- Тони, ты, может, приступишь к изложению дела? - обратился мистер Гаппи к своему другу после неловкого молчания.
   - Излагай сам. - ответил ему друг довольно резким тоном.
   - Итак, мистер Джарндис, сэр, - начал после недолгого размышления мистер Гаппи, к великому удовольствию своей мамаши, которое она выразила тем, что принялась толкать локтем мистера Джоблинга и залихватски подмигивать мне, - я желал переговорить с мисс Саммерсон наедине, и ваше уважаемое присутствие явилось для меня некоторой неожиданностью. Но, может, мисс Саммерсон осведомила вас о том, что когда-то произошло между мной и ею?
   - Да, - ответил опекун с улыбкой, - мисс Саммерсон мне кое-что рассказала.
   - Это упрощает мою задачу, - сказал мистер Гаппи. - Сэр, я окончил ученье у Кенджа и Карбоя, и, кажется, - к удовлетворению всех заинтересованных сторон. Теперь меня зачислили (после экзамена, от которого можно было прямо свихнуться, столько пришлось зазубрить всякой никчемной чепухи) - меня зачислили, повторяю, в список ходатаев по делам, и я даже захватил с собой свое свидетельство - может, вы пожелаете ознакомиться?
   - Благодарю вас, мистер Гаппи, - ответил опекун. - Верю вам на слово, или, как выражаетесь вы, юристы, "признаю наличие этого свидетельства".
   Мистер Гаппи отказался от мысли извлечь что-то из своего кармана и продолжал, не предъявляя свидетельства:
   - У меня лично капиталов нет, но у моей мамаши есть небольшое состояние в виде ренты, - тут мамаша мистера Гаппи принялась вертеть головой - столь невыразимое удовольствие получила она от этих слов, потом закрыла рот носовым платком и снова подмигнула мне. - Следовательно, я когда угодно могу призанять у нее несколько фунтов на свои конторские расходы, к тому же - без всяких процентов, а это, изволите видеть, огромное преимущество, - с чувством заключил мистер Гаппи.
   - Еще бы не преимущество! - согласился опекун.
   - У меня уже имеется клиентура, - продолжал мистер Гаппи, - по соседству с площадью Уолкот, в Ламбете. Посему я снял дом в этом околотке, и, по мнению моих друзей, очень удачно (налоги пустяковые, пользование обстановкой включено в квартирную плату), и теперь намерен безотлагательно основать там самостоятельную юридическую контору.
   Мамаша мистера Гаппи снова принялась отчаянно вертеть головой, проказливо ухмыляясь каждому, кто бросал на нее взгляд.
   - В доме шесть комнат, не считая кухни, - продолжал мистер Гаппи, квартира очень удобная, по мнению моих друзей. Говоря "друзей", я главным образом подразумеваю своего друга Джоблинга, который знает меня, - мистер Гаппи устремил на него сентиментальный взор, - чуть не с пеленок.
   Мистер Джоблинг подтвердил это, шаркнув ногами.
   - Мой друг Джоблинг будет помогать мне в качестве клерка и жить у меня в доме, - продолжал мистер Гаппи. - Мамаша тоже переедет ко мне, когда истечет и кончится срок договора на ее теперешнюю квартиру на Олд-стрит-роуд, так что общества у нас хватит. Мой друг Джоблинг от природы наделен аристократическими вкусами и, кроме того, знает все, что происходит в высшем свете, и он всецело поддерживает те планы, которые я сейчас излагаю.
   Мистер Джоблинг произнес "Конечно", - и немного отодвинулся от локтя мамаши мистера Гаппи.
   - Далее, сэр, поскольку мисс Саммерсон доверила вам нашу тайну, мне незачем говорить, - продолжал мистер Гаппи (мамаша, будьте добры, ведите себя посмирнее), - мне незачем говорить вам, что образ мисс Саммерсон некогда был запечатлен в моем сердце и я сделал ей предложение сочетаться со мною браком.
   - Об этом я слышал, - заметил опекун.
