— Байдарка с белым флагом подходит.
   На лодке приветливо махали вчерашние курильцы. Первым на палубу ступил босиком старший, проворно надел торбаса [58], кланяясь, присел на корточки. Следом за ним показался незнакомый молодой курилец и, кланяясь, отчетливо проговорил по-русски:
   — Алексей Максимыч мы.
   Курильцы привезли много рыбы, дикий лук, зелень.
   — Вы которую бутылку водки оставили, ихов начальник высосал до донышка и почивал до утра, — пояснил старшина, но Головнин перебил его:
   — Что о нас японцы думают? Вперед выступил Алексей.
   — Грозятся, ежели вы нападете, отрубить всем нам головы как русским подданным. Караулят всех нас, а к вам послали проведать, зачем пришли вы.
   — Вы-то сами как здесь очутились?
   Прерывая друг друга, курильцы залопотали. Приехали они, как раньше торговать, а японцы их арестовали и посадили в тюрьму. Половина их умерла от болезней. Собрались их отпустить домой, но появилась «Диана».
   — Просим мы вас, начальник, — чуть не со слезами просили курильцы, — вызвольте нас отсюда, мы на вашем судне полезны будем, отвезите нас домой, вам все с руки, по пути.
   Головнин задумчиво посмотрел на стоявшего рядом Рикорда.
   — А как же ваши товарищи? Их-то казнят. Там и младенец есть. Нет, братцы, так не пойдет.
   Рикорд отозвал командира в сторону.
   — Быть может, нам молодого оставить? Он по-русски и японски разумеет. В Урбитче сгодится.
   Командир подозвал Алексея.
   — Гавань на Урбитче ведаешь?
   — Бывал там на байдаре.
   — Пойдешь с нами.
   Алексей улыбнулся. Оглянулся на своих, согласно кивнул головой. Гостей хорошо накормили, сделали подарки. Старшине Головнин передал четыре бутылки французской водки для японского офицера.
   — Передай ему сей напиток, раз он ему полюбился. Скажи, что мы с миром пришли, а это знак нашего расположения.
   Покидая гавань, Головнин признался Рикорду:
   — Ты знаешь, Петр Иваныч, кроме Урбитча мое непременное желание описать пролив, отделяющий Кунашир от Мацмая. Там еще никто из европейцев не бывал.
   — Для какого мореходца такое право не лестно. Мы будем первыми.
   Две с лишним недели туманы и морось напрочь скрыли берег Итурупа. В конце первой недели квартирмейстер Данило Лабутин встревожился, докладывая Головнину.
   — Содержатель мой, ваше благородие, Елизарка, лазил давече по трюмам по моей указке. Пудов пять сухарей крысы напрочь изгрызли.
   Головнин подозвал Алексея.
   — На Кунашире есть ли добрая гавань?
   — К югу от Кунашира, ваше благородие, расположено селение, на берегу доброй гавани. Лес там растет и вода добрая. Пшеном сарацинским мы там запасались впрок.
   Пока «Диана» блуждала в мареве, приближаясь к южной оконечности Кунашира, в главном городе соседнего Хоккайдо, Мацмае, царило непривычное оживление. Губернатор Тодзимано-Ками с утра до вечера встревоженно семенил по просторным комнатам своего дворца, помахивая веером. Частенько выходил на террасу, прикрывшись веером, смотрел на юг в сторону дороги к проливу и на Хондо, где за горными перевалами расположилась Эдо, имперская столица сёгунов [59]. Он ждал гонца от императора. Неделю с лишним с северных островов поступило тревожное сообщение. Близ Итурупа появилось военное судно русских. Всколыхнулась резиденция губернатора. Четыре года тому назад русские суда причинили много бед императорским подданным на северных островах и Сахалине. Теперь японцы не дадут себя провести. Но первое же донесение с Итурупа привело губернатора в гнев.
   «Неслыханно! Воинский начальник позволил русским высадиться на берег!»
