Со своей стороны, малютка выказывала ему кроткую и холодную признательность – в общении с ним, как и с нами, она оставалась непроницаемой. Я здесь имею в виду все время ее пребывания у нас: мадемуазель Сапфир и в три года, и в десять лет, и в четырнадцать была для нас загадкой.
   При этом она вовсе не таилась и не дичилась: везде и всюду она была радостью нашего с Амандиной очага; но коль скоро вознамерился я описать все как есть, то назову вещи своими именами: в девочке было нечто такое, о чем она, быть может, сама не ведала – мы же, как ни бились, разгадать ее тайну не смогли.
   В первые годы это проявлялось в дрожи, о которой я уже упоминал, и в крике, всегда одном и том же: «Мама, мама, мама!» Но позднее, поскольку вечный этот зов вызывал вопросы, а отвечать она не хотела (или просто не могла), появилась у нее другая манера, и во время приступов, кончавшихся, как правило, слезами, взывала она теперь только к Богу.
   В первый раз имя мадемуазель Сапфир в качестве главной танцовщицы на канате, сменившей прославленную мадам Саки, было напечатано на афишах в Нанте, большом и красивом городе, расположенном на берегу реки, в департаменте Нижней Луары..
   Мадемуазель Фрелюш едва не лопнула от злости, но остальная часть труппы отнеслась к нашей затее с одобрением, ибо за полгода наша малютка Сапфир добилась таких успехов, что вполне имела право показаться на публике и снискать ее расположение даже в столице.
   Ей было шесть лет, она была очень высокой для своего возраста и отличалась изумительной стройностью. Мы с Амандиной нарядили ее в костюм лазурного цвета, в полном соответствии с именем. Когда она вспорхнула на канат, похожая на небесное облачко, публика загудела: и это был не рокот изумленного восхищения, а вздох любви.
   Я имею право так говорить, ибо видел это повсюду. Будь то на востоке или на западе, на севере или на юге Франции, везде зрители проникались к ней нежностью: смотрели на нее любовным взором и аплодировали ласково, расплываясь в улыбке трепетного волнения.
   Ее полюбили еще девочкой – но чувство это еще более выросло и расцвело, когда она превратилась в барышню.
   Возвращаясь к ее дебюту, скажу, что мы собрали полный зал, ибо афиши были расклеены за три дня до представления, что было нам позволено господином мэром. С именами шутить не стоит; разумеется, имя само по себе не дает гарантию успеха, но много ему способствует, и, можете мне поверить, прозвище мадемуазель Сапфир, явившееся на свет благодаря мне и мадам Канаде, свою роль сыграло. Оно было напечатано голубыми буквами в блестках, напоминавших крохотные алмазы, занимало середину афиши и, казалось, источало свет само по себе. Весь Нант видел его, весь Нант говорил о нем, весь Нант задавался вопросом: кто такая эта мадемуазель Сапфир? Пошли смотреть!
   И весь Нант, чтобы узнать это, заявился к нам, так что многим не хватило билетов.
   Конкуренты наши на ярмарке локти кусали – бесились так, что жалко их становилось.
   Она исполнила свой танец, словно херувим, бесстрашно и уверенно. Публика для нее ничего не значила, ведь она привыкла к зрителям с младенчества, когда выступала в ясельках и колыбели; впрочем, она потом часто нам говорила, что никого не видит во время представления.
   Аплодисменты убаюкивали ее или приводили в легкое волнение, наподобие музыки – но никогда не опьяняли.
   Она танцевала в том стиле, что знатоки именуют классическим – с чарующими строгостью и чистотой движениями. Амандина говорила, смеясь и одновременно смахивая слезу: «Если в раю танцуют на канате, это должно выглядеть именно так».
   Это было торжественное событие, и мне досадно, что точной его даты я назвать не могу – однако, учитывая местоположение, оно, судя по всему, произошло в конце мая 1858 года.
   В балагане нашем царило всеобщее ликование. Даже мадемуазель Фрелюш, забыв о своем уязвленном самолюбии, радовалась триумфу ученицы; Симилор же, надувая щеки, говорил: «Здорово куколка выкаблучивает!»
   Он всегда изъяснялся при помощи арго, заимствуя выражения у проходимцев, с которыми якшался в городе.
   За кулисами я увидел Саладена – у него горели глаза; я обратил на это внимание моей Амандины, и мы оба решили удвоить бдительность, присматривая за молокососом, почти превратившимся в мужчину.