   - Обстоятельства, - продолжал мистер Гаппи, - отнюдь не зависящие от меня, но совсем наоборот, временно затуманили этот образ. В каковой период времени мисс Саммерсон вела себя исключительно благородно; добавлю даже великодушно.
   Опекун похлопал меня по плечу, видимо очень забавляясь всем происходящим.
   - А теперь, сэр, - сказал мистер Гаппи, - я лично пришел в такое состояние духа, что возжелал отплатить взаимностью за ее великодушие. Я хочу доказать мисс Саммерсон, что могу подняться на высоту, достичь которой она вряд ли полагала меня способным. Я вижу теперь, что образ, который я считал вырванным с корнем из моего сердца, на самом деле отнюдь не вырван. Он по-прежнему влечет меня неодолимо, и, поддаваясь этому влечению, я готов пренебречь теми обстоятельствами, кои не зависят ни от кого из нас, и вторично сделать предложение, которое я когда-то имел честь сделать мисс Саммерсон. Покорнейше прошу мисс Саммерсон соблаговолить принять от меня дом на площади Уолкот, контору и меня самого.
   - Поистине очень великодушное предложение, сэр, - заметил опекун.
   - А как же, сэр! - совершенно искренне согласился мистер Гаппи. - К этому-то я и стремлюсь - проявить великодушие. Конечно, я не считаю, что, делая предложение мисс Саммерсон, я приношу себя в жертву; не считают этого и мои друзья. Тем не менее имеются обстоятельства, которые, сдается мне, следует принять в расчет в качестве противовеса к кое-каким моим маленьким недочетам, - вот у нас и установится полное равновесие.
   - Я возьму на себя смелость, сэр, ответить на ваше предложение от имени мисс Саммерсон, - со смехом сказал опекун и позвонил в колокольчик. - Очень тронутая вашими благими намерениями, она желает вам доброго вечера и всего хорошего.
   - Вот так так! - произнес мистер Гаппи, тупо уставившись на нас. - Как же это надо понимать, сэр: как согласие, как отказ или как отсрочку!
   - Понимайте как решительный отказ! - ответил опекун.
   Мистер Гаппи, не веря своим ушам, бросил взгляд на друга, потом на мамашу, которая внезапно рассвирепела, потом на пол, потом на потолок.
   - В самом деле? - сказал он. - В таком случае, Джоблинг, если ты такой друг, каким себя изображаешь, ты, кажется, мог бы взять под ручку мамашу и вывести ее вон, чтоб она под ногами не путалась, - незачем ей оставаться там, где ее присутствие нежелательно.
   Но миссис Гаппи решительно отказалась выйти вон и не путаться под ногами. Просто слышать об этом не захотела.
   - Ну-ка, ступайте-ка отсюда вы, - сказала она опекуну. - Что еще выдумали! Это мой-то сын да не хорош для вас? Постыдились бы! Пошли вон!
   - Но, почтеннейшая, - возразил опекун, - вряд ли разумно просить меня уйти из моей собственной комнаты.
   - А мне плевать! - отрезала миссис Гаппи. - Пошли вон! Если мы для вас не хороши, так ступайте найдите себе жениха получше. Подите-ка поищите себе хороших!
   Я была прямо поражена, увидев, как миссис Гаппи, которая только что веселилась до упаду, мгновенно обиделась до глубины души.
   - Ну-ка, подите-ка да поищите себе подходящего жениха, - повторяла миссис Гаппи. - Убирайтесь вон!
   Но мы не убирались, и это, кажется, пуще всего удивляло и выводило из себя мамашу мистера Гаппи.
   - Чего ж вы не уходите? - твердила она. - Нечего вам тут рассиживаться!
   - Мамаша, - вмешался ее сын, забежав вперед и отпихнув ее плечом, когда она боком налетела на опекуна, - намерены вы придержать язык или нет?
   - Нет, Уильям, - ответила она, - не намерена! Не намерена, пока он не уберется вон отсюда!
   Тем не менее мистер Гаппи и мистер Джоблинг, вместе взялись за мамашу мистера Гаппи (которая принялась ругаться) и, к великому ее неудовольствию, потащили ее вниз, причем голос ее повышался на одну ступень всякий раз, как она спускалась со ступеньки лестницы, продолжая настаивать, чтобы мы сию же минуту пошли искать подходящего для нас жениха, а самое главное - убрались вон отсюда.
