– Mach-yn-lleth, - бормочет Даррен. - Алли, как это читается? Эти две буквы «l», они ведь не как «л» произносятся, верно? Что-то вроде «к», правильно? Мак-ин-кет? Так, что ль?
   – Не, больше похоже на «кл». Как в слове «ключ», типа.
   – Мак-ин-клет.
   – Ну да, чё-то вроде того.
   Они подъезжают к мосту железной дороги. Знак на двух языках, гласящий, что здесь опасно во время паводков, но сейчас паводка нет, и еще знак, на который Даррен кивает.
   – Слуш, гля на ихний собачий базар, братан. Они совсемебанулись. Написано «араф», кой черт это означает? Как я по-ихнему, бля, должен догадаться, чего такое значит это «араф»?
   – Это значит «сбросьте скорость». Видишь, там пониже написано: «сбросьте скорость». Там и по-английски тож, не видишь, жопа слепая.
   – Сам жопа.
   Они проезжают под железнодорожным мостом, через лужу речной воды, что накопилась там - от колес тут же вырастают четыре коричневых веера, - и въезжают в собственно городок. Справа - автостанция и пивнушки, налево - ряд домов, впереди на вымощенном булыжником прямоугольном возвышении - памятник героям войны, у памятника лежит свежий венок, хотя сегодня нет ни праздника, ни годовщины. Только у одной старой дамы, живущей в тех домах, все еще болит весть шестидесятилетней давности. Алистер глядит на пролетающий за окном городок, камень, и дерево, и сланец зданий словно подтекают, вечно сырые, вокруг памятника - зеленый архипелаг растоптанных конских яблок с пучками непереваренной соломы, но ни лошади, ни всадника не видать, словно прошлое и его эмблемы - фекальные или какие другие - сейчас ворвутся, не дадут закатать себя асфальтом, не дадут себя застроить, хоть что-то да останется. Алистер глядит через стекло на стекло, на стальные рамы вокруг стекла, и, может, ему приходит в голову фантазия, что эти зеркальные поверхности до сих пор сохранили в себе что-то давно забытое и ушедшее, может, кольчуги, гривы, и, может, в те дни, когда свет падает как нужно и в воздухе, что сейчас расколет гроза, пахнет озоном, в стеклах все это можно увидеть в точности. Тени былых времен.
   Сегодня базарный день; на светофорах - длинные пробки из машин, грузовиков и подвод. Вбок отходит дорога, по обе стороны которой выстроились крытые брезентом прилавки, обтянутые красно-сине-полосатым холстом, где возлежат приношения - фрукты, овощи, дешевые тряпки, мясо, сыр, побрякушки. По этой рыночной дороге болтаются три сотни человек, лениво дрейфуют. Даррен пристраивается в хвост цепочки автомобилей, нетерпеливо шипит сквозь зубы, пялится на кучку подростков, сидящих в тени башенки с часами, но подростки смотрят сквозь, не видят его, и, кажется, вообще ничего не видят.
   – А ебись оно все колом. Так целый день тут простоим.
   – Ничё, Дар. Уж недалеко осталось.
   – Ты это уже два часа говоришь, урод.
   – А вот и нет.
   – А вот и да.
   – Ну Дар, щас правда недалекоосталось. Честно. Миль двадцать. За полчаса доедем.
   – А щас скока?
   Алистер глядит на башенные часы.
   – Около трех. У нас куча времени, братан.
   – Не будет у нас кучи времени, если этот дребаный зеленый свет щас не включится. И если эти козлы впереди не пошевелят жопой. Я весь день за рулем, бля.
   – Я б сам повел, тока…
   – Да, да, я знаю, тока у тебя права отобрали, бля. Ты это все время говоришь. Это ж надо быть таким идиотом, сесть за руль пьяным. Скажи спасибо, что тебя ваще не посадили.
   – А меня и посадили.
   – Правда?
   – Угу.
   – Где сидел?
   – В Уолтоне. Тридцать суток. Жопа там, братан. Верно тебе грю.
