Сэмпл не на шутку перепугалась. Ощущение было такое, что позвоночник сейчас переломится пополам, а мозги вскипят и потекут из ушей. Она уже не различала, где наслаждение, а где боль. А затем она вдруг оказалась в каком-то совсем другом месте, с другим человеком – она не сумела его разглядеть как следует, но это определённо был человек. Молодой парень с тёмными волосами до плеч. Его лицо расплывалось словно в ускользающем сне. И они были вместе и любили друг друга с неистовой страстью, и сила перетекала из тела в тело, хотя ни он, ни она не знали, почему так.
   Джим оказался в объятиях Царицы Нила, её чёрные кудри обрушились на него мягкой лавиной; она заглянула ему в глаза и как будто вцепилась в него взглядом. Она прижалась к нему всем телом, она держала его крепко-крепко, как будто знала, что они встретились в зыбком и мимолётном пространстве, которое могло появиться лишь в результате случайного отклонения космического потока. Он знал, что уже через долю секунды она исчезнет. Она прильнула губами к его губам: здравствуй и прощай. А потом Джим начал падать. Множественные оргазмы рвали его тело на части. Никогда и жизни он не испытывал ничего подобного. И он падал. Все падал и падал куда-то вниз.
   Сэмпл кричала. Множественные оргазмы рвали её тело на части. И она кричала. Кричала, кричала.

ГЛАВА 4.
В принципе, люди съедобны – хотя тут все сложно.

   Джим упал в грязную склизкую воду. Он даже успел разглядеть улетающий НЛО – густое скопление цветных огней в сером небе. Вот он мелькнул зигзагом, следуя какому-то странному нелогичному курсу, и растворился в хмурых облаках. В точности как в рассказах якобы очевидцев или на смазанных любительских видеозаписях. На миг его охватила злость. Выходит, использовали и выбросили за ненадобностью. Словно какую-то бабу, снятую на ночь. Он даже не потянул на межгалактическую проститутку, в смысле, что шлюхам хоть платят, а его просто трахнули в задницу, и единственное, что он с этого поимел, – жгучую боль в заднем проходе и мерзопакостное ощущение, что его наебали. Насколько он понял, его выбросили по спускному жёлобу из люка в нижней части тарелки, словно мешок с мусором, – даже не попрощавшись, даже не предложив метафорических денег на метафорическое такси.
   Он погружался в липкую тину. Болотная вода уже затекла в рот, нос и уши. Сейчас было не время для негодующих обличений – сейчас надо было спасаться. Джим опустился на дно. По крайней мере на плотный слой ила. Он оттолкнулся и отчаянно забарахтался, пытаясь выплыть на поверхность. Злость вспыхнула с новой силой. Эти мудацкие пришельцы не только выкинули его из тарелки, как мусор, – его падение помешало осуществиться какому-то волшебству. Джим не помнил, что это было. Он помнил только, что это было по-настоящему важно, и вот теперь этого нет. Как будто чудесный воздушный торт вынесли остудить на крыльцо, и тут пошёл дождь, даже не просто дождь, а кошмарный ливень, и все – торт безнадёжно испорчен, а рецепт уже не восстановишь. Среди обрывочных воспоминаний одно было самым настойчивым – Клеопатра с роскошными волосами, но её образ уже ускользал. Словно занавес опустился в его сознании, отделив сновидение от яви.
   Джим задыхался и отчаянно молотил руками, весь облепленный склизкой тиной. Он даже не сразу сообразил, что болото, где он тонул, было на самом деле ему по грудь. И вдруг откуда-то сбоку раздался голос:
   – Давай ко мне, парень. Тут у меня пара ярдов сухой земли. Не знаю, чем тебе это поможет, но выбирайся сюда.
   Голос был в точности как у лягушек из мультиков. С сильным британским акцентом, причём явно кокни, и с характерным упором на гласные, типа как у Мика Джагера, но не когда он поёт, а когда говорит. Голос лягушки, если это и вправду была лягушка, вполне заслуживал доверия. Впрочем, других предложений всё равно не поступало, так что Джим пошёл в направлении голоса, с трудом продираясь сквозь плотную тину.
   – Скажи ещё что-нибудь. Ты там где?
   – Тебя, стало быть, из тарелки летающей выкинули? Получили, что надо, – и пошёл, милый, вон? Прямо в болото? Эти пришельцы, скажу я тебе, те ещё мудаки.
