Беда женщины в том, что она считает себя бесценной, ибо знают мужчины, что всегда могут купить её. Беда женщины в том, что себе она лжёт, когда говорит, что не имеет цены, ибо в пространстве лжи теряется лгущий.
   Беда женщины в том, что считает она себя равной мужчине. Соревноваться — значит, не быть женщиной. Не радоваться тем единственным способом, что дан тебе, — значит не радоваться вовсе. Но что есть большее, чем радость? На что променяли вы счастье своё, женщины? Зачем равенство печали вам с мужчинами?
   Беда женщины в том, что не знает она, — ребёнок, ребёнок невидимый, ребёнок не рождённый ещё, ребёнок потенциальный скрыт в существе её. Чаша всегда чаша, даже если она пуста. Прольётся вода, если нет для неё чаши, но берегут не чашу, а воду, иначе зачем тогда чаша? Не знает этого женщина, оттого и несчастна!
   Беда женщины в том, что не видит мужчина ребёнка, которого женщина охраняет в существе своём. Укоряет женщину он в корысти, ибо не видит мужчина, что не для себя, но для ребёнка, скрытого в существе её, корыстна женщина. Кто ж скажет об этом мужчине, если не женщина? Чего же боитесь вы, уже осуждённые?
   Мужчина жесток, но не жёсток, оттого-то он и жесток, что обороняет ранимое. Но крепка цитадель женщины, крепка и невидима! Катается она под мужскими пальцами, подобно алмазу прозрачному в жерновах глиняных, и сокрушаются те, что не могут раздавить её. Женщины живут дольше! Беда женщины в том, что манит её мужчина в заоблачные дали миражей своих. Но куда идти женщине, когда ребёнок слабый скрыт в существе её? Не за мужчиной идёт женщина, но за тем, кто защитит ребёнка её. Но не знает женщина, что не знает мужчина о том ребёнке малом, что сокрыт в существе её.
   Не знает мужчина и о стремлениях женщины, о том, что действительно она хочет, а потому будет он осуждать её, ибо слеп и глух, потому что другой. Не знает мужчина, что не может женщина разделить стремлений его, ибо одно стремление у неё — это ребёнок. Мужчина же только свои стремления знает. Как знать ему о существе женщины, которое есть уже и не может потому быть стремлением?
   В том беда женщины, что желание своё принадлежать мужчине, желание, в котором находит она самое само, называет она «повиновением». Тот, кто не задирал головы, не узнает и унижения поклона. Зачем же задирали вы головы свои, женщины, разве мало вы видите, самое само созерцая?
   Слишком долго слушала мужчин женщина, слишком долго они говорили с ней! Много ли надо, чтобы женщина поверила? Непонимающий согласится быстро с тем, кто говорит, что он знает. Но много ли понимают мужчины? Плох тот, кто не понимает, но в два раза хуже тот, кто думает, что понимает, не понимая.
   Всегда два голоса в ней, в женщине, — её голос и ребёнка, скрытого в существе её. Но удивляется мужчина сердито, когда не может понять разговора её, ибо не знает он о ребёнке, что скрыт в существе женщины, и что не для себя, но с ним живёт она, с ним только и разговаривает, вдвоём они говорят, перебивая друг друга!
   Власть мужчины, что игрушка в руках ребёнка. Будет он плакать, когда потеряет игрушку свою, и боится он потерять её. Нет худшей доли! Нужна ли игрушка вам, женщины? Что же лучше: быть королевой в рабстве или в рабстве — королевой? Помните, отвечая, «рабство» здесь — только оценка!
   В том беда женщины, что верит она и не верит одновременно. Она верит за себя, но не верит за ребёнка своего, скрытого в существе её. За него, за ребёнка, принуждена она быть настороже. Что ж винить в этом мужчину?
   Не мужчине, но женщине нужен ребёнок. Зачем же говорите вы, женщины, что не нужны вам дети? Так вы хотите купить любовь мужчины? Шантаж глуп, но и вовсе безумен он, когда шантажируют самоубийством!