   – Да, но теперь ты не можешь вести машину, бля, верно? Срок - фигня, а вот без прав плохо, это да. К месту привязан, типа.
   – А мне плевать. Я все равно вожу, типа, так какая разница?
   – Ну уж нет, сегодня ты за руль не сядешь. Томми нам кишки выпустит кухонным ножом, бля, если мы завалимся на этом деле, пмаешоягрю? Нельзя нам провалиться.
   Красный сменяется зеленым, машины трогаются с места, большая часть сворачивает налево - на рынок, а остальные продолжают ехать прямо, через круговую развязку, к побережью, и Даррен вливается в этот негустой поток, перед ним - желтый «эм-джи» с открытым верхом, а за ним - туристический трейлер, медленно движущийся хвост машин, что покидают город на выходные. Машина пыхтит мимо автобусной остановки с рекламой книги, которая называется как-то вроде «Большой босс», автобиография какого-то подпольного воротилы, плакат украшен изображением бритоголовой личности крупным планом, в фиолетовых тонах.
   – Ну нихерасе, Алли, глянь, а? - Даррен показывает, Алистер глядит. - Еще одна книишка, опять какой-то урод ебаный написал про свою жизнь, как будто кому-то интересно, бля. Небось тока и делал что срок мотал, бля, потому что дебил, ума не хватало сделать так, чтоб его не ловили. Кто ваще эту муть читает, а, братан? Кто ее покупает?
   Поток прибавляет скорости, Даррен тоже. «Эм-джи» быстро исчезает. Алистер пожимает плечами.
   – Да бабы, всякие пидары все врастопырку, кто ж еще? Ты же знаешь, их хлебом не корми, тока дай чё-нить узнать про чужие дела. Учителя из универа и всякие такие дуры, они от этой хренотени прямо кончают.
   Даррен кивает.
   – Точно, братан. Для них эти книшки все равно что для нас журналы с девочками - чтоб дрочить. Они хотят знать, как живут подонки общества, типа. Больше у них никакой радости в жизни нету. Почитает про какого-нибудь жирного урода с юга, как он замочил какую-нибудь шлюху или другую шлюху розочкой пописа?л, и аж задрожит от радости. Все они бляди и дуры гребаные, вот что я те скажу.
   – Точно. - Алистер улыбается. - А прикинь, если Томми напишет книжку. Прикинь, что за книжка выйдет.
   Даррен смеется и начинает говорить безжизненным, трупным голосом:
   – Здравствуйте-меня-зовут-Томми-Магуайр-и-я-гангстер. У-меня-большое-брюхо-и-волосня-с-химией.
   Алистер подхватывает.
   – Мне-нравится-быть-гангстером-это-круто-в-натуре. Меня-все-боятся-а-я-люблю-делать-людям-больно-честное-слово.
   – Меня-бабы-не-любят-птушта-я-такой-урод-так-что-мне-приходится-платить-бабам-чтоб-у-меня-отсосали. У-меня-крошечный-хуй-и-огромная-потная-вонючая-жопа-которая-вываливается-из-штанов.
   Они смеются. Алистер продолжает.
   – Мне-нравится-быть-гангстером…
   – Ладно, Алли, харэ, а? Поржали и хва. Займись чем-нить, вот хоть сигаретку мне прикури.
   Алистер выполняет просьбу, они сидят и оба курят, а окружающий пейзаж уплощается и переходит в огромное болото, что простирается до дюн, виднеющихся вдалеке справа, а за дюнами - искорка моря и бледно-голубая гряда гор. Алистер фыркает.
   – Чё смешного?
   – То.
   – Чё «то»?
   – Ну это, чё мы про Томми насочиняли. Смешно получилось, типа.
   Даррен слабо улыбается.
   – Да уж, ему, дебилу, понадобится целая толпалитературных негров, верно?
   – Литературных негров? Чё еще за негры такие?
   – Ты чё, не знаешь, чё такое литературный негр?
   – Если б знал, не спрашивал бы, наверно.
   – Не борзей, Алли. Сказал бы просто да или нет, бля.
   – Так кто они такие?