   Джим брёл по пояс в воде, пробираясь сквозь заросли камыша. Было почти совсем ничего не видно. Над болотом клубился густой туман. Похоже, лягушка-кокни вела его в правильном направлении. Главное, чтобы она не умолкала.
   – А что, часто у вас тут выбрасывают людей из летающих тарелок?
   – Да постоянно. – Теперь лягушачий голос звучал пресыщено и устало, мол, задолбали уже, бросают чего ни попадя.
   – Постоянно?!
   – Ну, может быть, и не каждый лень, но достаточно часто. Уже давно было замечено, что у пришельцев какая-то особая тяга к юрскому периоду. Может, это как-то связано с астероидом Немезида.
   Джим окончательно растерялся:
   – К юрскому периоду?
   – Ну да.
   – Ты хочешь сказать, мы сейчас в юрском периоде?
   Лягушка кашлянула. Может быть, чтобы прочистить горло.
   – Или в его реконструкции, максимально приближённой к оригиналу.
   Джим резко замер на месте. Ни хрена себе.
   – Что, удивился? Все сперва удивляются. В смысле – кто выпал из НЛО.
   – То есть мы в юрском периоде?
   – В юрском периоде.
   – Быть не может. Не верю.
   – Боюсь, что поверить придётся, сынок. Тем более что тут от тебя ничего не зависит. Всё, что ты можешь по этому поводу сделать со своей стороны, – попытаться не дать себя съесть. Что, кстати, очень непросто в здешней пищевой цепочке. Хотя я тебя понимаю. На твоём месте я бы тоже, наверное, расстроился. Ну ещё бы: в один миг опуститься от Царя Природы до ходячей закуски.
   Словно в подтверждение его слов, туман расступился, и вдали показалось что-то большое и страшное. Больше пятидесяти футов ростом, с длинной змеиной шеей и таким же хвостом, с туловищем размером с небольшой холм и сморщенной, в корке засохшей грязи, зелёно-коричневой шкурой, похожей по расцветке на армейский камуфляж. Зверюга мирно щипала листья с верхушки средних размеров деревца; малейшее её движение поднимало волну на болоте, так что Джима едва не сбивало с ног. Джим Моррисон застыл, потрясённо разглядывая своего первого живого динозавра. Он вдруг пожалел о своём неосторожном решении назваться Королём-Ящером. В плане монаршего величия эта зверюга давала ему сто очков вперёд. Джим не был уверен, кто это – бронтозавр или диплодок. Он их всегда путал. Лягушачий голос услужливо подсказал:
   – Да ты не бойся, приятель. Она травоядная.
   – А то я не знал, – буркнул Джим, которому было стыдно признаться, что испугался до полусмерти.
   – Знал, конечно.
   В это мгновение зверюга вытянула свою бесконечную шею, запрокинула к небесам крошечную головку и издала громкий, но странно мелодичный вой, что-то среднее между песней горбатых китов и протяжным гудком туманного горна. В ответ раздался точно такой же вой – откуда-то из болот.
   – Они любят петь по вечерам.
   Хотя Джим не сомневался, что лягушачий голос – равно как и археологи из его времени – были правы в своём предположении, что эти динозавры вполне безобидны, он всё же дождался, пока зверюга не закончит свои песнопения, и только тогда решился сдвинуться с места. Рассуждал он примерно так: разъярённый бык тоже формально травоядный и безобидный, но никто в здравом уме не станет махать красной тряпкой у него перед носом, а он, Джим, понятия не имел, может ли сыграть роль красной тряпки в случае с диплодоком.
   – Она всё же заставила тебя понервничать, да?
   – Всё, что больше меня по размерам в несколько тысяч раз, заставляет меня сильно нервничать.
   Впереди показался участок твёрдой земли, поросший жёсткой травой и какими-то чахлыми деревцами вроде плакучих ив. Он возвышался над уровнем воды на какие-то пару дюймов, но туман здесь был всё-таки не такой густой, и Джим разглядел вдалеке струйку дыма – надо думать, из действующего вулкана. Похоже, это и вправду юрский период. Доисторические времена. Джим огляделся в поисках говорящей лягушки – или, может быть, не лягушки, – но не нашёл ничего, что могло бы сойти за живое существо, наделённое речью.
   – Ты где, дружище?
   – Я здесь.
   Голос исходил от растения, что торчало наподобие тройного столба между двумя ивами. Джим никогда в жизни не видел такого растения. Три зелёных ствола, похожие на вытянутые в длину тыквы-переростки с отрезанными верхушками, выхолили из чашечки мясистых зелёных и жёлтых листьев, а из «горлышка» каждой тыквы тянулись длинные и тонкие не то щупальца, не то ли побеги – вроде зелёных хлыстов. Джим, однако, не разглядел никакой лягушки – или, может быть, не лягушки. В общем, там не было никого, кто мог бы с ним разговаривать.