   Тодзимано-Ками захлопал веером и перешел на северную сторону террасы. Вдали, под горой, в долине змейкой извивалась, пропадая в лесной чаще, дорога к проливу и Кунаширу. Пять дней назад отправил он строгий наказ начальнику крепости на Кунашир. Отогнать пушками русский корабль и в крайнем случае выведать у русских их намерения, выпытать, не придут ли еще корабли из Охотска. Курильцы еще в прошлом году проговаривались, что русские опять задумывают совершить набег на северные острова…
   Вечером 4 июля в сумеречной мгле из тумана показалась длинная коса. Алексей обрадовался:
   — Это и есть около входа в гавань, — курилец повел рукой влево, всматриваясь в темноту, — там есть проход.
   — Отстоимся ночью на якоре, — распорядился командир, — дабы не пугать ночью японцев.
   Спустя полчаса туман разошелся, обнажились два входных мыса, на которых почти одновременно вспыхнули огоньки.
   — Вишь, японцы нас приглашают, — обрадовался Головнин.
   — Утро вечера мудренее, — проговорил Хлебников, пеленгуя огоньки на мысах…
   Но утро обернулось недружелюбием к пришельцам. Едва «Диана» миновала створ входных мысов, из крепости сверкнули один за другим два выстрела. Где-то далеко впереди в воду шлепнулись два ядра.
   — Эк они нас отваживают, — с досадой проговорил Головнин, — видимо, с Итурупа им не донесли о нашем миролюбии. Спустить шлюпку, промеривай глубину.
   Медленно продвигаясь в глубь бухты, шлюп бросил якорь в двух верстах от берега. Первым на берег отправился сам командир. Когда до него оставалось саженей пятьдесят, крепость вдруг опоясалась огнем выстрелов, рядом со шлюпкой засвистели ядра, но никого не задело.
   — Что они взбеленились, — возмутился командир, возвратившись на шлюп, — словно дикие, одного ядра хватило бы, чтобы нас семерых порешить. Прикажу сей же час их проучить своими пушками.
   Прохаживаясь по шканцам, командир смотрел, как канониры снаряжают пушку и постепенно остывал. «Выпалить ума много не надобно, но первый мой выстрел — начало войны. А сие право правительства». За ужином командир держал совет.
   — Завтра поутру надобно с японцами по-мирному сноситься, для того знак сделать.
   Первым высказался Хлебников.
   — Полагаю, нет нужды на берег выходить. Предлагаю взять кадку пустую и поставить на воду. В одну половину покласть, что нам надобно, — полено, стакан с водой, пшено, в другую — пиастры, сукна положить, чем платить станем.
   — Верно, — сразу согласился Головнин и взглянул на Мура, — а вы, Федор Федорович, разрисуйте картинку живописную. Крепость изобразите с огнем из пушек и нашу «Диану» с другой стороны, а пушки наши вниз опустите.
   Не успели на другой день выставить на воде кадку, как японцы подхватили ее и увезли в крепость.
   День прошел в ожидании, со шлюпа во все глаза смотрели на крепость, но оттуда не было ни ответа ни привета. В отдалении от крепости, на берегу, обнаружили небольшое рыбацкое селение.
   — Бери-ка, Петр Иваныч, матросов, — распорядился Головнин, — грузи кадки и айда в это поселение за водой. Найдешь провизию, прихвати с собой, а взамен оставишь пиастры и какие вещи.
   На берегу в сараях нашли немного пшена, набрали дров, но стоячая вода пахла гнилью. За дрова и пшено оставили деньги и вещи…
   Утром у берега покачивалась бочка, выставленная японцами. В ней оказалось письмо на японском языке и две картинки. На первой крепость стреляла, на другой пушки молча смотрели вниз.
   — Вишь, значит, поняли наше миролюбие, но далее-то что, — рассматривая картинки, недоумевал командир, — У нас время уходит. Пойдем вдоль берега, на западе устье речушки виднеется, нальем там воду.
