Миссис Снегсби испуганно посмотрела на него, но немного смягчилась и, запинаясь, спросила, что хочет этим сказать мистер Баккет.
   - Что хочет этим сказать мистер Баккет? - повторил он, а я увидела по его лицу, что он, и болтая, все время прислушивался к тому, что делалось за стеной, стараясь угадать, нашлось ли письмо, - увидела и взволновалась, поняв, какое большое значение оно имеет. - Сейчас я вам объясню, что он хочет сказать, сударыня. Пойдите-ка посмотрите спектакль "Отелло". Эта трагедия - самая для вас подходящая.
   Миссис Снегсби в искреннем недоумении спросила: почему?
   - Почему? - повторил мистер Баккет. - А потому, что вы кончите тем же, если не возьмете себя в руки. Да что говорить - ведь в этот самый момент, пока я тут с вами беседую, у вас душа не на месте и в голове вертятся всякие мысли насчет этой вот молодой леди. А сказать вам, кто она такая? Ну, слушайте: вы, что называется, женщина большого ума, хотя коли на то пошло, душа у вас слишком велика для тела, - так и выпирает, - и вы меня знаете, а также помните, в каком доме вы виделись со мной на днях и о чем шла речь в той компании. Ведь помните? Да! Прекрасно. Так вот, эта молодая леди - та самая, о которой тогда шла речь.
   Миссис Снегсби, видимо, поняла его слова лучше, чем я могла их понять в то время.
   - А Тупица, иначе говоря Джо, был замешан в этом деле, и только в нем одном; и переписчик, которого вы знали, был тоже замешан в этом деле, но только в нем; и ваш супруг, который разбирался во всем этом не больше, чем ваш прадедушка, был замешан (покойным мистером Талкингхорном, своим лучшим заказчиком) именно в этом деле, и только в нем; и вся эта злобная орава была замешана все в том же самом деле, но только в нем одном. И вот замужняя женщина, столь одаренная прелестями, сама замазывает себе глазки (да еще такие блестящие!) и бьется изящной головкой об стену. Ну, знаете, мне прямо стыдно за вас! (Пора бы уж мистеру Вудкорту найти письмо.)
   Миссис Снегсби покачала головой и приложила платок к глазам.
   - Вы думаете, это все? - с жаром продолжал мистер Баккет. - Нет, не все. Смотрите, что вышло. Другая особа, тоже замешанная в этом деле и только в нем одном и попавшая в очень тяжелое положение, приходит сюда нынче вечером, разговаривает с вашей служанкой и передает ей бумагу, за которую я и ста фунтов не пожалел бы отдать. А что делаете вы? Вы прячетесь и подглядываете за ними, а потом налетаете на девчонку - зная, какая у нее болезнь и каким пустяком можно вызвать приступ, - налетаете так неожиданно и с такой яростью, что она, черт подери, валится наземь в припадке, да так и валяется до сих пор, а ведь чья-то человеческая жизнь, быть может, зависит от одного ее слова!
   Он говорил все это так внушительно, что я невольно сжала руки, и вся комната закружилась передо мной. Но это сразу же прошло. Вернулся мистер Вудкорт, отдал мистеру Баккету какую-то бумажку и снова ушел.
   - Ну, миссис Снегсби, единственное, чем вы можете искупить свою вину, сказал мистер Баккет, быстро бросив взгляд на бумажку, - это оставить меня здесь вдвоем с этой молодой леди - я хочу с ней поговорить. И если вы знаете, как помочь джентльмену, который возится в чулане, или чем можно привести в чувство девушку, да поскорее, действуйте как можно проворней и усердней!
   Миссис Снегсби немедленно вышла, а он закрыл за нею дверь.
   - Теперь, душа моя, скажите, вы спокойны и вполне владеете собой?
   - Вполне, - сказала я.
   - Чей это почерк?
   Это был почерк моей матери. Несколько строк, написанных карандашом на измятом, надорванном клочке бумаги, покрытом пятнами сырости и наспех сложенном в виде письма на мое имя, адресованного на квартиру опекуна.