   – А чего не покажешься?
   – Так ты же прямо на меня смотришь. Не знаю, что мне ещё сделать, чтоб ты меня увидел.
   Джим заметил, что всякий раз, когда голос с ним заговаривал, нижние листья растения тёрлись о землю синхронно со словами. Он недоверчиво покачал головой:
   – Так ты растение?!
   – А почему бы и нет?
   Вполне резонный вопрос. Джим только плечами пожал:
   – А действительно, почему? Просто раньше я никогда не встречал говорящих растений. И голос у тебя как у лягушки.
   – Это чтобы лягушки меня не боялись. А то как же я буду их есть, если они ко мне не подойдут?
   – Ты ешь лягушек?
   – А ты никогда не встречал плотоядных растений?
   – Ну, когда я был маленьким, у меня была венерина мухоловка, но…
   – Мухоловки – это так, мелочь.
   – То есть ты хищное, плотоядное растение?
   – А у тебя с этим проблемы? Ты вегетарианец, что ли? Как ты, наверное, понимаешь, с моей, сугубо растительной точки зрения, вегетарианство – это совсем уже никуда не годится.
   Джим отступил на пару шагов.
   – Я не вегетарианец.
   – Рад это слышать.
   Джим отступил ещё на шаг.
   – А откуда я знаю, что ты не собираешься меня съесть?
   Одно из щупалец-побегов возмущённо качнулось – мол, очень обидные ваши слова.
   – Ты правда считаешь, что я стану есть существо, с которым мы так душевно поговорили?
   – Но ты же с лягушками разговариваешь, прежде чем ты их съешь. Ты мне сам только что это сказал.
   – Да, но ты – не лягушка.
   – Не лягушка.
   – Ну, так подойди поближе и расскажи о своих приключениях с пришельцами.
   Джим, однако, не сдвинулся с места:
   – Я пока здесь постою.
   Щупальце напряглось, будто его глубоко оскорбили.
   – Ты мне не доверяешь?
   Джим расправил плечи, выпрямился в полный рост и произнёс холодным, педантичным тоном:
   – Большинство плотоядных растений, о которых я слышал, приманивают своих жертв, так чтобы до них дотянуться, либо приятным запахом, либо ярким красивым цветом, либо сладким нектаром.
   – И ты думаешь, я коварно приманиваю тебя остроумной приятной беседой?
   Джим кивнул:
   – Я не исключаю такой возможности. В том смысле, что ты же не станешь меня винить за проявление излишней, с твоей точки зрения, осторожности, верно? Я, может быть, и не лягушка, но я такой же съедобный. Тем более что я явно сытнее лягушки, потому что крупнее. Меня тебе на неделю хватит. В смысле – чтобы переварить.
   Голос растения звучал обиженно:
   – То есть, по-твоему, выходит, что я ничем не отличаюсь от тираннозавра рекса?
   – Можешь не сомневаться, если бы я увидел тираннозавра рекса, я бы бежал без оглядки, не задумываясь, что он обо мне подумает.
   Щупальце изогнулось дугой. Джим мог бы поклясться, что растение надуло губки. Удивительно даже, как такой рудиментарный отросток может передавать такую обширную гамму чувств.
   – Скажу тебе честно, приятель, твои подозрения очень меня огорчают. Особенно после того, как я помог тебе выбраться из болота на твёрдую землю.
   Это сработало. Джиму стало стыдно. Типа, обидел хорошего человека. В смысле – растение. Он уже почти решился подойти ближе – в знак доверия, – но тут у него за спиной раздался другой голос:
   – Не верь ни единому его слову. Этот сорняк-переросток – тот ещё обманщик. А уж артист каких поискать. Он меня тоже пытается охмурить, уже не первый год.
   Джим оглянулся и увидел небольшого зверька, размером с енота, сидевшего на задних лапах на кочке жёсткой травы. Зверюшка была непонятная – нечто среднее между хомяком, луговой собачкой и пузатеньким поросёнком.
   – Ты правда считаешь, что он собирается меня съесть? – спросил Джим.