   ГЛАВА LXV
   Начало новой жизни
   Началась судебная сессия, и опекун получил уведомление от мистера Кенджа, что дело будет слушаться через два дня. Я все-таки надеялась на завещание и волновалась, думая о том, как оно повлияет на исход дела, поэтому мы с Алленом условились пойти в суд с утра. Ричард был очень возбужден и вдобавок так истощен и слаб, хотя его все еще не считали больным, что моя дорогая девочка поистине нуждалась в поддержке. Но Ада ждала, что скоро - теперь уже очень скоро - получит помощь, на которую так надеялась, и потому никогда не поддавалась унынию.
   Дело должно было разбираться в Вестминстере. Надо сознаться, что оно разбиралось там уже раз сто, и все же я не могла отделаться от мысли, что на этот раз судебное разбирательство, может быть, и приведет к какому-нибудь результату. Мы вышли из дому сразу же после первого завтрака, чтобы вовремя попасть в Вестминстер-Холл, и шли по оживленным улицам - так радостно это было и непривычно... идти вдвоем!
   По дороге мы советовались, как нам помочь Ричарду и Аде, как вдруг я услышала, что кто-то окликает меня: - Эстер! Милая Эстер! Эстер!
   Оказалось, что это Кедди Джеллиби - она высунула голову из окна маленькой кареты, которую теперь нанимала, чтобы объезжать своих учеников (их было очень много), и тянулась ко мне, словно пытаясь обнять меня на расстоянии в сотню ярдов. Незадолго перед тем я написала ей письмо, в котором рассказывала о том, что сделал для меня опекун, но у меня все не хватало времени навестить ее. Мы, конечно, повернули назад, и моя любящая подруга пришла в такой восторг, с такой радостью вспоминала о том вечере, когда принесла мне цветы, так самозабвенно тискала мои щеки (а заодно и шляпку) и вообще так безумствовала, называя меня всяческими ласкательными именами и рассказывая Аллену о том, сколько я для нее сделала, что мне пришлось сесть рядом с ней и успокоить ее, позволив ей говорить и делать все, что душе угодно. Аллен стоял у дверцы кареты и радовался не меньше Кедди, а я радовалась не меньше их обоих; удивляюсь только, как это мне все-таки удалось от нее оторваться, а выскочив из кареты, я стояла растрепанная, с пылающими щеками, и, смеясь, смотрела вслед Кедди, которая тоже смотрела на нас из окошка, пока не скрылась из виду.
   Из-за этого мы опоздали на четверть часа и, подойдя к Вестминстер-Холлу, узнали, что заседание уже началось. Хуже того, в Канцлерском суде сегодня набралось столько народу, что зал был набит битком - в дверь не пройдешь, и мы не могли ни видеть, ни слышать того, что творилось там внутри. Очевидно, происходило что-то смешное - время от времени раздавался хохот, а за ним возглас: "Тише!". Очевидно, происходило что-то интересное - все старались протиснуться поближе. Очевидно, что-то очень потешало джентльменов-юристов, - несколько молодых адвокатов в париках и с бакенбардами стояли кучкой в стороне от толпы, и, когда один из них сказал что-то остальным, те сунули руки в карманы и так расхохотались, что даже согнулись в три погибели от смеха и принялись топать ногами по каменному полу.
   Мы спросили у стоявшего возле нас джентльмена, не знает ли он, какая тяжба сейчас разбирается? Он ответил, что "Джарндисы против Джарндисов". Мы спросили, знает ли он, в какой она стадии. Он ответил, что, сказать правду, не знает, да и никто никогда не знал, но, насколько он понял, судебное разбирательство кончено. Кончено на сегодня, то есть отложено до следующего заседания? - спросили мы. Нет, ответил он, совсем кончено.
   Кончено!
   Выслушав этот неожиданный ответ, мы опешили и переглянулись. Возможно ли, что найденное завещание наконец-то внесло ясность в дело и Ричард с Адой разбогатеют? Нет, это было бы слишком хорошо, - не могло этого случиться. Увы, этого и не случилось!