   – Впрочем, – добавила мадам Канада под влиянием радостной минуты, – этот паршивец имеет право восхищаться, как и все остальные.
   Когда мадемуазель Сапфир исполнила последний танец без шеста, она спрыгнула на пол под градом цветов. Конечно, мы с мадам Канадой выложили около тридцати су, дабы пять-шесть друзей могли поощрить малютку при помощи букетов от администрации – но многие зрители специально вышли, чтобы купить розы и лилии. Те, у кого цветов не оказалось, кричали, что завтра же их раздобудут. Без всякого преувеличения могу сказать, что жители города Нанта, присутствовавшие на представлении Французского Гидравлического театра, коим я отныне официально руковожу совокупно с мадам Канадой, проявили энтузиазм на грани безумия.
   Когда она закончила свое выступление, почти все разошлись – только около тридцати лопухов задержалось, чтобы посмотреть, как господин Саладен будет глотать шпаги. Быть может, я ошибаюсь, но мне кажется, что шпагоглотательство – номер, несомненно, весьма интересный – в нашей отчизне перестает пользоваться успехом. Все меняется в этом мире. Бывали времена, когда лучшие люди города сбегались на подобное выступление – даже если речь шла об артисте куда меньших достоинств, нежели Саладен, который, при всех пороках сердца своего и ума, ремесло знает превосходно.
   Мадемуазель Сапфир проследовала в нашу комнату под овацию всех актеров труппы, выстроившихся двумя рядами. Ей аплодировали Колонь, Поке и даже Симилор, но она ничуть не возгордилась; когда же мадам Канада, заливаясь счастливыми слезами, хотела прижать ее к груди, она вдруг отпрянула, начала дрожать и мы угадали на губах у нее те слова, которые она больше не произносила: «Мама, мама, мама…»
   Через секунду малютка бросилась к своей приемной матери и принялась ласкаться к ней.
   – Старик, – сказал мне Симилор, всегда готовый воспользоваться случаем, дабы удовлетворить потребности своего распутного существования, – я получаю смехотворную сумму в семьдесят пять сантимов за актрису несравненного таланта. Поскольку сын мой Саладен достигнет совершеннолетия лишь через восемь месяцев, а пока по-прежнему пребывает под моей опекой, я требую переоценки. Изящество и грация мадемуазель Сапфир стоят никак не меньше полутора франков в день, и вы будете их платить.
   Мадам Канада хотела отказать ему, но я, желая сохранить в труппе спокойствие, уступил этому новому домогательству моего бывшего друга.
   – Пусть подавится, – сказал я спутнице жизни. – Саладен, хоть и помимо воли, но возместил затраты мои на него. Не забывай, что именно ему обязаны мы появлением мадемуазель Сапфир, а мадемуазель Сапфир – это курочка, несущая золотые яйца, и благодаря ей мы обретем в старости достаток.
   И я ничуть не преувеличил. На следующий день не было уже никаких афиш, зато перед галереей, где работали зазывалы, красовалось небольшое объявление о том, что во время номера мадемуазель Сапфир цена за место будет удвоена. Сотоварищи наши по ярмарке, заходившие взглянуть на это извещение, единодушно нас осудили; тем не менее, с первого же раза многим не хватило билетов, а до захода солнца я внес в реестр выручку – 150 франков чистыми.
   Это были Перу и Эльдорадо, вместе взятые, немыслимая прежде мечта – подобного никто и никогда не видел!
   Мы оставались в Нанте десять дней, а могли бы задержаться и на сто лет, если бы ярмарки могли столько продолжаться – выручка не упала бы ни на один сантим.
   Но какое значение имел теперь для нас тот или иной город? Пока был с нами наш талисман, успех был обеспечен везде – менялось лишь место нашего пребывания.
   Все французские города – Бордо, Марсель, Тулуза, Руан, Лилль, Лион, Страссбург и прочие – заполнили наши сундуки знаками своего восхищения; овацию вызывало одно только наше появление; слава нашей звезды летела отныне впереди нас, и некоторые муниципальные советы незначительных населенных пунктов пытались заманить нас к себе, делая неслыханные предложения, от коих мы, защищая свой интерес, принуждены были отказаться.