   Зверюшка кивнула:
   – Дай ему только возможность. Сожрёт – не подавится. Он пытается тебя обмануть своим фальшивым британским акцентом. Он хочет, чтобы его все жалели, но на самом деле он такой же, как все, кто здесь есть, – кроме динозавров. Ещё один мёртвый придурок, на шаг впереди от плохой реинкарнации. Я в том смысле, возьмём, для примера, меня. У моего вида даже названия нет. От нас даже окаменелостей не осталось. Вернее, ни один хрен не удосужился их отрыть.
   Джим убрал волосы с глаз и почесал шею. Ил начал уже застывать, и все ужасно чесалось.
   – Прошу прошения.
   Зверюшка изобразила унылое смирение.
   – Да ладно. Я хотел стать гигантским ленивцем, но промахнулся на парочку миллионов лет и получился их далёким предком. Иногда я задумываюсь, может быть, дать им себя сожрать и начать все по новой, но потом думаю: да ебись все конём, я лучше дождусь астероида, который их всех уничтожит. Пусть себе благополучно вымрут. На самом деле охота на это посмотреть.
   – Динозавры?
   – А кто же ещё?
   Тут плотоядное растение решило вмешаться:
   – Я уверен, у вас, у млекопитающих, есть о чём поговорить, и всё же…
   Странный маленький зверёк сурово взглянул на растение:
   – Ты уже сделал свою попытку, теперь заткнись. – Он опять повернулся к Джиму. – Я предлагаю тебе сходить до большого дома.
   – До большого дома?
   – До большого и старого дома на болотах, в окружении деревьев и бородатого мха. Ходят слухи, что там какое-то время жил Элвис.
   – Так тут живут люди?
   – Конечно, живут.
   – Какие люди?
   – Ну, такие… со странностями. Из тех, что обычно живут в старых полуразрушенных особняках с привидениями, на болоте в юрском периоде.
   Джим не был уверен, что его привлекает подобное описание. Но с другой стороны, первое впечатление часто бывает обманчивым. Например, маленький городок Дока Холлидея выглядел очень даже привлекательным и сулил многие радости, пока не явились эти вудушные божества и Док его не прогнал. Может быть, этот малопривлекательный дом на болоте на деле окажется очень приятственным местом. Пока Джим раздумывал, что ему делать, плотоядное растение снова подало голос:
   – Слушай, все это очень мило, но…
   – Заткнись, блядь, кому говорю, – рявкнул маленький зверёк. – Ты знаешь прекрасно, что ни его, ни меня не получишь. Щупальца коротки. Так что умолкни. – Зверёк посмотрел на Джима. – Конечно, если ты сам не хочешь, чтобы тебя сожрали… ну, чтобы вернуться в Большую Двойную Спираль и начать всё сначала. Но я бы тебе не советовал. Жертву такого размера, как ты, эта хрень будет день переваривать, если не больше. Будешь ты в сознании или нет – это уже другой вопрос. Я, конечно, не знаю по опыту, но…
   Джим быстро его перебил:
   – Мы уже обсуждали вопрос переваривания пиши.
   Зверёк поглядел на растение:
   – Значит, я всё-таки прав.
   Растение возмущённо зашелестело листьями и убрало щупальца в горлышки тыкв.
   – Похоже, больше оно выступать не будет, – сказал зверёк.
   Джим всё же решился. Почему бы и не сходить к этому дому? Всяко лучше, чем топтаться в непосредственной близости от плотоядных растений. Если учесть, как ему последнее время «везёт», Джим не возлагал особых надежд на этот дом на болоте, но, может, оттуда ему будет проще выбраться в какое-нибудь более цивилизованное место? Ему надо было о многом подумать – о таинственной темноволосой женщине, например, – и попробовать всё-таки восстановить провалы в памяти. Он почти ничего не помнил, но почему-то был твёрдо уверен, что эта женщина – не просто случайная эротическая галлюцинация.
   – Ну и как мне найти этот дом? Есть какая-нибудь дорога? И предпочтительно не по пояс в грязной воде.
   – Я тебя провожу, если хочешь.
   – Правда?
   – Ну да. Тут, если будешь сидеть на месте, тебя точно сожрут.
* * *
   Прошло уже больше недели – если в посмертной вечности вообще есть смысл измерять время, – а Сэмпл так и не вышла на связь. Эйми была недовольна, и это ещё мягко сказано. С одной стороны, она и вправду тревожилась за сестру – боялась, как бы с Сэмпл чего не случилось. Хотя Сэмпл всегда отличалась непомерной бравадой и большим самомнением, в частности, относительно своей красоты и гениальности, она никогда не умела предвидеть последствия своих безрассудных поступков. Она всегда действовала под влиянием спонтанных порывов, а её неискоренимая привычка сперва сигануть, а потом уже посмотреть куда – как это было в случае с Некрополисом, – нередко ввергала в крупные неприятности и при жизни, и после смерти.