   Нам не пришлось долго ждать объяснений; вскоре толпа пришла в движение, люди хлынули к выходу, красные и разгоряченные, и с ними хлынул наружу спертый воздух. Однако все были очень веселы и скорей напоминали зрителей, только что смотревших фарс или выступление фокусника, чем людей, присутствовавших на заседании суда. Мы стояли в сторонке, высматривая кого-нибудь из знакомых, как вдруг из зала стали выносить громадные кипы бумаг - кипы в мешках и кипы такой величины, что в мешки они не влезали, словом - неохватные груды бумаг в связках всевозможных форматов и совершенно бесформенных, под тяжестью которых тащившие их клерки шатались и, швырнув их до поры до времени на каменный пол зала, бежали за другими бумагами. Хохотали даже эти клерки. Заглянув в бумаги, мы увидели на каждой заголовок "Джарндисы против Джарндисов" и спросили какого-то человека (по-видимому, судейского), стоявшего среди этих бумажных гор, кончилась ли тяжба.
   - Да, - сказал он, - наконец-то кончилась! - и тоже расхохотался.
   Тут мы увидели мистера Кенджа, который выходил из зала суда и, с самым достойным и любезным видом, слушал, что говорил ему почтительным тоном мистер Воулс, тащивший свой собственный мешок с документами. Мистер Воулс увидел нас первый.
   - Взгляните, сэр, вон стоит мисс Саммерсон, - сказал он. - И мистер Вудкорт.
   - А, вижу, вижу! Да. Они самые! - отозвался мистер Кендж, снимая передо мною цилиндр с изысканной вежливостью. - Как поживаете? Рад вас видеть. А мистер Джарндис не пришел?
   Нет. Он никогда сюда не ходит, напомнила я ему.
   - По правде сказать, это хорошо, что он не пришел сюда сегодня, сказал мистер Кендж, - ибо его - позволительно ли будет сказать это в отсутствие нашего доброго друга? - его столь непоколебимые и своеобразные взгляды, пожалуй, только укрепились бы; без разумных оснований, но укрепились бы.
   - Скажите, пожалуйста, что произошло сегодня? - спросил Аллен.
   - Простите, что вы изволили сказать? - переспросил его мистер Кендж чрезвычайно вежливым тоном.
   - Что произошло сегодня?
   - Что произошло? - повторил мистер Кендж. - Именно. Да, ну что ж, произошло немногое... немногое. Перед нами возникло непредвиденное препятствие... мы были вынуждены, я бы сказал, внезапно остановиться... если можно так выразиться... на пороге.
   - А найденное завещание, оно признано документом, имеющим законную силу, сэр? - спросил Аллен. - Разъясните нам это, пожалуйста.
   - Конечно, разъяснил бы, если бы мог, - ответил мистер Кендж, - но этого вопроса мы не обсуждали... не обсуждали...
   - Этого вопроса мы не обсуждали, - как эхо, повторил мистер Воулс своим глухим утробным голосом.
   - Вам следует иметь в виду, мистер Вудкорт, - заметил мистер Кендж, убеждающе и успокоительно помахав рукой, точно серебряной лопаточкой, - что тяжба эта была незаурядная, тяжба это была длительная, тяжба это была сложная. Тяжбу "Джарндисы против Джарндисов" довольно остроумно называют монументом канцлерской судебной практики.
   - На котором с давних пор стояла статуя Терпения, - сказал Аллен.
   - Поистине очень удачно сказано, сэр, - отозвался мистер Кендж, снисходительно посмеиваясь, - очень удачно! Далее, вам следует иметь в виду, мистер Вудкорт, - тут внушительный вид мистера Кенджа перешел в почти суровый вид, - что на разбирательство этой сложнейшей тяжбы с ее многочисленными трудностями, непредвиденными случайностями, хитроумными фикциями и формами судебной процедуры была затрачена уйма стараний, способностей, красноречия, знаний, ума, мистер Вудкорт, высокого ума. В течение многих лет... э... я бы сказал, цвет Адвокатуры и... э... осмелюсь добавить, зрелые осенние плоды Судейской мудрости в изобилии предоставлялись тяжбе Джарндисов. Если общество желает, чтобы ему служили, а страна - чтобы ее украшали такие Мастера своего дела, за это надо платить деньгами или чем-нибудь столь же ценным, сэр.