   В 1859 году, в августе месяце, Французский Гидравлический театр был разобран на дрова. Вместо него на ярмарке в Сен-Севере близ Руана был торжественно открыт ТЕАТР МАДЕМУАЗЕЛЬ САПФИР с простой, но выразительной надписью на фронтоне: Танцы и полеты, изящество и совершенство!
   Это было величественное сооружение, хотя и переносное путем разборки на составные части. Чуть уступая размерами заведению господ Кошри и Лароша, оно превосходило последнее своей элегантностью. Обширный и удобный зал был оборудован с целью потрафить публике, поскольку имелось тут много мест первого класса, второго – для людей попроще и военных – гораздо меньше, а третьего не было вовсе, ибо простонародье только мешает спектаклю, предназначенному увеселять высшее общество.
   Мы подошли к делу основательно – места первого класса стоили у нас пятьдесят сантимов. Любой поймет, какой сбор могли мы получить при подобных ценах!
   Читатель, быть может, удивится, не увидев Парижа в числе городов, воздавших должное таланту мадемуазель Сапфир. Я бы не притронулся к перу, если бы не решился проявить искренность во всем, а потому признаюсь – Парижу не довелось познакомиться с мадемуазель Сапфир. Та же мысль, не скрою, преступная, что побудила нас с мадам Канадой сменить первое имя Сериз на другое, заставляла нас, как бы даже помимо воли, всячески уклоняться от визита в столицу, где над нами витала бы постоянная угроза лишиться нашего обожаемого сокровища.
   Но пусть меня поймут правильно. Я вовсе не имел в виду значительную прибыль, которую приносила нам приемная дочь, ибо слово сокровище относится исключительно к сфере сердечной. Я уважительно отношусь к деньгам, мадам Канада также, но в выборе между деньгами, всеми деньгами мира, и нашей обожаемой девочкой она, равно как и я, не поколебалась бы ни на секунду. Оба мы готовы дать в этом самую торжественную клятву.
   Труд сей является доказательством, что воззрения наши изменились. Мы выражаем раскаяние в прошлых поступках, а в будущем намереваемся вести себя иначе.
   Мы не постоим за тратами, чтобы отыскать родителей нашей малютки. И никто не сумеет нам помешать, ибо, хвала Господу, мы свободны, как ветер, в делах своих. Ибо не подлежит сомнению, что бывший мой друг Симилор и его сын, а мой питомец Саладен, хоть и не входили в число наших компаньонов, но часто подавляли нас высокомерием и наглостью. Симилор, вконец обленившись и отвергая любую работу, досаждал нам требованиями денег и ссылался на воображаемые права свои на нашу малютку. Саладен же, достигнув совершеннолетия, в алчности мог потягаться с отцом.
   Конечно, он был весьма искусным ярмарочным актером, и я вовсе не собираюсь принижать его достоинства – он сумел получить некоторое образование, читая самые разные книги в своей берлоге и готовясь к тому, что называл будущей военной кампанией.
   Уже давно перестал он шляться по кабакам и дурному примеру отца отнюдь не подражал. Напротив, в нем появилась осмотрительность и даже скупость, хотя он был способен поставить на кон все свои сбережения, если речь шла об удачной торговой сделке.
   Не могу не отметить здесь, что этот малый мог бы добиться многого и подняться высоко, если бы находился под благотворным влиянием.
   Поскольку шпагоглотательство с каждым днем теряло успех у публики, он редко выходил на сцену со своим реквизитом; при этом прилагал массу усилий, чтобы изменить внешность, а потому гримировался под индейца или патагонца – мы же пользовались его уловкой, дабы включить в афишу наименования этих диких племен; в балагане все помогали ему хранить тайну, и в городе он старался делать вид, будто не имеет с нами ничего общего.
   Во многих населенных пунктах он выдавал себя за юношу из хорошей семьи, путешествующего с целью обогатить свои познания; сколько мне известно, это не имело каких-либо неприятных последствий, способных нанести ущерб нашему заведению, но я знаю, что ему удалось проникнуть в такие дома, где его и на порог пускать бы не должны; Симилора же он несколько раз представлял своим богатым друзьям в качестве гувернера.
   Свобода, вот она, ваша свобода! Мы с мадам Канадой отнюдь не жандармы, но коли повадился кувшин по воду ходить… остальное вам известно. Мы боялись, что это может плохо кончиться, произошло несколько неприятных сцен; сверх того, мадам Канада питала подозрения и часто говорила мне, что Саладен вынашивает преступную цель посягнуть на невинность мадемуазель Сапфир.