   Как всегда, когда Эйми припоминала все малоприятные истории, произошедшие из-за импульсивности Сэмпл, её страх за сестру обернулся злостью, и она принялась убеждать себя, что ничего с Сэмпл не случилось. Просто пустилась в очередное безумное приключение, к собственному удовольствию, – и думать забыла про Эйми и её поручение. Впрочем, в переживаниях Эйми за Сэмпл всегда присутствовал элемент своекорыстия. Хотя сестры ни разу этого не обсуждали, обеих очень тревожил вопрос, что будет, если по каким-то причинам одна из них выпадет из текущей фазы загробной жизни и вернётся в Большую Двойную Спираль или если с ней вдруг случится что-то ужасное… что будет с той, кто останется? Каждый раз, когда Эйми задумывалась об этом – а после разделения с Сэмпл она задумывалась об этом достаточно часто, – ей вспоминались истории про сиамских близнецов. Когда один из них умирал, второй терял волю к жизни.
   Для мрачного настроения Эйми была и другая причина. В отсутствие Сэмпл Эйми лишилась источника возбуждения – резонанса от безумных, а иногда и жестоких выходок сестры; от них у Эйми щекотало нервы, они помогали ей удовлетворить свои собственные латентные склонности. Она не призналась бы в этом даже себе, но давно начала находить удовольствие в этих компенсаторных ощущениях, и ей очень их не хватало.
   Но молчание Сэмпл было всего лишь одной из многих проблем, навалившихся на Эйми. Всякие странности стали твориться на её Небесах. Было сложно сказать, с чем это связано: с отсутствием Сэмпл или с чем-то другим. Странности начались вскоре после отбытия Сэмпл в Некрополис, но Эйми не видела тут никакой логической связи. Впрочем, здесь, в мире загробном, были свои логические законы. Разумеется, странные вещи происходили на Небесах и раньше, но тогда Эйми могла обвинять в этом Сэмпл с её злобными шуточками. А теперь, когда Сэмпл поблизости не было и Эйми некого стало винить, у неё не осталось никаких более-менее разумных объяснений этим странным и неестественным событиям. Сперва, когда дело касалось только необъяснимых свечений на небе и непонятно откуда взявшихся лягушек, Эйми решила, что Сэмпл пытается довести её на расстоянии. Но дальше – больше. В озере поселились морские чудовища, Небеса пережили нашествие мультяшных крыс в шесть дюймов ростом – крысы были одеты в шорты, ходили на задних лапах и сжирали все на своём пути, что не было заперто в сундуки и буфеты. На этом этапе Эйми пришлось отказаться от своей теории «дистанционного издевательства». Сэмпл тут ни при чём. Морские чудовища и мультяшные крысы – не её стиль.
   В один особенно нервный день над горами величественно поднялся НЛО. Пожалуй, это была самая эффектная из всех странностей, имеющихся «на сегодняшний день». Хотя летающая тарелка в общем-то ничего и не сделала, только спустилась и пару минут повисела над озером, Эйми всё равно стало страшно. Она собиралась расширить и усовершенствовать Небеса, а тут получается, что она даже не в состоянии контролировать своё пространство. Тарелка и вправду была похожа на перевёрнутое блюдце тёмно-синего цвета с металлическим отливом, с башенкой наверху и тремя круглыми выпуклостями внизу. Эйми смотрела на эту штуку, и её переполняло горькое чувство собственной несостоятельности. Предчувствие грядущего провала. Словно для того, чтобы Эйми стало ещё поганей, одна из белолицых обезьян с Голгофы неожиданно появилась на террасе – вообще-то туда обезьян не пускали, – запрыгнула на каменную балюстраду и принялась делать какие-то странные знаки руками, словно подавая сигналы НЛО. Эйми вдруг охватило странное ощущение, как будто всю её посмертную нервную систему погрузили в тёплую воду. Ощущение быстро прошло, но неприятный осадок остался.
   В первый раз за всю жизнь после смерти Эйми была столь близка к отчаянию. Она всхлипнула и прошептала, тихо-тихо, так чтобы её не услышала даже белолицая обезьяна:
   – Сэмпл, пожалуйста, позвони домой.
* * *
   – Сэмпл, выходи из бассейна.