   - Вы узнали почерк, - сказал мистер Баккет, - и если вы достаточно владеете собой, чтобы прочесть мне вслух это письмо, читайте! Но не пропустите ни слова.
   Письмо было написано по частям, в разное время. Вот что я прочла:
   "Я пришла сюда, в этот домик, с двумя целями. Во-первых, мне хотелось увидеть еще раз свою любимую, если удастся, - только увидеть; ни говорить с нею, ни дать ей знать, что я близко, я не хотела. Вторая цель - ускользнуть от погони и скрыться навек. Не осуждай той другой матери за ее участие. Она помогла мне, но лишь после моих самых настоятельных уверений, что это - на благо моей любимой. Ты помнишь ее умершего ребенка. Согласие мужчин я купила, но женщина помогла мне, не требуя награды".
   - "Я пришла сюда". Значит, она писала это, когда отдыхала у кирпичников, - сказал мой спутник. - Это подтверждает мои выводы. Я оказался прав.
   Следующие строки были написаны позже.
   "Я прошла длинный путь, бродила много часов и знаю, что скоро умру. Ох, эти улицы! Я хочу лишь одного - смерти. Уходя из дому, я хотела поступить иначе, гораздо хуже; но теперь я избавлена от необходимости добавить этот грех ко всем другим своим грехам! Я замерзла, промокла, выбилась из сил, и этого достаточно, чтобы меня нашли мертвой; но я умру от других причин, хоть и страдаю от всего этого. Все, что было моим оплотом, рухнуло мгновенно, и это справедливо; справедливо и то, что мне суждено умереть от ужаса и угрызений совести".
   - Крепитесь! - сказал мистер Баккет. - Осталось лишь несколько слов.
   Последние слова были написаны еще позже, вероятно, когда уже стемнело.
   "Я сделала все, что могла, чтобы скрыться. Так меня скорее забудут, а его позор будет менее тяжким. При мне нет ничего такого, что помогло бы узнать, кто я. С этим письмом я расстаюсь сейчас. Место, где я успокоюсь, если только буду в силах дойти до него, вспоминалось мне часто. Прощай. Прости".
   Мистер Баккет обнял меня одной рукой и осторожно опустил в кресло.
   - Успокойтесь! Не осуждайте меня за жестокость, душа моя, но как только вам станет лучше, наденьте башмаки и приготовьтесь.
   Я надела башмаки и приготовилась; но ждать мне пришлось долго - он ушел в соседнюю комнату, а я сидела одна и все время молилась за свою несчастную мать. Все в доме хлопотали около больной девушки, и я слышала, как мистер Вудкорт отдавал распоряжения и то и дело заговаривал с нею. Наконец он вернулся вместе с мистером Баккетом и сказал, что с девушкой необходимо обращаться очень мягко, поэтому он считает, что мы скорее получим нужные нам сведения, если расспрашивать ее буду я. Теперь она уже в силах отвечать на вопросы, надо только говорить с нею ласково, стараясь не испугать ее. Мистер Баккет сказал, что спросить ее надо о том, каким образом к ней попало письмо, о чем она говорила с женщиной, которая отдала ей это письмо, и куда ушла женщина. Стараясь по мере сил запомнить все эти вопросы, я прошла в чулан вместе со своими спутниками. Мистер Вудкорт хотел было остаться, но по моей просьбе последовал за нами.
   Больная девушка сидела на полу, на том месте, куда ее положили после припадка. Все стояли вокруг нее, но - поодаль, чтобы ей легче дышалось. Она выглядела слабой и болезненной, а лицо у нее было некрасивое, но доброе и какое-то жалкое, хотя все еще немного безумное. Я стала на колени рядом с бедняжкой и положила ее голову к себе на плечо; а она обвила рукой мою шею и залилась слезами.