   Молокосос был вполне способен на такое, хотя обычно проявлял галантность по отношению к прекрасному полу. На малютку нашу он оказывал большое воздействие благодаря урокам, которые приносили ей несомненную пользу. Она его не любила, но боялась, и мы заметили, что ему удалось приобрести над ней значительную власть.
   Она сильно выросла и стала уже почти барышней; столько всего знала, что я и перечислить не могу, однако сохранилось в ней и слабоумие, доставившее нам в свое время много тревог. Когда она была маленькой, то почти не разговаривала, все таила в себе и часто отбегала от нас именно тогда, когда мы ждали от нее ласки. Теперь же она бесконечно о чем-то грезила.
   Саладен приносил ей книги, которые она тайком проглатывала. Занявшись розысками, я одну обнаружил – это было сочинение господина Дюкре-Дюмениля «Алексей, или Домишко в лесу». Мы посовещались с мадам Канадой, и было решено заплатить книготорговцу, дабы узнать, нет ли чего опасного в этом романе.
   Между тем, в одно прекрасное утро мадемуазель Сапфир стремглав выскочила из комнаты, где Саладен давал ей урок грамматики. Девочка была в смятении и дрожала той странной дрожью, о которой я уже не раз упоминал; а немые губы ее звали мать – давненько с ней этого не случалось.
   Мы с Амандиной стали расспрашивать ее, вместе и порознь, но она не захотела отвечать; нам давно бы следовало привыкнуть к этому необычному характеру, однако мы все равно очень расстроились.
   Вечером я пригласил Симилора с Саладеном на чашку кофе в нашу комнату. С мадам Канадой все было согласовано, поэтому я, взяв первым слово, сказал:
   – Я был для вас образцовым другом, Амедей, и вот молодой человек, который обязан мне всем, даже тем воздухом, что дышит. И какую же я обрел награду? Вы скверно повели себя по отношению ко мне.
   Оба попытались было возразить, но мадам Канада произнесла:
   – Эшалот слишком кроток, я же нарисую вашу личность в двух словах: вы мерзавцы.
   Я приготовился защищаться, потому что Симилор гонялся за мной со шпагой из реквизита за слова куда более мягкие, но Саладен остановил отца, в бешенстве вскочившего на ноги.
   – Нам собираются сделать какое-то предложение, – холодно промолвил молокосос. – Бери пример с меня и сиди спокойно.
   Затем, обратившись ко мне, добавил:
   – Папаша Эшалот, вы славный малый, и я не сержусь за то, что вы сделали для меня. Папаша Симилор наживался на мне, пока мог, это его право, я зла не держу; что до мадам Канады, она изумительная женщина, а потому выложит нам тысячу франков наличными, и мы откланяемся вплоть до Страшного суда.
   Мы с Амандиной и в самом деле собирались вызвать разрыв отношений, однако заявление молокососа застало нас врасплох. Должен признать, со своей стороны, что никогда он не изъяснялся более изящно, нежели в момент наглого своего бахвальства.
   Впрочем, подруга моя слишком долго тащила на собственном горбу отца с сыном. Одним прыжком вскочив с места, она подбежала к шкафу, вытащила мешок с тысячей монет и с размаха швырнула в физиономию Симилора – если бы попала, могла бы прикончить.
   Но все обошлось для Симилора благополучно, поскольку Саладен поймал добычу на лету.
   – Мамаша Канада, – вскричал юнец, – извещаю вас, что все последующие субсидии будут выплачиваться мне.
   Подруга моя разинула рот, а я с изумлением повторил:
   – Как это, последующие субсидии?
   – Отныне я беру папочку под опеку, – ответил Саладен с лукавой усмешкой, – у вас же, почтенный Эшалот, настолько развито чувство справедливости, что вы не откажете нам в жалкой ренте. Всего сто франков в месяц за то сокровище, что мы вам подарили.
   – Ладно! – сказала мадам Канада, красная как помидор. – А теперь убирайся, иначе я тебе скручу шею, словно цыпленку.
   Саладен взял отца под руку.
   – Пошли, папуля, – промолвил он, – ночевать будешь в моем дворце. Мы вернемся завтра, чтобы расцеловаться с папашей Эшалотом и добрейшей мадам Канадой. К чему ссориться, если можно расстаться по-хорошему?
   Уверен, они нас в глубине души любят, и если нам покажется, что ста франков в месяц маловато, мы честно скажем им об этом.