   - Мистер Кендж, - сказал Аллен, который, видимо, сразу все понял, простите меня, но мы спешим. Не значит ли это, что все спорное наследство полностью истрачено на уплату судебных пошлин?
   - Хм! Как будто так, - ответил мистер Кендж. - Мистер Воулс, а вы что скажете?
   - Как будто так, - ответил мистер Воулс.
   - Значит, тяжба прекратилась сама собой?
   - Очевидно, - ответил мистер Кендж. - Мистер Воулс?
   - Очевидно, - подтвердил мистер Воулс.
   - Родная моя, - шепнул мне Аллен, - Ричарду это разобьет сердце!
   Он переменился в лице и так встревожился, - ведь он хорошо знал Ричарда, чье постепенное падение я сама наблюдала уже давно, - что слова, сказанные моей дорогой девочкой в порыве проникновенной любви, вдруг вспомнились мне и зазвучали в моих ушах похоронным звоном.
   - На случай, если вам понадобится мистер Карстон, сэр, - сказал мистер Воулс, следуя за нами, - имейте в виду, что он в зале суда. Я ушел, а он остался, чтобы немножко прийти в себя. Прощайте, сэр, прощайте, мисс Саммерсон.
   Завязывая шнурки своего мешка с документами, он впился в меня столь памятным мне взглядом хищника, медленно пожирающего добычу, и приоткрыл рот, как бы затем, чтобы проглотить последний кусок своего клиента, а затем поспешил догнать мистера Кенджа, - должно быть, из боязни оторваться от благожелательной сени велеречивого столпа юриспруденции - и вот уже его черная, застегнутая на все пуговицы зловещая фигура проскользнула к низкой двери в конце зала.
   - Милая моя, - сказал мне Аллен, - оставь меня ненадолго с тем, кого ты поручила мне. Поезжай домой с этой новостью и потом приходи к Аде!
   Я не позволила ему проводить меня до кареты, но попросила его как можно скорее пойти к Ричарду, добавив, что сделаю так, как он сказал. Быстро добравшись до дому, я пошла к опекуну и сообщила ему, с какой новостью я вернулась.
   - Что ж, Хлопотунья, - промолвил он, ничуть не огорченный за себя самого, - чем бы ни кончилась эта тяжба, счастье, что она кончилась, - такое счастье, какого я даже не ожидал. Но бедные наши молодые!
   Все утро мы проговорили о них, думая и раздумывая, чем бы им помочь. Во второй половине дня опекун проводил меня до Саймондс-Инна, и мы расстались у подъезда. Я поднялась наверх. Услышав мои шаги, моя милая девочка вышла в коридор и кинулась мне на шею; но сейчас же овладела собой и сказала, что Ричард уже несколько раз спрашивал обо мне. По ее словам, Аллен отыскал его в зале суда - Ричард забился куда-то в угол и сидел как каменный. Очнувшись, он вспыхнул и, видимо, хотел было обратиться к судье с гневной речью. Но не смог, потому что кровь хлынула у него изо рта, и Аллен увез его домой.
   Когда я вошла, он лежал на диване, закрыв глаза. Рядом на столике стояли лекарства; комнату хорошо проветрили и привели в полный порядок - в ней было полутемно и очень тихо. Аллен стоял около дивана, не сводя с больного внимательных глаз. Лицо Ричарда показалось мне мертвенно-бледным, и теперь, глядя на него, пока он меня еще не видел, я впервые поняла, до чего он измучен. Но я давно уже не видела его таким красивым, как в этот день.
   Я молча села рядом с ним. Вскоре он открыл глаза и, улыбаясь своей прежней улыбкой, проговорил слабым голосом:
   - Старушка, поцелуйте меня, дорогая!