   А мужская любовь — опостылит вам, женщины, ибо превращается мужчина любящий в щенка скулящего. Вы же молящих не любите, ибо как может быть он защитником и опорой вам, если смотрит на вас, как на вазу хрустальную, и дышать боится.
   Нет, женщины, от мужчин таких отвращение едкое сводит скулы ваши! Ибо не такого отца ищете вы для ребёнка вашего, что скрыт в существе вашем! И хочется вам кричать, но не от страсти кричите вы, что снедать может вас, словно пламя безудержное, но от невыносимости глядеть на мужское бессилие!
   Но и самца похотливого не хотите вы, женщины, ибо не похоти, но силы ждёте вы от мужчины вашего! Когда ж увивается он за вами, когда глазёнки блестят его, то не зверь беспощадный говорит в нём, а падальщик! Как же вам отвратителен его трупный запах! И как он пятится гнусно, звука петард испугавшись, моля небеса о пощаде! Нет, только презрением можете наградить вы это жалкое подобие мужества!
   Однако же вот что скажет вам Заратустра, если должен сказать:
   "Счастлива женщина тем, что может быть женщиной, но не знает она о своём счастье!
   Счастлива женщина тем, что нет ей нужды быть мужчиной, но не верит она счастью своему!
   Счастлива женщина тем, что есть ребёнок у неё, пусть и скрытый, которого она хочет, но не знает женщина о счастье своём!
   Счастлива женщина тем, что живёт вечно в детях своих, но не знает она о своём счастье!
   Счастлива женщина тем, что может она отдаться и может довериться, ибо грезит об этом, но не знает женщина о своём счастье!
   Счастлива женщина тем, что нет нужды ей бороться за то, что нельзя не потерять, но не знает женщина о своём счастье!
   Счастлива женщина тем, что нет в ней ни предела, ни границы, ни цели: нет нужды ей идти, воевать и разочаровываться! Но и об этом не знает женщина!
   Счастлива женщина, когда слышит мужской шёпот, не разбирая слов, но отрекается она от счастья своего ради миражей!"
   От чего ж сердитесь вы на Заратустру, что не хочет он говорить с вами? — Ибо знает он, обманутые, не шёпот его хотите вы слушать, но речи его.
   "Что же в речах Заратустры, кроме желания близости?" — спросите вы. Так и есть, но с женщинами речи эти разделяют его!
   Вы же не знаете границы, не заметите вы и подвоха, что так неприятен мне. Не хочу я обманывать вас, хоть и рады были бы вы обмануться. Не обмана, но силы должны искать вы, женщины!
   Вам я дам силу свою, если захотите вы быть возлюбленными только, но не любимыми. Помните, что если любит мужчина, то любит он, как мужчина, а потому как любить ему женщину? Рассказывали сказку вам про журавля и лисицу, да, видно, не поняли вы её!
   Только возлюбленной может быть мужчине женщина, и то много больше, чем любовь мужчины к своему «Я», которую полагает он за любовь свою к женщине! И потому всё было бы вам, женщины, если бы хотели вы быть только возлюбленными, но счастья своего не знаете вы!
   От того и я не говорю с вами, женщины, но шепчу вам:
   — я не люблю мужчины в вас, женщины, но люблю я мужчину в мужчине;
   — и возлюбил я женщину в женщине, ибо я мужчина;
   — я мужчина, женщины, ибо я эгоист, и не ждите от меня жалости, но алкайте страсть мою ненасытную, пока дано вам;
   — тот я, кого хотите вы, и я приду к вам, когда будете вы женщиной, когда будете готовы, ибо возлюбил я в вас женщину;
   — не будет чувство моё вечным, но будет оно страстным, ибо в сердце моём сладость и сила, а в теле моём жажда и обладание;
   — и растаете вы, возлюбленные, в руках моих, ибо я буду пламенем пожирающим, что сжигает сомнение, и буду я ветром, что разметает условности;
   — и я дам вам ребёнка вашего, и вы будете растить его, соблазнённые сами собою;
   — я же уйду от вас, женщины, что б не брели вы печально в далях тех, где нет вам дороги;
   — и останется с вами ребёнок мой и будет любить вас и будет любить за меня, ибо я буду в нём!»