   – Литературный негр - это который пишет книгу за кого-нить другого. И всякие знаменитые бандиты тока так и делают, потому что на самом деле они тупые. По большей части ни читать, ни писать не умеют. У них жопа вместо головы, типа. Дебилы. Хотя ваще-то… - Лицо его затуманивается. - Они ведь должны быть все богатые.
   – Думаешь?
   – Угу. Заработали кучу денег за эти дебильные книжки. А книжки-то за них какой-нибудь другой чувак написал. Сволочи.
   – А мы ваще работаем за гроши. Нечестно, правда, братан?
   Даррен не отвечает, а может, и отвечает, только Алистер не слышит. Оба с застывшими лицами глядят на дорогу, которую машина не то наматывает на оси, не то заглатывает пастью капота.
   И Даррен: фотовспышки вокруг лица его лицо в телевизоре дорогой костюм он будет держать себя уверенно и хитроумно отвечать на вопросы, в каком-нибудь огромном отеле держать совет в обитом деревянными панелями баре и куча бумажных денег на кровати и женщины женщины женщины. Я просто бедный мальчик из Токстета, Грэхем. Парень из рабочей семьи, пробил себе дорогу в жизни. Никому никогда не делал зла, разве что себе самому, да я скажу в этом есть честь и даже благородство и вот теперь моя награда деньгиженщиныслава наконец я чего-то достиг бля о да.
   А Алистер: выветренные камни замка вой ветра а он в бескрайнем зале склонился над огромным деревянным столом старым побитым и пишет гусиным пером при свечах и огонек пляшет а на самом краю освещенного пространства в черных тенях прячется туманная серая фигура у него за спиной и ему в ухо какой-то призрачный едва ли человеческий голос шелестит как сухой лист шепчет удивительные слова и фразы которые он в точности переносит на пожелтевший лист пергамента.
   Знак:
 
     АБЕРИСТУИТ
 
     12

В кафешке

   Я раньше как-то по кафешкам не ходил особо. В пивную - вот ето по мне. И чай, кофе, молоко или чего там еще бывает я сроду пил, только встав поутру с кровати, если, конечно, не с сильногопохмелья - в етом случае у меня на завтрак был виски. Пиво. Водка с выдохшейся кока-колой. Выблевать желтую желчь в тазик у кровати, а потом - утренний стопарик, залпом, давясь, оно лезет обратно, а ты стараешься его удержать. И если получится, если не сблюешь, если все осталось в желудке - тогда ты в порядке. Тогда весь день будет удачный. Ни кровавой рвоты, опачкавшей подбородок, ни крови в унитазе, а внутри все как будто успокаивается, это бухло делает свое волшебное дело, дивное, дивное дело, но рвота но блевотина не забудь капающая слизь.
   И ссань.
   А вот на кафешки мой локатор как-то никогда и не реагировал. Я в них сроду не заходил, там ничего интересного не было. Дождь застал врасплох? Заскакиваешь в ближайшую пивную. Или продолжаешь сидеть в той, где уже сидишь. Надо присесть на минутку? Ныряешь в паб. Кафе - это что-то такое, из жизни совершенно других людей, которые работают, моются, водят машину и ходят в «Товары для садоводов». Далекий континент. Проголодался - можно съесть запотевшую булочку с сыром из-под пластикового колпака на стойке бара, или поджаренный бутерброд, завернутый в бумажную салфетку, или просто пакетик чипсов или орешков на закуску к следующей порции бухла. А в кафешках - чего я там забыл, спрашивается. Кафешки - ето для пожилых дам. Старушкам - посидеть поболтать, студентам - посидеть понервничать из-за каких-нибудь там сочинений, претенциозным помпезным пижонам - почитать книжку за чашечкой эспрессо. Вот, кстати, еще одно, чего не было в моей прошлой жизни: книги. Я думал, читать - значит дурью маяться. У меня не было времени читать, мне надо было обдумывать собственные проблемы, и вообще, время, потраченное на книги - ето время, отнятое у выпивки. Хотя теперь-то я читаю, о да. Первое, чем я занялся, когда меня начала брать трезвая тоска. Книгами можно от нее отбиться. Книги заново открывают для тебя мир. Тебе
   зудит
   тогда
   У меня покалывает в руках, включая ту руку, которой нет. Неприятное, глубокое покалывание в коже. Сердце начинает колотиться. Все вокруг стремительно покрывается нереальным блеском, угрожающим, кошмарным у официантки злобные лживые глаза а ети старухи шепчутся обо мне все кажется нереальным будто я незваный гость в чьем-то чужом бреду ужас кроется под кофейной чашкой тонкий хрупкий лак под которым дерьмо и ужас слышу как бьется мое сердце слышу свое дыхание это опять
