком из туманного облака, опустившегося на уровень глаз всей неразлучной троицы.
   - К тому же, - заметил голос, - призраки и привидения, как вы, смертные, их называете, а правильно сказать - тени ушедших, всегда рядятся в подобие своих прежних людских одеяний и даже частенько норовят создать иллюзию своей личины в земном существовании. Я же, прошу заметить, к теням не имею ни малейшего отношения.
   - Кто же ты тогда? - изумленно пробормотал Март, который никогда не видел в своей жизни говорящего тумана.
   - Ты же друид, - сварливо отозвалось облако, - и должен различать такие вещи. Я дух. И отнюдь не простой.
   - А какой? - машинально спросила Эгле.
   - Я - дух Замка. Вы - в Замке Храмовников.
   - Это мы уже поняли, почтенный Дух, - вежливо сказал Травник и покосился на Марта, мол, молчи уж лучше, невежа, потом и с тобой побеседуем о высоких и низменных материях. - Однажды мы уже побывали здесь.
   - Да, в недавние времена замок посетило немало мерзких и отвратительных созданий, - проговорил дух и, выдержав эффектную паузу, предположил:
   - Ну, к вам эти слова, разумеется, не относятся...
   Фраза духа оказалась настолько двусмысленной по интонации - то ли утверждение, то ли осторожный вопрос, что даже Травник нахмурился.
   - А откуда ты знаешь, что мы - друиды? - недоверчиво протянул Збышек.
   - Теперь я уже тоже начинаю сомневаться, - у духа явно был непростой характер! - Вы не видите или не различаете очевидных вещей.
   - Мы - не адепты магий и не колдуны, - покачал головой Травник. - Но мне кажется, что ты кого-то здесь ждешь? Уж не нас ли?
   - Поджидаю, - уклончиво отозвался туман. - При условии, что вы назовете мне свои имена.
   - Зачем? - нахмурился Травник. У него были свои соображения по поводу того, кому стоит открываться, а с кем лучше поиграть в темную.
   - Затем, что трем друидам, которые придут в Замок с окончания Другой Дороги Храмовников, я должен кое-что передать.
   - Что именно и от кого?
   - От одного моего знакомца. Могу пояснить: я жду человека, который должен знать, как и сколько раз в ведовском травознатьи ползучую траву надо перевить травой бедучей, чтобы ее свойства переменились на противные.
   Дух передохнул мгновение: видно было, что он только что выпалил явно заученную, причем, видимо, с немалым трудом и усердием, фразу, в которой сам мало что понимал.
   - Я - этот человек, - усмехнулся Травник. - Если мне память не изменяет, то у твоего знакомца обычай крепкий: траву под названием кукушечий глаз вьюнком перевить любит, причем - неоднократно. Это он тебе сказал?
   - Именно, - вздохнул туман, как показалось друидам, с явным облегчением. Почти слово в слово.
   - Что за белиберду вы тут несете? - удивилась Эгле.
   - Вспомнили одного человечка, - отозвался Март. - Мы у него заночевали разок и как раз об этих и прочих разных травах и разговор, помнится, шел. Верно, Симеон?
   - Точно так, - весело согласился Травник, и они довольно перемигнулись с Мартом. - Звали его тогда Рыбак, хотя, думаю, не единственное это его имечко.
   - Ну, про то мне говорить с вами не велено, - подытожил дух Замка. - Ваши дела, друиды, это суть заботы земные и бренные, мой же удел - воспарение в воздухах и юдоль печали.
   - Ну, говори тогда, юдоль печали, - усмехнулся Март, - что передать тебе Рыбаком велено.
   - Очень мало, - сочувственно сказал дух. - Так мало, что, почитай, и вообще ничего.
   - Слушай, ты, дяденька, - разозлилась Эгле, которую прабабка воспитывала, видимо, отнюдь не в духе почитания старших, к тому же - еще и бестелесных. Может, хватит нам голову морочить своими воздухами да бренностью? Говори, что велено, а то у нас времени-то в обрез будет.
   - Вечно вы, люди, спешите, - укоризненно заметил дух. - Я вас, между прочим, уже давненько тут поджидаю, а вот не жалуюсь.