   Меня очень утешило, хоть и удивило, что он и в этом тяжелом состоянии не утратил бодрости духа и с надеждой смотрел на будущее. Он говорил, что радуется нашей предстоящей свадьбе, да так, что слов не хватает. Ведь Аллен был ангелом-хранителем для него и Ады; и он благословляет нас обоих и желает нам всех радостей, какие только может принести нам жизнь. Я почувствовала, что сердце у меня готово разорваться, когда увидела, как он взял руку моего жениха и прижал ее к своей груди.
   Мы как можно больше говорили о будущем, и он несколько раз сказал, что приедет к нам на свадьбу, если только здоровье позволит ему встать. Ада как-нибудь ухитрится привезти его, добавил он. "Ну, конечно, милый мой Ричард!" Откликаясь на его слова, моя дорогая девочка, спокойная и прекрасная, казалось, все еще надеялась на ту поддержку, которую должна была получить так скоро, а я уже все поняла... все!..
   Ему было вредно много говорить, и когда он умолкал, мы умолкали тоже. Сидя рядом с ним, я сделала вид, что углубилась в какое-то рукоделье, предназначенное для моей любимой подруги, - ведь он привык подшучивать надо мною за то, что я вечно чем-нибудь занята. Ада облокотилась на его подушку и положила его голову к себе на плечо. Он часто впадал в забытье, а проснувшись, сразу спрашивал, если не видел Аллена:
   - Где же Вудкорт?
   Настал вечер; и вдруг, случайно подняв глаза, я увидела, что в маленькой передней стоит опекун.
   - Кто там, Хлопотунья? - спросил Ричард. Он лежал спиной к двери, но по выражению моего лица догадался, что кто-то пришел.
   Я взглядом спросила у Аллена, как быть; он кивнул, и я тогда нагнулась к Ричарду и сказала ему, кто пришел. Опекун все это видел и, тотчас же подойдя ко мне, тихонько покрыл ладонью руку Ричарда.
   - Вы, вы пришли! - воскликнул Ричард. - Какой вы добрый, какой добрый! - И тут впервые за этот день из глаз его хлынули слезы.
   Опекун - олицетворение доброты - сел на мое место, не снимая руки с руки Ричарда.
   - Милый Рик, - проговорил он, - тучи рассеялись, и стало светло. Теперь мы все видим ясно. Все мы когда-нибудь заблуждались, Рик, - кто больше, кто меньше. Все это пустяки. Как вы себя чувствуете, мой милый мальчик?
   - Я очень слаб, сэр, но надеюсь, что поправлюсь. Придется теперь начинать новую жизнь.
   - Правильно; хорошо сказано! - воскликнул опекун.
   - Я начну ее не так, как раньше, - сказал Ричард с печальной улыбкой. Я получил урок, сэр. Жестокий был урок, но я извлек из него пользу, не сомневайтесь в этом.
   - Ну полно, полно, - утешал его опекун, - полно, полно, милый мой мальчик!
   - Я думал, сэр, - продолжал Ричард, - что ничего на свете мне так не хотелось бы, как увидеть их дом, то есть дом Хлопотуньи и Вудкорта. Вот если бы можно было перевезти меня туда, когда я начну поправляться, - там я наверное выздоровлю скорее, чем в любом другом месте.
   - А я и сам уже думал об этом, Рик, - сказал опекун, - да и наша Хлопотунья тоже - мы как раз сегодня говорили об этом с нею. Надеюсь, муж ее ничего не будет, иметь против. Как вы думаете?
   Ричард улыбнулся и поднял руку, чтобы дотронуться до Аллена, стоявшего у его изголовья.
   - Об Аде я не говорю ничего, - сказал Ричард, - но думаю о ней постоянно. Взгляните на нее! Видите, сэр, как она склоняется над моей подушкой, а ведь ей самой так нужно положить на нее свою бедную головку и отдохнуть... любовь моя, милая моя бедняжка!
   Он обнял ее, и все мы умолкли. Но вот он медленно выпустил Аду из своих объятий, а она оглядела всех нас, обратила взор к небу, и губы ее дрогнули.