   - Бедная моя девочка, - сказала я, прижавшись лицом к ее лбу, - ведь я тоже плакала и дрожала, - я знаю, это жестоко - беспокоить тебя в такое время, но нам очень нужно кое-что узнать об этом письме, так нужно, что мне не хватило бы и целого часа, чтобы объяснить тебе почему.
   Жалобным голосом она принялась уверять, что не хотела сделать ничего плохого... "не хотела сделать ничего плохого, миссис Снегсби!"
   - Мы в этом не сомневаемся, - сказала я, - но прошу тебя, скажи мне, как попало к тебе это письмо.
   - Да, сударыня, я скажу, скажу чистую правду. Я скажу все по правде, миссис Снегсби.
   - Мы тебе верим, - отозвалась я. - Так как же это случилось?
   - Меня послали по делу, сударыня... поздно вечером... и вот пришла я домой и вижу - какая-то женщина из простых, вся мокрая, вся в грязи, смотрит на наш дом. Как завидела она, что я подхожу к дверям, окликнула меня и спрашивает, не тут ли, мол, я живу. Я говорю, - да, тут. А она говорит, что знает в этом околотке только два-три дома, но заблудилась и не может их отыскать... Ох, что мне делать, что мне делать? Не поверят они мне! Она не сказала мне ничего плохого, и я не сказала ей ничего плохого, право же, миссис Снегсби! Пришлось самой хозяйке уверять служанку, что ее не обвиняют ни в чем, и миссис Снегсби, надо отдать ей должное, с покаянным видом успокоила девушку, которая лишь после этого смогла отвечать мне.
   - Так, значит, она заблудилась и не могла отыскать эти дома? - спросила я.
   - Не могла! - со слезами ответила девушка, качая головой. - Нет! Никак не могла! И она была такая слабая, хромая, несчастная, - ох, до чего несчастная! - если б вы только увидели ее, мистер Снегсби, вы обязательно дали бы ей полкроны!
   - Ну, Гуся, ну, девочка, - пробормотал мистер Снегсби, не зная, что и сказать, - дал бы, конечно.
   - А ведь говорила она так хорошо, - продолжала девушка, глядя на меня широко открытыми глазами, - послушать, так прямо сердце кровью обливалось. И потом спросила меня, может, я знаю, как пройти на кладбище? А я спросила, на какое кладбище? А она говорит: на кладбище для бедных. Тут я и говорю ей, что я сама - бедная сиротка, а кладбища для бедных - они в каждом приходе. А она говорит, что ей нужно то кладбище для бедных, что недалеко отсюда, попадаешь туда через крытый проход и там еще ступенька есть и железная решетка.
   Я смотрела ей в лицо, упрашивая ее рассказать все подробно, как вдруг заметила, что ее последние слова явно встревожили мистера Баккета.
   - Ох, боже мой, боже мой! - вскричала девушка, крепко прижимая волосы к темени обеими руками, - что мне делать? что мне делать? Она хотела пойти на кладбище, где схоронили того человека, что выпил сонное зелье... вы тогда пришли домой и рассказали нам про него, мистер Снегсби, - а мне стало так страшно, миссис Снегсби! Ох, мне опять страшно. Держите меня!
   - Нет, сейчас тебе гораздо лучше, - сказала я, - умоляю тебя, умоляю, скажи мне, что было дальше.
   - Да, скажу; да, скажу! Только не сердитесь на меня, сударыня, за то, что мне было так худо.
   Сердиться на нее, бедняжку!
   - Ну вот! Теперь я скажу, теперь скажу. И тогда она говорит: может, я покажу ей дорогу на кладбище? А я говорю: ладно, и показала, а она глядит на меня, как слепая, а сама прямо с ног валится. И вот вынула она письмо, показала мне и говорит, что если она, мол, снесет его на почту, так оно все сотрется и его бросят, не отошлют никуда; и еще сказала: может, я соглашусь взять письмо и отослать с посыльным, а ему заплатят на месте. Я говорю: ладно, если только в этом нет ничего плохого; а она сказала, что нет ничего плохого нету. И вот взяла я у нее письмо, а она говорит, что ей нечем мне заплатить, а я говорю, что я, мол, сама бедная и ничего мне не надо. Ну она тогда сказала: "Благослови тебя бог!" - и ушла.