   Целый день матросы возили воду в бочках. Японцы не показывались, они были заняты другим делом…
   В просторной комнате начальника крепости, вдоль стены на согнутых коленях, смиренно потупив глаза, притихли исправники и офицеры. Перед ними в распахнутом халате, размахивая руками, отрывисто рубил фразу за фразой начальник крепости.
   — Ночью прибыл гонец от достопочтенного губернатора, — при этих словах начальник прикрыл глаза, благоговейно сложил ладони под подбородком, но тут же быстро продолжал, — нам сделан упрек, что мы хуже зайцев, не можем изловить мышей. — Японец медленно поднял руки, обнажая костлявые запястья, — губернатор надеется, что подобно лисам мы заманим коварных пришельцев и захлопнем капкан. Иначе, — жестко закончил начальник, — каждому из нас грозит харакири.
   На следующее утро из крепости вышел бородатый курилец с деревянным крестом. Все время крестясь, «приближался потихоньку, с величайшей робостью» к морякам. Кузьма, как он назвался, «дрожа от страха», бессвязно пояснил, что начальник города желает встретиться на лодке, но брать с собой не больше пяти человек.
   Головнин подарил курильцу бисер.
   — Дозвольте табак, ваша милость, — попросил курилец.
   — Табаку у меня нынче нет, потом прихвачу, — ответил Головнин и отвалил на шлюпке.
   Откуда-то вынырнула лодка с японскими чиновниками и вооруженной стражей.
   — Суши весла, а ружья наизготовку иметь, — приказал Головнин.
   Японцы приблизились и начали разговор через сидевшего у них курильца. Сначала чиновник извинился за пальбу из крепости и спрашивал, что нужно.
   — Пшена мешков десять и рыбы пудов пять, — ответил Головнин.
   — Очень хорошо, это будет, — поклонился японец, — но наш начальник приглашает вашего начальника поговорить об этом, — чиновник протянул руку к крепости.
   — Сегодня поздно, скоро вечер, отложим до завтра, — вежливо ответил командир «Дианы»
   На шканцах его встретил встревоженный Рикорд.
   — Я было приказал спускать барказ, идти на выручку.
   — Пустое, — усмехнулся Головнин, — приглашают нас в гости.
   — Не пора ли отчаливать, командир, пролив мы открыли, острова почти все описали.
   — Погоди, поспеем. Завтра нальемся водой окончательно.
   — Нам еще Сахалин и Шантарские острова обследовать надобно…
   Утром японцы опять выслали лодку, махали веерами, приглашали пристать к берегу.
   С четырьмя вооруженными матросами и Алексеем командир подошел к берегу. Головнин взял с собой матроса и Алексея, остальных матросов предупредил:
   — Не дремать, сидеть сторожко, за нами приглядывайте. Ружья под парусину спрячьте, но держите наготове. — Головнин пристегнул саблю и ощупал карманы, по которым распихал шесть пистолетов.
   Японский исправник, оягода, как называл его Алексей, встретил поклоном, с улыбкой. Рядом стояли два офицера и курильцы.
   — Сейчас надо подождать, придет начальник.
   Увидав вооруженного с головы до ног начальника, Василий Михайлович едва сдержал улыбку. «Ничего не может быть смешнее его шествия: потупив глаза в землю и подбоченясь фертом, едва переступал он, держа ноги одну от другой так далеко, как бы между ними была небольшая канавка».
   Обменявшись с ним поклоном, Головнин извинился, что причиняет столько беспокойства.
   Японец опять жалел о напрасной пальбе из пушек, но слукавил, объяснив, что мол сами русские виноваты, не послали вперед сообщить шлюпку.
   — Мы так и не знаем, откуда вы идете, зачем здесь и куда намерены плыть дальше.
   «Сколь раз объяснял вашим», — удивился Головнин, но решил пойти на хитрость.