   На этот раз друиды решили промолчать, дабы не подвергать словоохотливого духа соблазну продолжить свои жалостные монологи.
   - Что ж, извольте, - сказал дух. - Велено передать мне Лесным Служителям, именуемым мужи Симеон и Збых, и Служительнице Эгле, девице, - в этом месте дух сделал глубокую и значительную паузу, на протяжении которой Эгле чуть не лопнула от ярости, - следующее. Вам не следует покидать замок, - молвил дух. Иначе вы пройдете мимо короткого пути, выбрав долгую и многотрудную дорогу.
   - Где же этот путь, о котором ты говоришь, великий Дух Замка? - язвительно поинтересовалась Эгле. В отличие от мужчин она не испытывала никакого пиетета перед своим собеседником, даже в таком странном обличье. Она просто мало что знала о характерах духов и нравах привидений.
   - Он здесь, в этом же самом зале, - после некоторой паузы ответил дух.
   - Храмовники что - просто взяли и напичкали свой замок всякими Потаенными дорогами? - тихо прошептал Травнику Март. Тот в ответ пожал плечами.
   - Ты отчасти прав, юный друид, - откликнулся всеслышащий дух, и Збышек виновато покраснел. - Этот замок - как сердце, из которого ведет немало дорог для крови. Она как вливается сюда, так и вытекает в разные стороны.
   - Мы готовы идти по твоему слову, Старший, - решительно сказал Травник. Говори, где этот путь!
   - Ответ - в книге, - ответил дух Замка, плавно проплыл в воздухе к деревянной подставке, на которой лежал гигантский том, поднялся ввысь и замер над ним, мерно покачиваясь под сводами.
   - В этой? - Март с сомнением оглядел толстый и пыльный фолиант. - Да здесь век копайся - ни на что не найдешь ответа!
   - Тебе достаточно открыть книгу Храмовников всего единожды, - возразил дух. - Книга сама откроется в нужном месте.
   - А закладок там нет, случаем? - пошутила Эгле, но дух не принял шутки, а лишь красноречиво фыркнул в ответ насмешнице. Эгле сразу присмирела, а Збышек, глянув на нее с укоризной, взялся за том обеими руками и картинно дунул. Однако это не возымело ожидаемого эффекта: слой пыли на обложке и корешке и так и остался недвижным!
   - Не отвлекайся, юноша, - строго сказал дух. - Книжная пыль - это не по твоей части.
   - Почему это - не по моей? - обиделся Март. - Я немало прочел всякого разного на своем веку.
   - Речь не об этом, - в голосе духа вновь послышались раздражительные нотки. - Не трать времени даром. Подумай о том, куда ты держишь путь, и раскрой книгу наугад - где тебе вздумается.
   - Хорошо, - кивнул Март. - Хотя я и ничегошеньки пока не понимаю.
   И он пробежался руками по корешку, словно музыкант - по грифу лютни, ощутил, как пальцы нащупывают возможный изъян между страницами, прикрыл глаза и рывком распахнул фолиант.
   - Да тут стихи! - воскликнула Эгле, немедленно оказавшаяся возле раскрытой книги. - И к тому же - знакомые! А я-то думала, что это молитвенник или еще чего-то в этом духе, но уж никак не мирская книга...
   - Что же ты видишь? - бесстрастно поинтересовался дух.
   - Стихи, даже нет - это песня. Точно! И знакомая! Я слышал, как ее однажды распевали трубадуры под конец ярмарки в одном городишке. Правда, это было давно.
   Травник взглянул на разворот. Там значилось красивой вязью затейникакаллиграфа: "Баллада о Двух Именах".
   - А причем здесь эти строчки? - спросил Травник, сосредоточенно вчитываясь в разноцветные хвостатые буквы с причудливыми росчерками.
   - Вы скоро поймете. Прочтите внимательно и задумайтесь, - ответил дух и умолк.
   Баллада о Двух Именах
   За рекою есть старый дом,
   Весь в снегу и опавших листьях.
   Сколько раз я правил сюда свой челн
   Хотя бы в мыслях.
   Там давно светилось окно,
   Все заботы были пустыми.
   Но судьба ушла, и память отдала
   Лишь только имя.
   Если б назвала меня Ветер