   - И она пошла...
   - Да! - крикнула девушка, угадав вопрос. - Да! Пошла в ту сторону, куда я сказала. Тут я вернулась домой, а миссис Снегсби как подскочит ко мне откуда-то сзади да как вцепится в меня, ну я и перепугалась.
   Мистер Вудкорт осторожно разнял ее руки, и я встала. Мистер Баккет закутал меня в плащ, и мы немедленно вышли на улицу. Мистер Вудкорт колебался, идти ему с нами или остаться, но я сказала: "Не покидайте меня сейчас!" - а мистер Баккет добавил: "Идемте с нами, вы можете нам понадобиться; нельзя терять времени!"
   У меня осталось лишь самое смутное воспоминание о том, как мы тогда шли. Помню, что это было не ночью и не днем - брезжил рассвет, но фонари еще горбли, - а мокрый снег по-прежнему шел не переставая и все вокруг было им занесено. Помню редких закоченелых прохожих на улицах. Помню мокрые крыши домов, канавы, забитые грязью, переполненные водосточные трубы, сугробы почерневшего снега и льда, по которым мы пробирались, узкие переулки, по которым мы шли. Но, помнится, все это время мне чудилось, будто я отчетливо, совсем ясно слышу, как несчастная девушка рассказывает мне все, что знает; чудилось, будто голова ее лежит у меня на руке; будто покрытые пятнами стены домов приняли человеческий облик и уставились на меня; будто какие-то огромные шлюзы открываются и закрываются не то у меня в голове, не то где-то в пространстве, и все призрачное сделалось более ощутимым, чем вещественное.
   Наконец мы остановились под сводом темного отвратительного прохода, в конце которого над железными решетчатыми воротами горел фонарь и куда едва проникал утренний свет. Ворота были заперты. За ними виднелось кладбище страшное место, где лишь очень медленно начинала рассеиваться ночная тьма и где я смутно различила какое-то нагромождение поруганных могил и надгробных камней в колодце из ветхих запущенных домов с редкими тусклыми огоньками в окнах, со стенами, на которых густая плесень проступала как гной на язвах. На ступеньке перед железными воротами, в луже какой-то ужасающей жидкости, стекавшей со стен этой трущобы и капавшей отовсюду, была распростерта женщина, в которой я с криком жалости и ужаса узнала... Дженни, мать умершего ребенка.
   Я кинулась было к ней, но меня удержали, и мистер Вудкорт с величайшей горячностью и даже со слезами принялся умолять меня выслушать, что скажет мистер Баккет, и только тогда подойти к женщине. Кажется, я послушалась его; наверное, послушалась.
   - Мисс Саммерсон, подумайте минутку, и вы все поймете. Они обменялись платьями в доме кирпичников.
   "Они обменялись платьями в доме кирпичников!" Я могла только повторить про себя эти слова и понять их прямой смысл, но не могла догадаться, какое значение они имеют.
   - И одна вернулась в Лондон, - объяснил мистер Баккет, - а другая пошла другой дорогой. Та, что пошла другой дорогой, отошла недалеко - только чтобы замести следы, а потом сделала круг по полям и вернулась домой. Подумайте минутку!