   — Возвращаемся мы из восточных пределов в нашей империи в Петербург, но, быв долго в море, имеем нужду в провизии, воде и дровах.
   Японец осклабился, показывая желтые зубы.
   — На Итурупе вы говорили, будто пришли к нам торговать.
   — Тамошние переводчики неправильно истолковали мои слова.
   Оягода затараторил, спрашивая имя русского императора, как звать командира, знает ли он Резанова.
   Получив ответ, исправник махнул рукой, и из крепости принесли чай, напиток саке с икрою.
   Головнин послал матроса к шлюпке за бутылкой водки, но прошептал:
   — Накажи нашим глаз не спускать, ружья наизготовку. Постепенно вокруг собеседников сгрудились вооруженные солдаты с копьями, саблями, кинжалами.
   Собеседники пили чай, пробовали водку, дружелюбно беседовали, Головнин имел свой интерес.
   — Как скоро я могу получить у вас пшено и рыбу?
   — Договариваться надо с главным начальником, — склонив голову, указал на крепость чиновник, — я лишь маленький человек. Прошу вас, пойдемте с ним говорить.
   — Нынче для меня поздно, — осторожно ответил Головнин. Исправник протянул в дар кувшин с саке и показал на море.
   — Мы закинули невод, ловить для вас рыбу.
   Головнин поблагодарил, передал ему несколько бутылок водки и подарил увеличительное, «зажигательное» стекло.
   В ответ получил белый веер.
   — Когда вы будете им махать, мы будем знать, что вы к нам с миром идете, — поклонился на прощание с льстивой улыбкой японец.
   К вечеру на берег отправился мичман Якушкин. Оттуда он привез сотню больших рыбин.
   — Япони обошлись со мной ласково и все пытали, почему вы не приехали. Пояснил я им, что нынче поздно, а завтра вы будете непременно.
   — Правильно объяснил, еще что сказывали?
   — Просили, чтобы со многими офицерами вы пожаловали. Вы уж и меня возьмите, Василий Михайлович.
   «Вот дотошный, все ему прознать хочется, потому и присказки сочиняет», — Головнин напустил на себя строгий вид.
   — Все места заказаны, Всеволод Петрович, со мной пойдет Федор Федорович и Андрей Ильич, а вы уж на Шлюпе распоряжайтесь, не ровён час мы на берегу загуляем.
   Рикорд пытался отговорить командира.
   — Чего на берегу тебе делать? Уж больно японцы зазывают, не задумали чего?
   — Ежели бы задумали, нынче бы и схватили, их почитай три десятка меня окружили с ружьями и копьями, а нас четверо было. А иду проведать ихнее житье-бытье, чудной народ. В Капштадте гутентотов видел, на Тане диких уваживал, в Камчатке с камчадалами, в Америке с колошами знался. Неужели япони не прознаю как след? Другова случая не будет.
   — Возьми в достаток оружие, пистолеты.
   — Ни, ни. Миролюбивы они, мне об них еще Крузенштерн сказывал. Так, для формы разве шпаги возьмем. Со мной Мур и Хлебников пойдут. Люди бывалые, Алексей для разговора.
   — Из матросов кого возьмешь?
   — Первостатейных матросов, кто побойчее да статный собой. Симонова Митрия да Макарова Спиридона, Шкаева Михайлу да Васильева Гришку.
   За два года командир знал своих матросов по имени и по отчеству…
   В каюте командир снял мундир, распахнул оконце, опустившись в кресло, снова обратился в мыслях к предстоящей встрече с японцами.
   Накануне он проговорился Рикорду о влечении к знакомству со здешним народом. Но не только страсть следопыта владела им.