   Так говорил Заратустра в гробовой тишине зала. Говорил он тихо, но без тени смущения, страстно, с невероятной, всеобъемлющей силой внутреннего обладания!
   Я же смотрел на лица женщин, замерших от восторга. Гримасы ужаса сменились в какой-то момент восхищением, они светились!..
   — Всё, — шепнул Заратустра. — Я сказал вам всё, теперь уходите, чтобы мог я прийти к вам Сам! Ибо я прихожу только Сам, но не когда зовут меня. И не ждите меня, не ожидайте, но знайте, что я приду!
   Словно загипнотизированные, неловкие, женщины поднялись со своих кресел и медленно покидали зал, бросая на Заратустру взоры, в которых угадывалось мною не ожидание, но полнота.
   Заратустра наполнил их, но не тем, что он говорил, а тем, кем он был, тем, кто он есть. Они смогли быть, благодаря тому, что он есть.
 

ОБ УКУСЕ ЗМЕИ

 
   В Москве теракт. Погибли сотни людей. Журналисты вопят о необходимости «ковровых бомбардировок» Чечни. Заразительно говорили они прежде о гуманизме, когда американцы бомбили Сербию… Верили они своим словам, когда говорили о нём? Зачем говорить, если веришь себе только, пока говоришь?
   Мы живём в мире иллюзии: пока мы не испытываем сильного страха, мы говорим о своём бесстрашии, когда же испытаем мы страх, мы говорим о своём героизме, ведь не умерли же мы от страха!
   Мы живём в пространстве слов, они скрывают наше безумие, делая его разумным безумием. Но иногда, под воздействием сильного страха, мы теряем эту хрупкую опору и открывается нам наше безумие, и тогда мы начинаем вопить во всё горло. В чём же безумие наше? Мы не хотим верить в то, что мы только гости, а не хозяева. Мы неблагодарны, но зато ищем себе благодарности. Наши поиски тщетны. Разочарован будет тот, кто ищет того, чего нет.
   Мы решили, что можем всё. Когда об этом говорит сумасшедший, его называют «сумасшедшим». Когда говорит о том врач, ему верят. Только страх и заставляет нас верить. Чего же стоит наша вера?
   Кого мы пытаемся обмануть своими словами? Свой страх, да и только. Когда мы боимся прослыть негуманными, мы говорим о гуманизме. Когда мы боимся опасности, мы говорим о необходимости войны. Мы верим себе, когда говорим, ибо страх — лучшее основание для нашей веры.
   Все веры стояли на страхе, и не было ещё веры, которая опиралась бы на человека, в основании которой не было бы страха. Вся наша жизнь — только языковая игра страха. Хочу ли я такой жизни? Имею ли я другую? Живу ли я?
   Так сегодня говорил Заратустра:
   «Если змея укусила, она должна была укусить. Что вы кричите: "Это несправедливо!". Было бы справедливо, если бы она не укусила? Но что ж делать ей с ядом её? Как не быть ей змеёй?
   Если вас укусила змея, вы кричите: "Господи, почему я!". Что, лучше было бы, если бы укусила она другого? Такова справедливость ваша? Тот, кто справедлив для себя, несправедлив для другого. Что ж ищете вы справедливость одну на всех?
   Вы хотите выкусить у змеи ядовитый зуб её? Радуйтесь, вы не умрёте от укуса змеи, вы умрёте от укуса тарантула! Нельзя выкусить все ядовитые зубы, как нельзя вычерпать море.
   Не смерти должны бояться вы, но того, что не можете вы жить, вдыхая каждое мгновение жизни своей полной грудью, ибо грудь ваша парализована страхом!
   Говорите вы: "Он умер не вовремя!". Но когда время ему умирать? Есть ли этому «время»? Говорите вы: "Он умер не своей смертью!". Но разве может человек умереть чужой смертью? О чём говорите вы, кого пытаетесь обмануть?