   приступ паники приступ паники блядский блядский приступ паники
   чувствую мне надо двигаться хоть я не знаю чем ето поможет истерика у меня в зубах НАДО ОТСЮДА СЪЕБЫВАТЬ
   ето чувство никогда не пройдет но
   оно
   пройдет
   ети жуткие сволочные приступы начинаются так неожиданно. Покалывание в коже а потом
   О господи надо сваливать отсюда быстро
   что-то плохое сейчас случится очень плохое схватит меня воплощение зла спешит сюда чтоб расшатать меня
   сейчас сблюю дышать нечем сердце как ебаный пулемет пальцы дрожат культя пронзительно ноет быстро глотаю ужас на мне у меня в черепе как будто наелся червей и они теперь там извиваются и кишат внутри комната кружится все плохое движется сюда уже здесь весь мир зло и чисто адски ненавидит меня
   Поворачиваю голову, глянуть назад, на море, как будто там можно найти какое-то утешение, и вижу воробышка, что прыгает по набережной обыкновенный коричневый домовый воробей прыгает склевывает что-то с мостовой в несколько клевков может тлю или муравья или что и улетает прочь а я гляжу как улетает
   самая знакомая из всех британских птиц где люди там и она хотя этих птичек становится все меньше и меньше неизвестно почему может хищников больше стало и они виноваты например домашние кошки. Самец: спинка коричневая с черными полосами, шапочка серая, затылок шоколадный, на груди черный галстучек. Самка: спинка коричнево-полосатая, живот серый, галстучка нету, но ясно выражены бледные брови и двойная полоса на крыле. Живут стаями, гнездятся в домах в кустах на деревьях где удобно а значит почти везде. Гнездятся колониями порхающий полет питаются зернами и насекомыми и хлебом и однажды на Уильямсон-сквер с похмелья я скормил одному воробью чипс прямо с ладони
   не помню что за чипс был наверное обычный с солью и уксусом потому как ничего другого мои убитые алкоголем вкусовые сосочки уже не воспринимали но я помню тот день; я ждал Ребекку то ли получить деньги по ее чеку на пособие то ли продать чего-нибудь в дешевую комиссионку чтоб купить бухла чтоб я мог окончательно пропить мозги чтоб несколько лет спустя я сидел в кафешке в приморском городке в Уэльсе испытывая очередной блядский
   приступ паники
   МЕНЯ НЕНАВИДЯТ
   паника берет меня приступом о черт теперь потею тяжело дышу только спокойствие только сохранять неподвижность вот начинает попускать воробей улетел но вот
   черный зловещий силуэт движется ко мне
   нет ето
   злоба что в основе всего
   нет ето
   болезнь человеческой жизни
   нет ето
   ворона скачет по дорожке от пляжа - поклевать скомканную бумагу из-под рыбы с картошкой хотя нет на самом деле не скачет вороны предпочитают ходить а не скакать что-то вроде сутулого вышагивания клюв как черная бритва
   етот чертов
   страх
   страх у меня под кожей
   ворон-трупоед: крупная, распространенная, абсолютно черная птица с тяжелым клювом и агрессивными повадками. Сложена крепче похожих по размеру птиц, вроде грача, и галки, и серой вороны; предпочитает одиночество, и только зимой селится колониями, питаясь от крупных источников пищи, вроде свалок. Обычно питается падалью, но не побрезгует птенцами и яйцами других птиц, насекомыми и червяками, а также не прочь выклевать глаза и задний проход новорожденным ягнятам, и потому фермеры стреляют воронов и раскидывают для них яд. Подвид - серая ворона, у нее брюхо, спина и туловище серые, населяет обитаемые города, пустоши, лиманы, леса, живые изгороди, повсеместно, голос - долгий пронзительный крик
   визг
   и в полете, вот как сейчас, маховые крылья растопыриваются, как пальцы, и сквозь них бьет свет. Как? Я хочу сказать, ведь небо серое, плоское, бессолнечное, но птица распростерла крылья и свет будто падает
   вроде
   вроде кажется
   уже всё. Вроде кажется
   Я уже успокоился. Старушки всего лишь судачат про сплошные пробки на дорогах («Ах-ах. Кошмар. Ужас, правда?»), официантка просто мажет масло на хлеб и мурлычет про себя - подпевает радиоприемнику, откуда несется песня Саманты Мамбы [39], и больше ровным счетом ничего не происходит.