   «Теперь, — рассуждал Головнин, — я в японцах уже никакой нужды не имею: дров, воды и съестных припасов у нас довольно, я могу без нужды с лишним два месяца продолжать опись и потом возвратиться в Охотск. Вступать с ними в переговоры надлежит обязательно. Надобно убедить их, что российское правительство не причастно к поступкам Хвостова и Давыдова. Те офицеры исполняли приказ Резанова. Кому, как не мне известно, что политика правительства нашего всегда клонилась к постановлению дружбы и торговых связей с Японским государством, а не ко вражде с оным. Следовательно, сей случай подавал мне средство и возможность поправить то, что испортили компанейские служители. Впрочем, если бы обстоятельства заставили Россию другим образом разведаться с японцами, свидание мое с ними испортить дело не могло. Заселение ими островов, которые мы считаем своими, во всяком случае дает нам право спросить у них отчета тем или другим способом. И потому вообразив, что в сем случае польза России и сопряженный с оною мой долг требовали презирать опасности».
   Головнин вышел на палубу. В ночной мгле на берегу встревоженно мелькали огоньки. В прошлые вечера крепость окутывал сплошной мрак, светились бумажные окна лишь нескольких строений. «С чего бы это они суетятся на ночь глядя?»…
 
   Шлюпка пристала как раз напротив крепости. На берегу уже нетерпеливо вышагивал знакомый оягода с двумя чиновниками. Он низко поклонился и просил немного подождать. В крепости, мол, не все готово к торжественному приему.
   Головнин ответил непринужденно:
   — Поспешать некуда, мы покуда шлюпку вытащим, чтобы волной не подбило.
   Матросы вынули из шлюпки три стула и подарки для японцев. Васильева Головнин оставил у шлюпки:
   — Присматривай, мало ли что, дашь знать на шлюп. Утро стояло безоблачное, вдали через пролив просматривались горные цепи острова Мацмай.
   — Торговлю на Мацмае ведут ваши купцы с другими островами? — поинтересовался он у исправника.
   Тот как-то странно пригнул голову, неохотно пробормотал что-то себе под нос и, приглашая гостей, протянул обе руки в сторону крепости…
   Войдя в ворота, Головнин изумился. Относительно небольшая площадка. С правой стороны вдоль ограды сидели на корточках три-четыре сотни вооруженных солдат. Центральную палатку окружали со всех сторон не одна сотня курильцев с луками.
   «Когда они успели собрать столько войска?» — невольно подумал Головнин, а Мур, нервно передернув плечами, пробормотал вполголоса:
   — Не по душе мне, Василий Михалыч, такое скопление японцев.
   Исправник семенил впереди, указывая дорогу в палатку, а сзади шагали два чиновника.
   Против входа на стуле с важным видом сидел главный начальник в богатом шелковом платье, в воинских доспехах и двумя саблями за кушаком.
   За спиной главаря на полу сидели три оруженосца, с копьями, ружьями и шлемами. Рядом с ним, на стуле пониже, сидел второй начальник. Офицеры сели на принесенные стулья, а матросы устроились сзади на низенькой скамеечке.
   После взаимных приветствий гостей для начала угощали чаем, принесли трубки и табак, начали неторопливо расспрашивать о чинах и именах. «Знакомо ли морякам имя Резанова, есть ли у русских суда, подобные шлюпу?»
   — Много есть, — не без гордости оповестил Головнин, — в Охотске, Камчатке, Америке.
   Японцы цокали от удивления языками, рассматривали привезенную Головниным карту всего света, ножи, безделушки, пиастры.
   Мур как-то невзначай выглянул в дверь и прошептал за спиной:
   — Солдатам на площади раздают сабли.
   «Пустое, — подумал Головнин, — Мур что-то путает». Но тут же Головнина насторожило — младший начальник вдруг вышел из палатки и, вернувшись, что-то прошептал главарю. Тот встал и хотел уйти. Головнин и гости тоже поднялись, намереваясь уйти, но главарь их успокоил, сам уселся на место и велел подавать обед.
   Моряков угощали рисовой кашей, рыбой с причудливым соусом, зеленью и пряностями, другими вкусными блюдами и как обычно саке.