   Но не радуетесь вы тому, что дали вам, а печалитесь оттого, что отберут у вас. Что ж, не печальтесь, вы уже умерли! Уверены ли вы, что сделали это «вовремя»?
   Кажется всё ещё вам, что можете переписать вы законы вселенной. Что толку в мечтах ваших, если в реальности даже себя самих переписать вы не в силах?
   Пытаетесь вы отменить смерть, все силы науки вашей бросили вы на борьбу со смертью. И вижу я, что движет страх вами! Отчего же вы не видите этого? Верно, вы уже не живёте. Что ж боретесь вы со смертью?
   Вы говорите: "Мне не нравится мир этот, потому что не нравятся мне законы его!". "У тебя есть другой мир?" — спрошу я. На что законы вам, мёртвые, если нету им приложения?
   Живёте в мире вы, которого нет вовсе. Иллюзия — имя миру этому. Хороши для вас законы мира, ибо это вы их придумали. Но они иллюзорны, и жизнь ваша — иллюзия! Думаете вы, что боитесь смерти, мертвецы, а боитесь вы жизни!
   Думаете вы, что справедливость вершите, а сами с рук своихкормите страх свой — это ли справедливость ваша? Наказывая, не преступника наказываете вы, но себя, ибо страх свой задобрили вы сим наказанием!
   Всё, что делаете вы, вы делаете для себя, ибо свою вы проживаете жизнь, а не чужую! Вы сами и есть мера дел ваших, ибо ненависть ваша вам доставляет боль, а радость ваша — это ваша радость!
   На самих Себя следует вам смотреть, а не на других, ибо у вас одна жизнь, и дела ваши — то, что делаете вы для самих Себя. Вот о чём следует помнить вам! Может быть, тогда и поймёте вы, чтоделаете вы для самих себя, а что — для страха вашего.
   Если жизнь ваша в тягость вам, то не для Себя самих вы живёте, но для страха вашего! Других хотели бы исправить вы, но сами не хотите вы исправляться. Помните же, что жизнь других — их жизнь, но не ваша. Что ж свою-то жизнь не хотите вы? Знайте же, что другой не будет у вас!
   Не верите вы самим Себе, отшельники! Только страху своему и верите вы в благородных порывах ваших. Не желаете вы жить для самих Себя, потому что боитесь. А для Других вы не можете жить, ибо для самих Себя вы не живёте. И боитесь вы смерти ещё?! Я бы боялся такой жизни!
   Чтобы измерить силу любви вашей, спрашиваете вы себя: "Смог бы я умереть за него?" Но должны вы спрашивать: "Живу ли я для него?", если хотите знать любите ли вы хоть чуть-чуть любимого вашего!
   Страх животного — помощник ему в жизни его, а для вас приговор! Человек же использует страх свой не с тем, чтобы защититься от боли, но с тем, чтобы увидеть в ней страх свой — своего врага! Нужно ли вам бояться боли? — спрашивает эгоист, и в этом единственный вопрос познания!
   Знает эгоист один страх, один страх себе позволяет — страх умереть в жизни! Недостойно человека платить за подарок презрением, глупо предавать самого Себя и пошло близости желать из страха! Не оспаривает эгоист страхи чужие, но и не потакает им, так вынашивает он Другого, открываясь ему нежностью самого Себя!
   Человечеству суждено умереть, и будет это скоро! Так пусть же умрёт оно счастливым, чем от страха!»
   Так говорил Заратустра.
   А я увидел страх в своём прежнем смятении, и смятение моё рассеялось. И появилось во мне (даже обнаружило себя!) великое сомнение: я увидел безликость нашу в страхе, но разве же безлик каждый из нас? И я увидел, что это моё сомнение вызвано отсутствием страха, ибо ушла вера в иллюзию, которая столько лет говорила мне, что я — ничто. Я ничто для ничто — это недурно. Я есть — это хорошо, этого довольно.