XVIII
ОКОНЧАНИЕ МЕМУАРОВ ЭШАЛОТА

   Долго не мог я смириться с этой разлукой. В течение долгих лет Симилор был единственным для меня родным человеком; я с нежностью вспоминал нашу романтическую юность и те испытания, что пришлось нам вместе пережить. Чувствительность – мой самый большой недостаток, и умрет он лишь со мной. Я простил ему наглые домогательства, и мадам Канада с полным правом устроила мне семейную сцену, когда я в ответ на ее сетования невольно возразил:
   – Какой талант и сколько изящества в манере выражаться!
   Подруга моя проявила ко мне снисхождение только потому, что безмерно обрадовалась уходу Симилора с Саладеном. Поначалу радость эта показалась мне слишком уж нарочитой, однако через несколько недель пришлось признать очевидное.
   Если в сердце моем зияла пустота, вызванная их отсутствием, то на сундуках наших это сказалось прямо противоположным образом. Не знаю, как им удавалось обкрадывать меня, но едва нам было отказано в счастье иметь с ними дело, как прибыли наши возросли в размерах поистине удивительных.
   Было и еще одно последствие – для нас гораздо более важное. Характер нашей милой девочки изменился к лучшему: она стала общительнее и ласковее; в первые дни создавалось впечатление, будто мы освободили ее от какой-то ужасной тягости.
   При этом она несколько раз выражала сожаление по поводу разлуки с учителем своим Саладеном. Она питала к нему полное доверие в том, что имело касательство к занятиям, и когда мы предложили нанять для нее гувернантку или преподавательницу – ибо средства наши нам теперь это позволяли – она отказалась наотрез.
   Вот и все, что могу я поведать на сегодняшний день. Ныне мадемуазель Сапфир четырнадцать лет, и успех ее превосходит все, что можно было увидеть в величайших театрах прославленных столиц Европы. С талантом нашей малютки сравнима только скромность ее.
   Она продолжает учиться самостоятельно, читая теперь не всякие авантюрные романы, которыми снабжал ее мерзавец Саладен, а книги исторические и поэтические сборники лучших авторов.
   Мы с мадам Канадой очень боялись, что она начнет презирать нас по мере того, как продвинется на пути совершенствования природных задатков, но ничуть не бывало: чем образованнее она становится, тем больше проявляет к нам нежности и любви, так что мы не ложимся спать прежде, чем воздадим хвалу доброму Господу, пославшему нам ее в утешение.
   Сама же мысль молиться доброму Господу также пришла к нам благодаря ей. Я не ханжа, мадам Канада и того меньше, однако спится спокойнее, если станешь вечером на колени друг подле друга, чтобы вознести хвалу Верховному существу.
   Девочка как-то раз попросила мою Амандину отвести ее в церковь: возвратившись, мадам Канада сказал мне:
   – Она молилась, как херувим, право слово! Глядя на нее, и я сделала то же самое.
   В тот вечер мадемуазель Сапфир, поцеловав нас, села на колени к моей подруге и какое-то время болтала о том о сем; потом вдруг поднялась, пристально взглянула нам в лицо и спросила:
   – Вы никогда не знали мою мать?
   Мы смущенно переглянулись, а она, взяв нас за руки, настойчиво продолжала:
   – Скажите же, молю вас! Не скрывайте от меня ничего: мама моя умерла?
   Отвечать пришлось Амандине – у меня не хватило духа. Я не мог оторвать взгляд от этого прекрасного благородного лица: девочка побледнела от страха и неистового желания узнать правду, а ее громадные, полные слез глаза молили нас о снисхождении.
   Но откуда возникла в ней эта мысль о матери? И почему именно в этот день, а не накануне?
   Мадам Канада ей ни словом не солгала: в нескольких словах рассказала, как подросток Саладен принес ее на руках в балаган, когда она была совсем еще маленькой.
   Пока Амандина говорила, Сапфир мучительно пыталась что-то вспомнить – казалось, будто она гонится за каким-то постоянно ускользающим впечатлением.
   Потом она задрожала, и мы в последний раз услышали, как с губ ее сорвались почти неразличимые слова: «Мама, мама, мама…»
   Она убежала, но прежде поцеловала нас не только в лоб, но облобызав еще и руки.