   Я и эти его слова могла повторить про себя, но никак не могла понять их значения. Я видела перед собой распростертую на ступеньке мать умершего ребенка. Она лежала там, обхватив одной рукой прут железной решетки и словно обнимая его. Она лежала там - женщина, что так недавно говорила с моей матерью. Она лежала там, замученная, бездомная, в обмороке. Та женщина, что принесла письмо моей матери; та единственная, что знала, где теперь моя мать; та, что могла указать нам, как найти и спасти мою мать, которую мы искали так далеко отсюда; та, что погибала из-за чего-то, связанного с моей матерью, но неизвестного мне, и, может быть, должна была скоро умереть и уйти от нас туда, где мы ничем не могли ей помочь.., она лежала там, а они меня удерживали! Я увидела, каким торжественным и сострадательным стало вдруг лицо мистера Вудкорта, но не поняла ничего. Я увидела, как он положил руку на грудь моего второго спутника, чтобы заставить его посторониться, но не поняла почему. Я увидела, как он стоит на холодном ветру, благоговейно обнажив голову. Но ничего этого я не могла понять.
   Я услышала даже, как спутники мои обменялись следующими словами:
   - Может быть, ей подойти?
   - Пусть подойдет. Пусть коснется первая. Это ее право, не наше.
   Я подошла к железным воротам и наклонилась. Я подняла тяжелую голову, откинула в сторону длинные мокрые волосы и повернула к себе лицо. И увидела свою мать, холодную, мертвую!
   ГЛАВА LX
   Перспективы
   Перехожу к другим главам своего повествования. Все мои близкие были так внимательны ко мне, и я черпала такое утешение в их доброте, что не могу вспомнить об этом без волнения. Впрочем, я уже столько говорила о себе и мне надо сказать еще столько, что я не буду распространяться о своем горе. Я захворала, но болела недолго, и не стала бы даже упоминать об этом, если бы могла умолчать о сочувствии моих близких.
   Итак, перехожу к другим главам своего повествования.
   Все время, пока я болела, мы безвыездно жили в Лондоне, и к нам тогда, по приглашению опекуна, приехала погостить миссис Вудкорт. Наконец опекун решил, что я достаточно окрепла и повеселела, так что уже могу побеседовать с ним по душам, как встарь, - хотя, послушайся он меня, это можно было бы сделать и раньше, - и, взяв свое рукоделье, я снова села в мое кресло рядом с ним. Он сам назначил время этой беседы, и мы были одни.
   - Ну вот, вы и опять в Брюзжальне, Хозяюшка, - начал он, встретив меня поцелуем, - добро пожаловать, дорогая! Есть у меня один проект, и я хочу предложить его вам, милая девочка. Я надумал пожить в Лондоне еще полгода, а то и дольше... там видно будет. Словом, поселиться здесь на время.
   - И значит, на это время покинуть Холодный дом, - сказала я.
   - Да, милая, - отозвался он. - Холодный дом должен привыкнуть сам заботиться о себе.
   Мне показалось, будто он проговорил это с грустью, но, взглянув на него, я увидела, что доброе его лицо сияет необычайно довольной улыбкой.
   - Холодный дом, - повторил он, и я почувствовала, что на этот раз тон у него вовсе не грустный, - должен привыкнуть сам заботиться о себе. Он слишком далеко от Ады, моя дорогая, а вы Аде очень нужны.
   - Как это похоже на вас, опекун, подумать об этом и сделать нам обеим такой приятный сюрприз, - сказала я.
   - Не такой уж я бескорыстный, как кажется, дорогая моя, заметьте это себе, если хотите превознести меня за эту добродетель, - ведь если вы чуть не каждый день будете уезжать, мне с вами почти не придется видеться. Кроме того, бедный Рик от нас отдалился, а мне хочется как можно чаще и подробней знать, как живет Ада. И не она одна, но и он, бедный, тоже.
   - Вы виделись с мистером Вудкортом сегодня утром, опекун?
   - С мистером Вудкортом я вижусь каждое утро, Хлопотунья.
   - О Ричарде он говорит все то же?
   - То же самое. Думает, что никакой болезни у него нет, точнее - даже уверяет, что он ничем не болен. Однако Вудкорт не спокоен за Рика... да и можно ли быть спокойным?