 

О РЕБЁНКЕ И БРАКЕ

 
   Они говорят мне: «Мы любили детей своих!», но дети их стали убийцами, наркоманами или покончили с собой. Убил бы я, если был бы любим? Стал бы я отравлять свою жизнь ядом, если ощущал бы себя любимым? Стал бы я подвергать свою жизнь ненужному риску или совершать самоубийство, если бы знал, что меня любят? Нет.
   Но говорят мне родители, дети которых убили, стали наркоманами и погибли: «Мы любили детей своих!», говорят и ищут во мне сострадания. И я спрашиваю их: «Вы любили их так, как хотели сами, или так, как хотели от вас дети ваши?» Они молчат, а во мне нет сострадания, я врач, а не священник.
   Что есть любовь? Если я чувствую, что люблю, — это ещё не любовь, но если Другой чувствует, что любим — это любовь. У кого хватит духу спросить у любимого: «Как хочешь ты, чтобы я любил тебя?» У кого силы хватит ответить? Как мы любим? Любим ли? Страх со всех сторон, а глупость покрывает страх. Этот грех даже священник не в силах, мне кажется, отпустить.
   Они учили детей своих, а те нуждались в нежности. Они решали свои проблемы, используя детей своих как средство. Так не получается… Теперь они плачут, и в моём сострадании ищут подтверждение своей правоты, гонимые страхом признать ошибку. Могу ли я состраданием своим мешать им признать их ошибку? Имею ли я право? Хочу ли? Не хочу.
   Но нет в моём отрицании осуждения, они имели право поступать так, как поступили. Они платят за то, что сделали, они дорого платят. Мне горько, но нет во мне сострадания. Направление пути каждый выбирает сам, я могу помочь в движении, но я не буду помогать на пути к смерти. Каждый имеет право на ошибку. Но спроси себя: хочешь ли ты воспользоваться этим правом?
   Так говорил Заратустра сегодня:
   «И свет, и тень есть в ребёнке. Но более смерти боитесь вы тени его и не видите света совсем, в нём заключённого. И говорите ему: "Нет тебя, но есть мы!". И учите вы его страхам своим — таково воспитание ваше!
   Не растите вы свет, заключённый в ребёнке, не освещаете тень его нежностью своего сердца, но насаждаете ему страх. Зёрна страха прорастают в слабой душе младенца, как неистребимый сорняк, поглощают они и свет, и тень его. И рады вы: теперь он безгласен!
   Когда же бунтовать будет ребёнок ваш действием, лишённый возможности говорить, вы скажете ему: "Видишь ты, что не люблю я отца твоего, но живу с ним ради тебя!", "Видишь ты, что не люблю я мать твою, но живу с ней ради тебя!", "Видишь ты, что мы с отцом твоим любим друг друга, но не ради себя, но ради тебя мы делаем это!". И узнаёт ребёнок, что виноват в несчастье родителей своих. Как вынести ему это бремя?! Испугается ребёнок бремени своего и будет слаб он для жизни. Воздуха вы не дали ему, но дали яд, «любящие»: такова любовь ваша!
   Браком называете вы то, что нужно ребёнку вашему. Но разве нужен ему брак ваш, а не тело ваше? Кого вы обманываете?
   Ищет у брака женщина несвободу мужа своего. Страшно ей остаться одной с ребёнком, а потому рада она узам обязательства страха. Но страшно ей признаться в страхе своём, и ребёнка своего обвиняет она в муках своих.
   Ищет в браке мужчина право на жену свою. Бессилен он обладать женщиной, ибо всегда обладаем был ею, и теперь ищет в браке средство узаконить мнимое господство своё. Какой же мужчина признается в слабости своей ребёнку своему?
   "Пусть уж лучше испытывает вину ребёнок наш, чем знать будет о страхах наших", — говорят родители его, это называют они, воспитанием бесстрашия".
   "Будет он того покорней и не потревожит страхов наших", — добавляют другие, это называют они "воспитанием благопристойности". Но что воспитывают они этим?
   Любит ребёнок отца и мать свою, примет он ношу их на плечи свои, а потом переложит её на своего ребёнка, ибо будет его ребёнок любить его. Ибо любят дети не потому что получают, а потому, что верят.