   - Когда я приеду в новый Холодный дом, - продолжал Ричард, - мне придется многое рассказать вам, сэр, а вы многому меня научите. Вы тоже приедете туда, правда?
   - Конечно, дорогой Рик!
   - Спасибо!.. Узнаю вас, узнаю! - сказал Ричард. - Впрочем, я узнаю вас во всем, что вы теперь сделали... Мне рассказали, как вы устроили их дом, как вспомнили о вкусах и привычках Эстер. - Вот приеду туда, и мне будет казаться, что я вернулся в старый Холодный дом.
   - Но, надеюсь, вы и туда приедете, Рик? Вы знаете, я теперь буду жить совсем один, и тот, кто ко мне приедет, окажет мне великую милость. Да, дорогая моя, великую милость! - повторил он, повернувшись к Аде, и, ласково погладив ее по голове, отделил от ее золотистых волос один локон и приложил его к губам. (Мне кажется, он тогда в душе дал себе обет заботиться о ней, если ей придется остаться одной.)
   - Все это было как страшный сон! - проговорил Ричард, крепко сжимая руки опекуну.
   - Да, но только сон, Рик... только сон.
   - А вы, такой добрый, можете ли вы забыть все это, как сон, простить и пожалеть спящего, отнестись к нему снисходительно и ободрить его, когда он проснется?
   - Конечно, могу. Кто я сам, как не спящий, Рик?
   - Я начну новую жизнь! - сказал Ричард, и глаза его засияли.
   Мой жених наклонился к Аде, и я увидела, как он торжественно поднял руку, чтобы предупредить опекуна.
   - Когда ж я уеду отсюда в те чудесные места, где все будет, как было в прежние годы, где у меня хватит сил рассказать, чем была для меня Ада, где я смогу искупить многие свои ошибки и заблуждения, где я буду готовиться к воспитанию своего ребенка? - сказал Ричард. - Когда я уеду туда?
   - Когда вы достаточно окрепнете, милый Рик, - ответил опекун.
   - Ада, любимая!
   Ричард силился приподняться. Аллен приподнял его, так чтобы Ада смогла обнять его, как ему этого хотелось.
   - Я много огорчал тебя, родная моя. Я пересек твой путь, словно какая-то бедная заблудшая тень; я взял тебя замуж и принес тебе только бедность и горе; я промотал твое состояние. Ты простишь мне все это, моя Ада, прежде чем я начну новую жизнь?
   Улыбка озарила его лицо, когда Ада нагнулась и поцеловала его. Он медленно склонил голову ей на грудь, крепче обвил руками ее шею и с прощальным вздохом начал новую жизнь... Не в нашем мире, о нет, не в нашем! В том мире, где исправляют ошибки нашего.
   Поздно вечером, когда дневной шум утих, бедная помешанная мисс Флайт пришла ко мне вся в слезах и сказала, что выпустила на волю своих птичек.
   ГЛАВА LXVI
   В Линкольншире
   Тихо стало в Чесни-Уолде с тех пор, как жизнь там течет по-новому, с тех пор, как смолкли сплетни об одной главе из истории рода Дедлоков. Ходит слух, будто сэр Лестер деньгами замкнул уста тем, что могли бы говорить; но это слух недостоверный, он передается шепотом, ползет еле-еле, а если и вспыхивает в нем искра жизни, то она скоро угасает. Известно, что красавица леди Дедлок покоится теперь в родовом мавзолее под темной сенью деревьев, в парке, где по ночам гулко кричат совы; но откуда ее привезли домой, чтобы положить в этом уединенном месте, и отчего она умерла - все это тайна. Некоторые ее прежние приятельницы, главным образом из числа прелестниц с персиковыми шечками и костлявыми шейками, обмолвились как-то раз, зловеще играя огромными веерами - подобно прелестницам, вынужденным флиртовать с неумолимой смертью после того, как растеряли всех прочих своих вздыхателей, - обмолвились как-то раз, когда весь "большой свет" был в сборе, что они удивляются, почему останки Дедлоков, погребенных в мавзолее, не возмущены ее кощунственным присутствием. Но покойные Дедлоки относятся к нему совершенно невозмутимо и никогда не протестуют.