   Все в порядке. Я кажется опять спокоен.
   зла/нет
   Допиваю кофе. Сижу, уставясь в пустую чашку, на дне пена профилем Авраама Линкольна [40]. Ето ничего? Такое наблюдение - ето можно? То есть, если я такое подумал - ето не зловещие признаки безумия, или чего-то вроде? Не-а; ето просто случайное замечание, вот и все. Сердце не учащается, кожу не покалывает, дыхание нормальное, ровное. Просто - наблюдение. И вообще, он былпохож на комок пены, бля, с етой своей безумной клочной бородой.
   Блядские приступы паники. Тяжкое наследие алкоголизма. Чертов алкогольный психоз, он до сих пор никуда не делся. И не денется. Единожды алкоголик - алкоголик на всю жизнь, но есть лекарства:
   Диазепам, 2-5 мг, кратковременный курс. Депрессант, типа. Или бетаблокираторы - от пальпитаций и симптомов типа одышки, учащенного сердцебиения, дрожи в конечностях, страха, головокружения. Или долговременный курс: трициклические антидепрессанты типа имипрамина.
   Или: как объяснял в клинике один престарелый хиппи, приступы паники вызываются расстройством деятельности «читта» (ета орган восприятия и познания) и называются в аюрведической медицине «читта-удвега». Ето расстройство вызывает дисбаланс энергии «вата», отчего происходит дрожь, страх, головокружение и т.п. В таких случаях помогает массаж марма-точек головы джиотишматическим маслом и абхьянгой, с использованием вата-балансирующего ашвагандха-брамического масла. Или вино на травах, «Сарасватариштха», облегчающее боль. Слишком уж ты подсел на западную химию, чувак, говорил етот старый дряхлый хиппи. Освободи свою душу… уж кто бы говорил, у самого руки как сухие ветки, меньше надо было героином колоться.
   Или: да забей, все ето дерьмо - страх и боль - ето просто жизнь, таков уж этот говенный мир, эта ебаная жизнь, если б мы не боялись, то давно уже погибли бы. Ети приступы паники - очередное, что нам надо преодолеть, очередной ужас, который надо побороть, и я его поборю, бля. Нам с воробьями и воронами етот ужас победить как нечего делать. Мы с ним разделаемся как повар с картошкой.
   Так, теперь я проголодался. Голоден как волк, если точнее. А дома у меня куча дел: разложить покупки, проверить, как там Чарли, выдать ему сельдерея и ласки, выбрать какой-нибудь овощ к ужину, приготовить ужин, съесть ужин. Потом принять ванну и посмотреть телик. Может, звякнуть Перри, пускай придет, перекинемся в карты или еще что. И все ето придется делать одной рукой, бля. Все получается вдвое дольше.
   Попробуйте одной рукой раздать карты для «рамми», увидите, сколько времени вам потребуется. Попробуйте держать карты. Попробуйте тасовать, бля.
   А вот я научился, бля. Я все еще жив. Меня ничемне победить, ничемне побороть.
   Оставляю на столике деньги за кофе, говорю «пока» официантке, беру сумку с продуктами и ухожу. Небо все чернеет, но дождь никак не начинается. Хорошо. Если удастся добраться домой до начала дождя, все будет хорошо; тогда я до конца жизни буду жить как нельзя лучше.