   Последнее время моя милая девочка приходила к нам каждый день, иногда даже два раза в день; но мы предвидели, что так часто она будет бывать у нас, лишь пока я не поправлюсь вполне. Мы ясно видели, что ее преданное, благодарное сердце по-прежнему полно любви к кузену Джону, и были убеждены, что Ричард не препятствует ей встречаться с нами; но, с другой стороны, мы знали, что она считает своим долгом по отношению к мужу навещать нас не слишком часто. Опекун со свойственной ему чуткостью скоро все это понял и постарался убедить Аду, что находит ее поведение вполне правильным.
   - Милый, несчастный, заблудший Рик! - сказала я. - Когда же он, наконец, проснется и поймет свое заблуждение?
   - Пока что он к этому не склонен, дорогая моя, - ответил опекун. - Чем больше он страдает, тем враждебней относится ко мне, видя во мне главного виновника своих страданий.
   Я не могла удержаться и сказала:
   - Как это неразумно!
   - Эх, Старушка, Старушка! - отозвался опекун. - Да разве есть хоть что-нибудь разумное в тяжбе Джарндисов? Все в ней неразумно и несправедливо сверху донизу, неразумно и несправедливо снаружи и внутри, неразумно и несправедливо от начала и до конца - если только будет конец, - так может ли бедный Рик, который вечно возится с этой тяжбой, набраться от нее ума-разума? Может ли этот юноша собирать виноград с терновника, а инжир с чертополоха, если этого не могли и наши предки в седую старину?
   Опекун всегда говорил о Ричарде мягко, с большой чуткостью, а я, слушая его, умолкала очень быстро, - так трогало меня его отношение к юноше.
   - А ведь лорд-канцлер, и вице-канцлеры, и вся канцлерская тяжелая артиллерия, пожалуй, безмерно удивились бы, узнай они о том, как неразумен и несправедлив один из их истцов, - продолжал опекун. - Не меньше, чем удивлюсь я, когда эти ученые мужи начнут выращивать моховые розы на пудре, которой они засеивают свои парики!
   Он повернулся было к окну, чтобы узнать, откуда дует ветер, но удержался и вместо этого облокотился на спинку моего кресла.
   - Так-то, милая девочка. Ну, а теперь вернемся к нашей теме, дорогая. Предоставим времени, случаю и благоприятному стечению обстоятельств уничтожить этот подводный камень. Нельзя же допустить, чтоб о него разбилась Ада. Ричард не должен со мной сближаться, пока есть хоть малейший риск, что он может вновь отдалиться от меня, - ему и Аде будет очень трудно перенести второй разрыв с другом. Поэтому я настоятельно просил мистера Вудкорта, а теперь настоятельно прошу вас, дорогая, не заговаривать обо мне с Риком. Забудьте об этом. Пройдет неделя, месяц, год - все равно, рано или поздно, он посмотрит на меня более ясными глазами. Я могу и подождать.
   Пришлось сознаться, что я уже говорила об этом с Ричардом, кажется говорил и мистер Вудкорт.
   - Да, это я знаю с его слов, - промолвил опекун. - Ну что ж. Он, так сказать, заявил протест от себя, а Хлопотунья - от себя, и больше об этом говорить не к чему. Теперь я перейду к миссис Вудкорт. Как она вам нравится, дорогая моя?
   В ответ на этот вопрос, такой странный и неожиданный, я сказала, что она мне очень нравится и, по-моему, она теперь приятней, чем была раньше.
   - И я так думаю, - согласился опекун. - Меньше болтает о родословных, правда? Не так пространно рассказывает о Моргене-ап... или как его там зовут?
   Я ответила, что именно это я и хотела сказать, хотя, в сущности, ее Морген-ап-Керриг был довольно безобидной личностью даже тогда, когда миссис Вудкорт рассказывала о нем пространней, чем теперь.
   - Но, в общем, пусть он сидит себе там в своих родных горах, - сказал опекун. - Я с вами согласен. Итак, Хлопотунья, может быть, мне попросить миссис Вудкорт погостить у нас подольше?
   Да. И все же...
   Опекун смотрел на меня, ожидая ответа.