   А Амандина в несравненной доброте своего сердца сказала мне, смахнув слезу, невольно выступившую на глазах:
   – Господи, может быть, ее мать еще жива!
   И с того вечера мы постоянно толковали наедине об этой матери, представляя ее и так и эдак – то бедной, то богатой, то старой, то молодой – и гадая, будет ли она довольна или, напротив, раздосадована, если в один прекрасный день ей скажут: «Вот ваше дитя».
   В завершение мемуаров моих хочу поведать об одном событии, которое, с одной стороны, демонстрирует то обожание, с коим восторженная публика относилась к мадемуазель Сапфир, а с другой – показывает, каких нравственных высот честности и неподкупности достигли мы с мадам Канадой в общении с нашим добрым ангелом.
   В Мансе, столице департамента Сарты, мы дали множество весьма удачных представлений, заменив шпагоглотательство и прочие вышедшие из моды номера гимнастикой, имевшей значительный успех – например, упражнениями на трапеции и акробатическими трюками под потолком; сверх того, было сыграно два водевиля, ибо у труппы имелись возможности поставить их на вполне пристойном уровне.
   В духов день на Троицу пришел к нам молодой человек в одеянии простого горожанина и попросил предоставить за должную плату весь наш зал учащимся одного коллежа, учрежденного местным аббатством – допускались в него лишь знатные юноши из окрестных поместий. Нам было предложено ограничиться лишь теми номерами, которые не вызвали бы неодобрения у этой добродетельной молодежи; когда же подруга моя осведомилась, желают ли господа из аббатства видеть мадемуазель Сапфир, заказчик ответил:
   – Из-за нее это дело и затевается.
   Что ж, прекрасно! Мы отказались от водевилей и устроили представление, на котором вполне могли бы присутствовать барышни, едва принявшие первое причастие.
   В общем, по окончании спектакля директор коллежа зашел нас поблагодарить, не поскупившись на самые изысканные комплименты. Но и это было еще не все.
   В одиннадцать вечера, за час до полуночи, когда все укладывались спать, в дверь нашего балагана вдруг постучали.
   – Кто там? – спросила мадам Канада.
   – Граф Гектор де Сабран, – отозвался мелодичным тонким голосом некто, старавшийся говорить мужественным басом, только выходило это у него плохо, поскольку принять его можно было скорее за совсем юную барышню.
   – И что вам угодно? – вновь осведомилась моя подруга.
   – Я хочу обсудить с директором театра очень важное дело.
   Амандина отворила не раздумывая: мы никого не опасались и ничего не боялись, ибо жили теперь, как вельможи.
   Господин граф Гектор де Сабран вошел в нашу комнату, и, хотя был он в обычной одежде, я сразу же узнал в нем одного из учеников коллежа-семинарии.
   Это был славный юноша лет семнадцати-восемнадцати, писаный красавчик, просто созданный для роли первого любовника. Держался он довольно уверенно, только на щеках вспыхнул от волнения румянец.
   – Господин директор, – сказал он мне, горделиво вздернув голову, – я – лучший гимнаст в нашем заведении; я куда сильнее в упражнениях на трапеции, чем ваш парнишка, а если бы я показал вам сальто-мортале на трамплине, вы получили бы истинное удовольствие. Своими преподавателями я не слишком доволен; хотел поступать в Политехническую школу, но теперь раздумал. Я сирота, через четыре года смогу распоряжаться своим состоянием. Предлагаю вам нанять меня в качестве актера, и, поскольку я дворянин, не вы будете платить мне жалованье, а я вам.
   Последняя фраза была произнесена воистину величественным тоном.
   Читатель может смеяться, сколько угодно, но на ярмарках чего только не случается, и далеко не все способны проявить такую же деликатность, как мы с мадам Канадой.
   Я искусно выспросил молодого человека и без труда понял, что он безумно влюблен в нашу дорогую девочку. Будучи человеком чести, граф, впрочем, тут же попросил у нас ее руки.
   Мадам Канада, ущипнув меня за руку, шепнула:
   – Ну вот, бал и начинается! Теперь они будут толпами к нам ходить, и никогда мы от них не отвяжемся!
   Я же с кроткой печалью размышлял о том, как впервые затрепетало в давние времена и мое юное сердце. Я благоволю молодым, и, если бы мог надеяться, что граф Гектор де Сабран станет впоследствии законным супругом мадемуазель Сапфир, то взял бы под покровительство эту любовь, которой наша девочка была вполне достойна.