    Шаг 9: Мы постарались, где можно, загладить нашу вину перед другими людьми, кроме тех случаев, когда это повредило бы им или кому-то еще. Да, мы взяли себя, дрожащих, за шкирку, блеющие мешки тел, кто без зубов кто без глаза кто без руки ноги бля и все без искорки или без блеска или чего у нас там когда-то было, и произнесли таким голосом, как будто пепел сыплется, что хотим попросить прощения. А отражения смеялись или рыдали или то и другое сразу а в пустом небе рокотало и больше ничего и тогда мы поняли что любая попытка загладить вину безнадежно далека от цели, и нам вечно барахтаться в стыде вине и раскаянии. Выброшенные на дальний беззвездный берег подсвеченный красным и быть нам тут навеки одиночками, нам самим и любому, кого мы хоть раз в жизни коснулись, блуждать тут вечно, бесцельно. Вечно эти «вечно». Вечно эти безумные крайности.

В машине

   Даррен фальшиво напевает из репертуара «Банды гончих» [41]:
   – Мы с табою детка два зверя потных, так давай как в передаче «В мире животных», ииищоооораз. Мы с табою детка два зверя потных, так давай как в передаче «В мире животных», ииищоооораз. Мы с табою детка…
   Одну и ту же строчку, снова и снова. Алистеру это начинает действовать на нервы. Он показывает на дорожный знак, сообщающий, что им осталось всего семь миль до пункта назначения, и говорит с акцентом наподобие дяди Тома:
   – Почитай что прибыли, масса. Хвала Господу.
   Даррен перестает петь.
   – Какого черта ты так разговариваешь?
   – Как?
   – Как будто ты из ямайской банды.
   – Да не, я… я тока хотел, ну, пошутить, что ли.
   – Смари, братан. Я про всякую там ебаную ямайку слышать не хочу, бля.
   – А я про них и не говорил.
   – Ну вот и не говори, бля. Слыхал ту историю? Про руки, типа?
   – Не-а.
   – Всего пару недель назад. Знаешь, есть такой чувак, Плоский зовут?
   – Это такой, жутко тощий, и голова плоская?
   – Он самый, ага. Его…
   – Я ему велик толкнул.
   – А?
   – Этому Плоскому, я ему толкнул велик. За полтинник, горный велик, типа. Это был моего дядьки велик, но дядька решил продать, потому как у него прямая кишка выпала, и вот он отдал велик мне, а я его толкнул.
   – За полтинник?
   – Угу.
   – Неплохо.
   – Да я знаю. А мне почти ничё не досталось.
   – Короче, у Плоского есть младший брат, лет шестнадцать ему, работает велокурьером. И вот две недели назад его вызвали…
   – Небось, на том самом велике. Потому что у него…
   – Слушай, заткнись уже и дай рассказать, ага? Ёптыть, Алистер, ты все равно как таракан в ухе. Зудишь и зудишь. Заткнись и дай рассказать чё я хочу, поэл? Вдруг да поймешь чё-нить.
   Алистер пожимает плечами, шмыгает носом и затыкается. Даррен глядит на него три долгих секунды, потом опять устремляет взгляд на дорогу и продолжает:
   – Младший брат Плоского. Велокурьер, на велосипеде, который, может, был твоего дядьки, пока у того очко не вывалилось, и тогда он отдал велик тебе, а ты его толкнул. Попустило?
   Алистер ухмыляется и кивает.
   – Угу.
   – Отлично. Так вот, его вызвали куда-то на Парли, на границе сомалийского района, знаешь, где это? И вот он туда приехал, постучал в дверь, выходит какой-то ямаец трех метров ростом, дает ему железную коробку, типа, жутко холодную, замороженную, типа она в морозилке лежала, бля, и пачку башлей с кулак величиной. И ни слова не говорит, типа, тока сует ему коробку и бабло и клочок бумажки с адресом, где-то в районе Док-роуд возле Дингла. Ну, братец Плоского бабки в карман, коробку типа себе в сумку и поехал.