   Мне нечего было ответить. Вернее, я не могла придумать ответ. Мне как-то смутно казалось, что лучше бы у нас погостил кто-нибудь другой; но почему - этого я, пожалуй, не могла объяснить даже самой себе. То есть себе-то я могла объяснить, но уж никак не другим.
   - Тут вот какое обстоятельство, - сказал опекун, - Вудкорт работает неподалеку от нас, а значит, сможет заходить к нам и видеться с матерью сколько душе угодно, что будет приятно им обоим; мы к ней привыкли, и она вас любит.
   Да. Этого нельзя было отрицать. Я ничего не могла сказать против. Он очень хорошо все это придумал - я не могла бы предложить ничего лучшего; но на душе у меня было не совсем спокойно... Эстер, Эстер, почему же? Эстер, подумай!
   - Это действительно очень разумно, дорогой опекун, лучше не придумаешь.
   - Вы уверены, Хлопотунья?
   Совершенно уверена. Минуту назад я заставила себя подумать, подумала и теперь уже была совершенно уверена.
   - Прекрасно, - сказал опекун. - Так и сделаем. Решили единогласно.
   - Решили единогласно, - повторила я, не отрываясь от своего рукоделья.
   Я тогда вышивала скатерть для его книжного столика. В памятный вечер перед своей тяжкой поездкой я отложила эту неоконченную работу и с тех пор больше за нее не принималась. Теперь я показала скатерть опекуну, и она ему очень понравилась. Я попросила его рассмотреть узор, описала, какой красивой будет эта скатерть, и, наконец, решила возобновить наш разговор на том месте, где он прервался.
   - Вы как-то сказали, дорогой опекун, - помнится, перед тем, как Ада от нас ушла, - что мистер Вудкорт опять собирается уехать за границу надолго. Вы с тех пор говорили с ним об этом?
   - Да, Хозяюшка; довольно часто.
   - Он решил уехать?
   - Как будто нет.
   - Может быть, у него появились какие-то новые виды на будущее? спросила я.
   - Как вам сказать?.. Да... может быть, - начал опекун, очевидно обдумывая свой ответ. - Примерно через полгода откроется вакансия на должность врача для бедных в одном йоркширском поселке *. Живут там зажиточно, и место приятное - нечто среднее между городом и деревней: речки и улицы, мельницы и луга, - да и работа подходящая для такого человека, как он. Я хочу сказать - человека, который надеется и желает возвыситься над общим уровнем (а ведь почти все люди хотят этого временами), но в конце концов удовольствуется и общим уровнем, если получит возможность приносить пользу и честно работать, хоть и не прославится. Я думаю, что все благородные души честолюбивы, но мне больше всего нравится честолюбие, которое спокойно выбирает подобный путь, вместо того чтобы судорожно пытаться перескочить через него. Честолюбие Вудкорта как раз такое.
   - И его назначат на эту должность? - спросила я.
   - Ну, знаете, Хлопотунья, - ответил опекун с улыбкой, - не будучи оракулом, я ничего не могу сказать наверное, но думаю, что назначат. Репутация у него очень хорошая, к тому же среди людей, потерпевших кораблекрушение вместе с ним, оказались йоркширцы, тамошние жители, и как ни странно, но я верю, что чем лучше ты сам, тем больше у тебя шансов на успех. Впрочем, не думайте, что это доходное место. Должность очень, очень скромная, дорогая моя, - работы много, а заработка мало; но можно надеяться, что со временем положение его улучшится.
   - Бедняки в этом поселке будут счастливы, если выбор падет на мистера Вудкорта, опекун.
   - Правильно, дорогая, в этом сомневаться не приходится.
   Больше мы об этом не говорили, и опекун не сказал ни слова о Холодном доме и его будущем. Потому не сказал, решила я тогда, что я ношу траур и еще только в первый раз после болезни сижу с ним наедине.
   Теперь я каждый день навещала мою дорогую девочку в том унылом темном закоулке, где она жила.