   Но Сэмпл совсем не хотелось выходить. Она устроилась так, чтобы её разбитое тело оказалось как раз в струе пузырьков из искусственного водоворота, и не собиралась сдвинуться с места, пока не пройдёт это кошмарное ощущение – не только внешнее, но и внутреннее, – что по ней прошлось стадо диких слонов. Ей не хотелось ни с кем разговаривать. В этой тёплой воде с ароматом роз ей почти удалось собрать воедино редкие фрагменты той исключительной сексуальной галлюцинации, которую она испытала в свой первый раз с Анубисом, и вспомнить безликого мужчину, вдруг оказавшегося на месте Анубиса.
   – Слушай, оставь меня в покое.
   Зиппора поджала губы. Она явно не собиралась оставлять Сэмпл в покое.
   – Я серьёзно тебе говорю. У нас два часа до выхода.
   – Ему мало, что он меня выеб, так что я ходить не могу? Не хочу я смотреть на его идиотскую бомбу.
   Сэмпл надеялась, что сераль Анубиса будет местом блаженной лени и сонной неги – такая оранжерея для праздных женщин, у которых масса свободного времени и на уме только секс. Она представляла себе роскошные апартаменты, где жены и наложницы в тонких шелках и золоте возлежат на мягких подушках у хрустальных фонтанов с ароматизированной водой, среди мраморных колонн, едят конфеты и сладости, смотрят телевизор, ведут язвительные беседы и красят ногти. В реальности всё обстояло несколько по-другому. Фонтаны и мраморные колонны присутствовали, равно как и шёлковые и парчовые подушки и многочисленные треугольные телевизоры. Конфеты и сладости подавали на серебряных блюдах. В общем, вкусы Анубиса не отличались оригинальностью. Везде были кошки: спали, играли, вылизывались или просто сидели на спинках диванов и глядели куда-то в пространство. Похоже, кошек здесь боготворили, как и в Древнем Египте. То есть всё было именно так, как себе и представляла Сэмпл. За одним небольшим исключением: женщины в серале вовсе не производили впечатления разнеженных дев для утех. Это были жестокие хищницы, по-другому не скажешь. Сэмпл почти сразу же поняла, что здесь полным ходом идут политические интриги: от тщательно спланированных операций по очернению доброго имени до профессионально поставленного шпионажа и даже убийства соперниц посредством яда.
   Анубис правил исходя исключительно из своих противоречивых капризов, вся его власть строилась на посторонних влияниях, подкупах и коррупции. Хотя предполагалось, что жены и наложницы не должны иметь вообще никаких контактов с внешним миром, просители из всех каст и классов так или иначе находили пути к женщинам бога-царя в надежде, что те сумеют как-то повлиять на своего повелителя и господина.
   Наибольшим влиянием и властью в этом замкнутом женском мирке пользовалась Зиппора, старшая наложница божественного господина, которая в данный момент выговаривала Сэмпл за то, что та слишком долго нежилась в бассейне.
   – Твоё присутствие обязательно. Это не обсуждается. Если кто-то туда не пойдёт, у него должна быть очень уважительная причина.
   – У меня как раз уважительная причина. Этот уебок меня искалечил.
   На лицах женщин, слышавших это последнее замечание, отразилось не только преувеличенное потрясение, но и скрытое удовольствие. Ну ещё бы! Вероятная соперница сама роет себе могилу. Все обитательницы гарема действовали исходя из того, что каждое их слово будет услышано, зафиксировано и передано Анубису, а последнее замечание Сэмпл вполне могло стоить ей головы. Назвать бога-царя уебком – это прямой путь в подземную темницу: «забытое место» в сыром подвале, где вместо камер – тесные ямы с решёткой сверху, причём в этих ямах невозможно ни лечь, ни встать в полный рост. Заключённых в подземной темнице часто оставляют без воды и еды, и даже без света, так что в конце концов они сходят с ума, их тела сводит постоянной судорогой, и они умирают, во всяком случае, приближаются к состоянию умирания.
   Как текущей фаворитке Анубиса Сэмпл делались некоторые послабления относительно её поведения, но всё могло измениться в любую секунду. Сэмпл уже начала понимать, что отношение Анубиса к женщинам мало чем отличалось от его вкусов в еде. Бог-царь может прикалываться по какому-то деликатесу, целыми днями только его и жевать, но потом ему надоест, и он либо решит попробовать что-то новенькое, либо вернётся к старым, испытанным блюдам. Сэмпл знала, что хотя ей и сходят с рук оскорбления в адрес божественного господина, очень скоро вся эта малина закончится.