   Главарь между тем снова порывался выйти, но, увидев, что гости привстали, начал что-то тихо говорить, не поднимая головы.
   Алексей перевел:
   — Он говорит, что не может снабдить нас ничем без повеления мацмайского губернатора, — Алексей испуганно взглянул на Головнина, — а пока пришлет ответ губернатор, начальник хочет оставить в крепости одного аманата — заложника.
   «Эк куда гнет, скотина», — привстал Головнин.
   — Передай ему. Ответ губернатора через месяц вернется, мне уходить нынче надобно в море. Никаких офицеров оставлять у него не стану.
   Головнин повернулся, чтобы уйти, но японец вскочил, схватился за саблю и, жестикулируя свободной рукой, начал что-то кричать, повторяя слова: «Резонато! Николаи Сандреич!» Потом неожиданно провел рукой по брюху сверху вниз.
   «Это он Резанова и Хвостова поносит», — пронеслось в голове у Головнина, а растерявшийся Алексей быстро переводил:
   — Начальник сказал, что если хоть одного из нас выпустит из крепости, то ему самому брюхо разрежут.
   — Мигом на шлюпку! — крикнул Головнин. Отшвырнув стул, он выхватил шпагу и, размахивая ею, бросился к выходу. Следом за ним побежали остальные.
   Японцы в палатке сначала опешили, а потом схватили скамейки и начали бросать под ноги убегавшим.
   На дворе толпа солдат вначале тоже расступилась, но едва моряки подбежали к воротам, под ноги к ним полетели поленья дров, копья. Сзади грянул ружейный залп. У Хлебникова свалилась шляпа…
   — Вперед! — раздался властный голос командира. Он мельком оглянулся. — «Так и есть, Мура и Алексея схватили» — и бросился к спасительной воде. Но что за наваждение!
   За три часа, пока их не было, океан отступил. Мощный отлив оставил шлюпку плотно сидящей в гальке саженей на пять от воды и никакими силами ее не сдвинуть с места.
   Командир «Дианы» с яростью ударил кулаком по планширю. «Так! Рок привел меня к предназначенному мне концу; последнего средства избавиться мы лишились; погибель наша неизбежна!»
   Сотни вооруженных солдат кричали, размахивая саблями, копьями, палками, сжимая кольцо вокруг пятерых моряков. Головнин бросил шпагу. «Сопротивляться бесполезно»…
   Десяток рук схватили их и потащили, избивая, в крепость, один из солдат взмахнул железной палкой и несколько раз ударил командира по плечу…
   В крепости первым делом их «поставили на колени и начали вязать веревками, в палец толщины, самым ужасным образом, а потом еще таким же образом связали тоненькими веревочками, гораздо мучительнее. Японцы в этом деле весьма искусны».
   Затем поволокли всех вместе в дальний лес. Взобравшись на крутой обрыв, Хлебников, оглянувшись, вдруг увидел шлюп.
   — Василий Михалыч! — долетел его охрипший голос. Гляньте последний раз на нашу «Диану»!
   «Боже мой, — думал я, — что значат эти слова? Взгляните в последний раз на Россию; взгляните в последний раз на Европу! Так. Мы теперь люди другого света. Не мы умерли, но для нас все умерло. Никогда ничего не услышим, никогда ничего не узнаем, что делается в нашем отечестве, что делается в Европе и во всем мире».
   Через две версты вдали загрохотали пушечные выстрелы. «Диана», прощаясь, салютовала своему командиру…
   Пленников безжалостно подгоняли. У них опухли руки, ноги, лица, из носа и рта пошла кровь. Головнин уже хотел покончить с собой, бросившись в реку, но потерял сознание…
   Темной ночью русских моряков привели на берег пролива, привязали каждого к доске, уложили на дно лодки и перевезли через пролив на остров Мацмай. Лодки затем потянули за веревки вдоль побережья к югу и где-то у перевала выгрузили пленников на берег. Начался утомительный переход через горные вершины, перевалы, лесные чащи, крутые каменистые склоны, глубокие ущелья.