   Даррен выковыривает что-то из зубов и щелчком сбрасывает на пол.
   – Короче, он полдороги к Док-роуд уже проехал, и слышит, чё-то брякает. У него в сумке, типа, стучит, громко так. И вот он остановил велик, слез, смотрит в сумку. Коробка раскрылась. И вот он глядит внутрь. Я че хочу сказать, кто угодно заглянул бы, нет?
   – Ну да, да.
   – И чё он видит?
   – Без понятия.
   – Две руки, бля. Отрезанные, типа. И печатки на них и все такое. Он сказал, что на одной руке была татуировка, ласточка, и пять или шесть золотых гаек на обеих, бля.
   Даррен снимает одну руку с руля, чтобы продемонстрировать собственные кольца.
   – В бога душу мать. Чё, правда?
   Даррен твердо кивает.
   – Не вру, братан, ей-бо. Пара рук, бля.
   – Ёбть. - Алистер мотает головой, глаза у него круглые. - А братан Плоского, он тада чё?
   – А тыдумаешь, чё, бля? Доставил эту ебаную коробку. Приехал по тому адресу, бля, отдал другому здоровенному ямайцу, а он типа заглянул туда и такой: «Дело сделано». И больше ничё - таким, знаешь, басом, как у них всегда бывает? ДЕЛО СДЕЛАНО. Дал парню еще бабла и захлопнул дверь, бля.
   – В бога душу мать.
   – Бля буду, братан. Я его сам видел, братишку Плоского, через два или три дня, в «Дротике». Он, похоже, за двое суток так и не оклемался. Белый как мел, как будто привидение увидал.
   – Неудивительно, бля. Бедный парень. А слушай, вот чё: они были белые или черные?
   – Чё?
   – Да руки те. Их отрезали у черного парня или у белого?
   – Нинаю. Какая разница?
   – Наверно, никакой. Руки есть руки, ага?
   – Угу. А я те вот чё скажу: чтоб вести дела, лучше и не придумаешь. Безжалостно, типа, вот как надо. Никаких соплей, бля. Если б Томми, мать его, больше думал о деле, типа, мы б щас не тащились черти куда, чтоб там заниматься черти чем, скажешь, нет?
   Алистер глядит на поля, что распростерли свою тусклую зелень по обе стороны в сером свете, до дальних склонов, на которых уже завиднелись пятнышки домов, окраины городских угодий, случайные перелески. Высокая мачта телевещания, словно тонкий шпиль королевского дворца, и на высоком дальнем холме - колонна, видно, памятник какой-нибудь прошедшей войне. Алистер говорит:
   – Уж недалеко. Почти приехали. Несколько минут, и мы там.
   – Ну и слава коню. Разберемся с этой еботней и домой поедем.
   Алистер улыбается.
   – Знаешь чё; этот мужик, которому руки отрезали. Вот ему уж точно понадобится литературный негр, а?
   – Ага. - Даррен смеется. - Точно.
   – Ты как думаешь, он помер?
   – Господи, конечно. От потери крови, типа, и шока. Он будет дохлый номер, как вот эта блядская овца!
   На обочине стоит одинокая овца, и Даррен внезапно бросает машину на нее, овца спасается в живую изгородь, машина лишь на несколько дюймов разминулась с ее окороками.
   – Не попал, бля.
   – Ну и ладно, Дар. А то помял бы Томмину машину.
   – А черт, и верно. Я об этом даж не подумал. Это уж точно был бы здец, правда?
   – Угу. Пришлось бы уйти в бега, прятаться тут в этих долбаных горах, типа.
   – Не-а. Он бы нас нашел. Я думаю, он этот район знает, он рассказывал, что парочку могил тут спроворил. Сволочь.
   – Кто? Томми?
   – Угу. Сволочь. Могилы, щас прям: прикинь, этот жирдяй Томми, чтоб лазил по этим горам, и в тачке у него труп и лопата? Да никада в жизни. Он пыхтит, даже када по лестнице поднимается. Я сам видал.