   Для кого рождаете вы ребёнка вашего, если не для себя?
   Одни говорят: "Ведь надо нам родить ребёнка, так заведено". Ничего не слышу я, кроме глупости и страха, в словах этих.
   Другие скажут: "Кто же будет хоронить нас, если не дети наши?!" Только страх говорит, и глупость приговаривает в родителях этих.
   Третьи говорят: «В нас есть любовь, и хотим мы отдать её!». Кроме страха и глупости ещё и безумие звучит в словах этих, ибо любят родители эти ничто — фантазию свою о ребёнке. И то, что родится у них, будет для них ничем, а ребёнок становится тем, кем он был для родителей.
   Каким же ребёнок будет после этого, если не глупцом, страшащимся, что множит своё безумие. Воистину, любите вы детей своих, но уж лучше бы вы их ненавидели!
   Эгоист знает, чего хочет он. Знает он, что всякое его желание — его желание. И если хочет он ребёнка, то знает он, что это его желание.
   Вы же даёте ребёнку жизнь, зачем же вы её у него отнимаете? Получите ли вы то, что отняли? Так на что вы рассчитываете, или поступаете так из мести к нему за своё детство?
   Да, страх ваш молчать будет, неслышно говорить будет он, как говорят только книги. Но поднимет он голову, когда придётся расплачиваться вам по счетам вашим! Тогда и прочтёте вы то, о чём умолчали вы!
   "Брак — это ритуал", — говорите вы. И я говорю так же. Но для чего были созданы ритуалы ваши, если не из потворства страху вашему?
   Зачем хоронили вы царей ваших во дворцах, если не боялись вы смерти? Зачем при встрече голой рукой пожимали вы руку голую собеседника вашего, если не хотели узнать, не держит ли кинжал он в перчатке своей? Зачем, тостуя, ударяли вы кубком о кубок так, чтобы напитки ваши перемешались в них, если не хотели вы убедиться, что товарищ ваш не подсыпал вам яду?
   Все ритуалы ваши — плоть от плоти своей страх ваш! Так что же вы похваляетесь тем, что брак для вас ритуал? Тем, кто близок, не нужны ритуалы!
   Заверения получая, не получаете вы сердца открытого и своего сердца вы тем не открываете. Так зачем же вам брак ваш, если скрыты сердца ваши друг от друга?
   Знаете ли вы, что ищете в браке то, что дать может вам только дружба, а в дружбе то, что цените вы в браке? Всё перемешалось в смятенном сознании вашем!
   И выходит так, что мужчина у вас тонет в браке, как баржа пробитая, а женщина успокаивается, словно океан после шторма, но не более того, не более!
   Слаб утопленник для дружбы, а пашня, быльём поросшая, слаба родить. И нет у вас ни друга, ни сына. Ибо сын ваш — сорняк, ибо не хочет родить пашня, покойная, как океан замерший. А друг ваш — водолаз, погружённый в воды жены вашей. И что бы ни делали вы для друга своего, всё через жену его перестанет быть вашим и не станет его.
   Жена для мужчины — привязь. Муж для жены — предел. Но может жить женщина внутри предела своего, ибо привыкла она быть внутри и не может иначе. Но мужчина на привязи, что пёс озлобленный, пёс озлобленный и голодный.
   Спрашиваю я женщину о мужчине, но не о муже. Не о женщине и не о жене спрашиваю я мужчину, но о друге и сыне. Скучен мужчина, говорящий о женщине, и о жене говорящий так же мне скучен, ибо утопленник он, а мне пусто с утопленником, ибо производит он пену вместо дыхания!
   Нуждается мужчина в созидании Нового, и путь этот труден. Женщина создаёт вечное, и всё для неё просто. Как же мужчине создать Новое? Только с другом своим способен жизнь он насытить, и сына своего готовит он к жизни насыщенной. Вечное насыщение — вот Новое, которое создаёт мужчина, сердцем способный к дружбе.