   Спустя десять дней пленникам впервые развязали руки, и они «в первый раз ели собственными своими руками».
   Глядя виновато на спутников, командир признавал правоту матросов, изредка, вполголоса упрекавших его за плен, и в то же время он ощущал сочувствие офицеров. «Великодушные поступки Мура и Хлебникова при сем случае еще более терзали дух мой: они не только не упрекали меня в моей неосторожной доверенности к японцам, ввергнувшей их в погибель, но даже старались успокаивать меня и защищать, когда некоторые из матросов начинали роптать, приписывая гибель свою моей оплошности».
   …Больше тысячи верст под конвоем прошагали тернистым путем россияне. За долгий путь командир «Дианы» не раз вспоминал случившееся, размышлял, подбадривал товарищей. Временами разное лезло в голову, но он не терял теперь присутствия духа. «Мысль о вечном заключении ужасала меня в тысячу раз более, нежели самая смерть. Но как человек и в дверях самой гибели не лишается надежды, то и мы утешали себя мечтою, не представится ли нам когда-нибудь случай уйти».
   Когда невольникам развязали руки, Головнин не изменил своей натуре. Он начал вязать дневниковую летопись из ниток. Из рукавов и полы сюртука он выдергивал белые и черные нитки и связывал их в единую цепочку узелками. Мрачные события запоминались черными узелками. Их было больше. Редкие мгновения радости отмечались белыми…
   По пути удивляло дружелюбное отношение простых японцев в деревнях. На ходу они совали пленникам лепешки и пироги, на редких привалах потчевали родниковой водой и даже приносили тайком сакэ…
   Спустя два месяца после захвата пленников поместили в специально построенную для них тюрьму в городе Хакодате. Они «увидели большой, почти совсем темный сарай, в котором стояли клетки, сделанные из толстых брусьев, совершенно подобные клеткам птичьим, кроме величины; притом темнота не позволяла обозреть их вдруг». Головнина посадили в отдельную клетку. Потянулись томительные месяцы неволи. К заключенным приставили разбитного японца Кумаджеро, которого следовало обучать русскому языку, как переводчика, а через неделю начались допросы у градоначальника. Дотошный чиновник выпытывал у каждого моряка всю подноготную, начиная с отца и матери… Иногда они удивлялись: почему вы служите на одном корабле, будучи из разных городов?
   — Мы служим не своим городам, а всему отечеству, — не без гордости отвечали россияне.
   На втором допросе десятки раз спрашивали о Резанове и Хвостове. В третий раз градоначальник вынул из-за пазухи несколько бумаг. Одну из них он передал через чиновника и предложил прочитать. Взглянув на листок, моряки встрепенулись, а Мур «упав на колени и приложив письмо к лицу, горько плакал».
   И немудрено. Это была первая весточка с воли, с борта родной «Дианы». «Боже мой! — писали друзья. — Доставят ли вам сии строки и живы ли вы? Сначала общим мнением всех оставшихся на шлюпе офицеров, утверждено было принимать миролюбивые средства для вашего освобождения; но в самую сию секунду ядра с крепости пролетели мимо ушей наших на дальнее расстояние через шлюп, отчего я решился произвести и наш огонь. Что делать? Какие предпринять средства? Малость наших ядер сделала мало впечатления на город; глубина не позволяла подойти ближе к берегу; малочисленность наша не позволяет высадить десант, и так, извещая вас о сем, мы предприняли последнее средство: поспешить в Охотск, а там, если умножат наши силы, то возвратимся и не оставим здешних берегов, пока не освободим вас или положим жизнь свою за вас, почтенный начальник, и за вас, почтенные друзья. Если японцы позволят вам отвечать, то предписывай, почтенный Василий Михайлович, как начальник; мы все сделаем на шлюпе; все до одного человека готовы жизнь свою положить за вас. Июля 11 дня 1811 года.