   Вечное для мужчины — сейчас. Вечное для женщины — всегда. Сейчас и всегда сойдутся в женщине, но не сойдутся в мужчине. Два сейчас — вот формула дружбы. Новое нужно для Сейчас, но не для завтра, ибо нет ещё завтра!
   В дружбе огонь, но не страсть. И заключена в дружбе нежность, но не сладость. Для женщины оставьте вы сладость страсти своей, чтобы сына своего уберечь от чувственной её лавы!
   Сталелитейщик мужчина с женщиной, а с мужчиной — кузнец. Друг друга куют мужчины, огонь нежности сияет в их дружбе, так созидается Новое.
   Созидают мужчины Настоящее, мужчина с женщинеой — Постоянное. Должно постоянное остаться с женщиной, ибо мужчина создан для созидания Нового. Вот почему сына своего взять должен мужчина от матери.
   Должен мужчина способным быть к дружбе, если хочет он быть сыну своему отцом. Дружба — со-бытие с Другим и великий Опыт.
   Мужчина, что лишь товарищество знает "по интересам", не может быть отцом сыну своему, ибо так не Другого, но своё «Я» ищет он в сыне своём. А сын его — Другой, и потому не известно отцу, каким путём пойдёт сын его в жизни своей.
   Отец, к дружбе способный, поддержит сына своего в его начинании, ибо не то важно, каков путь, но само созидание Нового — вот что подлинно важно, чтобы жизнь не пустела! Свет насыщает жизнь!
   Когда ж достанет в вас света Другого беречь в ребёнке вашем? Когда ж достанет мудрости в вас свет видеть ребёнка вашего и не бояться его? Когда ж достанет в вас нежности ребёнком дорожить вашим так, как он того ждёт от вас?
   Не ждите же от ребёнка вашего, что будет он любить вас так, как вы его любите, ибо вы родители ему, а он не родитель вам! Равно и вы ему не дитя его, а он вам дитя!
   Знайте же, что для вас он всегда Другой, ребёнок ваш, и вы для него Другие! Так не говорите же ему: "Нет тебя, но есть мы!", а говорите ему: "Нечего бояться тебе, ибо мы рядом!".
   Позвольте же Другому жить, и будете вы жить тогда сами. Будьте близки друг другу, и будет счастлив ребёнок ваш!
   Так взращивайте же свет в ребёнке вашем, пусть будет он эгоистом! Ибо должны вы знать, что только свет один тени никогда не отбрасывает!»
   Так говорил Заратустра.
 

О СВОБОДНОЙ СМЕРТИ

 
   Блаженная осень! Ещё ни одна осень не доставляла мне столько радости, впрочем, это, верно, не осень, это я сам, благодаря Заратустре.
   Мы гуляли с Заром по Елагину острову, и он казался почти игрушечным, сказочным, если в Эдеме бывала осень, то выглядела она, наверное, именно так.
   Небо, светлое в своём недвижимом спокойствии, было тёплым, как розовое брюшко моей собаки, если положить на него руку. Нежное осеннее солнце одаривало своим светом кроны деревьев, которые пестрили мягкими цветами детской гуаши — от тёмно-зелёного до золотистого, охры, атласного, сочно-бордового. Под ногами шелестели опавшие листья, щебетали птицы…
   А я вдруг испугался: ещё каких-то пару недель — и вся эта красота исчезнет, исчезнет безвозвратно, может быть. Вдруг всё это я вижу в последний раз!
   «Как хочется умереть осенью!» — подумалось мне.
   Захотелось как-то сильнее вздохнуть, запомнить эту картинку, унести с собой эту красоту!
   Я опечалился, что явно не подобало моменту, и мне стало обидно, горестно из-за этого страха, из-за этого предчувствия утраты. На глазах я терял способность беззаботно радоваться красоте, которая была ко мне столь добра.
   — Да, много в человеке страха… — протянул я.
   — Больше, чем ты думаешь, — со свойственной для него причудливой беспечностью сообщил мне Зар.
   — Больше?! — мне стало даже не по себе.