какое-то зашифрованное слово, которое совершенно невозможно понять.
Глубоко вздохнув, отец протягивает мне тетрадку, я встаю и беру ее в
руки. 1927 год: мать в больнице, обширная операция, удаление матки и
яичников. Три месяца. Беспокойство о доме и детях. Отец приходит каждый
день. "Я же не могу попросить его не приходить, я так устаю от его страхов.
Как будто я должна испытывать угрызения совести из-за того, что нахожусь
здесь". 5
Я медленно с помощью лупы читаю, потом захлопываю тетрадь и переправляю
ее через весь стол обратно.
-- Читаю и читаю. И постепенно начинаю осознавать, что никогда не знал
той женщины, с которой прожил больше пятидесяти лет.
Отец отворачивается, его взгляд устремлен на падающий снег и белые
крыши. Вдалеке бьют часы церкви Хедвиг Элеоноры. Затылок у отца высокий и
худой, волосы редкие. "Ничего не знаю", произносит он.
- Карин говорит о фиаско. Жизненном фиаско. Ты можешь это понять? Вот
тут она пишет: "Как-то раз в одной книге я наткнулась на слова "жизненное
фиаско". У меня перехватило дыхание, и я подумала -- жизненное фиаско и есть
самые точные слова".
-- Мать порой слишком все драматизировала. -- Я пытаюсь найти
объяснение.
-- И я спрашиваю себя, -- медленно, почти неслышно говорит отец, --
спрашиваю себя, в чем моя вина.
-- Но вы ведь с матерью разговаривали?
-- Конечно. Разумеется, разговаривали. Вернее, говорила Карин. Что мог
сказать я? У Карин было столько идей относительно того, как нам изменить
нашу жизнь. Она требовала от меня ответа на ее вопросы, а что я мог
ответить? Карин утверждала, что я ленив. Не когда речь шла о работе, а
просто ленив, ну, ты понимаешь.
Отец вновь поворачивается ко мне лицом, из-за резкого света из окна я
не вижу его выражения, но голос молит: скажи же что-нибудь, объясни, дай мне
точку опоры.
-- Сегодня ночью мне приснилось, что мы с Карин идем по нашей улице.
Держимся за руки, иногда мы так делали. Тротуар обрывается в бездну, и там
внизу -- блестящее черное зеркало воды. Вдруг Карин выпустила мою руку и
кинулась головой в бездну.
- Иногда мне кажется, будто мать где-то рядом, -- говорю я
нерешительно. -- Я сознаю, что это своего рода тоска и ничего больше, и все
же.
-- Да, да, -- отзывается отец. -- Сперва обнаруживаешь... нет, не знаю.
Не могу объяснить. В чем моя вина?
-- Откуда мне знать?
-- Словно бы я прожил совсем другую жизнь, не такую, как Карин. Я
никогда не призывал Бога к ответу. Такова моя жизнь, думал я, и с этим
ничего не поделаешь. Может, я был чем-то вроде послушной собаки? Как Сюдд?
Отец горестно улыбается. Дух Сюдда пересекает ковер и, уткнув нос в
отцовскую руку, глядит на своего господина печальными глазами.
- Мать была, наверное, умнее меня. Она много читала, ездила за границу
и... Я же в основном жил своими чувствами и представлениями. Хотя теперь вот
лишился всего. Не собираюсь жаловаться, не думай, будто я жалуюсь, но когда
я сижу здесь, пытаясь истолковать материн дневник...
-- Вы считаете, мама заранее предполагала, что вы прочитаете ее
дневники?
-- Не уверен. У нас как бы была договоренность, что я умру первым.
Понимаешь, своего рода шутка. Это я, главным образом... но это само собой
разумелось. И когда у меня обнаружили рак пищевода, все было решено, по
крайней мере, я полагал, что решено.
-- Хуже всего, пожалуй, что мы испытывали страх.
-- Страх?
Отец смотрит на меня с искренним недоумением, словно в первый раз
слышит это слово.
Мы боялись вашего гнева. Он всегда овладевал вами неожиданно, и мы
часто не понимали, почему вы ругаетесь и деретесь.
- Ты, безусловно, преувеличиваешь.
- Вы, отец, спросили, я попытался ответить.
-- Я был скорее кроткий человек.
- Нет. Мы боялись ваших приступов гнева. И не только мы, дети.
- Ты хочешь сказать, что и мать?... что Карин...
-- Мне кажется, мать боялась, но по-другому. Мы научились ускользать,
и; врать. Правда, должен признаться, говорить об этом сейчас, по-моему,
несколько неловко -- два пожилых человека. И немного смешно.
- Но мать поистине была не из тех, кто молчал.
- Мать играла роль посредника, миротворца. Даг, например, вызывал у вас
постоянное бешенство. Я помню, как часто его пороли. Плеткой. По голому
телу. До крови, до струпьев. И мать смотрела.
- Ты упрекаешь меня...
- Нет, я не упрекаю. Я говорю, что наш разговор смешон. Но вы, отец,
спросили, и я отвечаю. Мы безумно боялись, выражаясь мелодраматически.
- Я помню, Карин говорила...
- Что говорила?
- Мать иногда, когда сердилась, называла меня "узколобым". В дневниках
это есть в нескольких местах: "Эрик непримирим. Эрик не способен прощать и
быть снисходительным, и это будучи пастором. Эрик не знает самого себя".
Отец весь поник и съежился. Прикладывает руку к щеке.
- Я ведь уже понес наказание, правда?
-- Наказание?
- По-твоему, сидеть здесь, за этим столом, день за днем читая материны
дневники, не достаточное наказание? Она ругает даже мои проповеди.
Отец саркастически улыбается:
- Так что ты и твои брат с сестрой должны быть довольны. Некоторые
считают, что ад существует тут, на земле. Теперь я склонен с этим
согласиться. Нет, нет, нет. Ты уже уходишь?
Паром причаливает, вода заливает доски настила, понтонный мост
раскачивается, повозки съезжают на берег. Отец прощается с матерью и дочерью
в одноколке, мальчишки, собравшиеся порыбачить в Юпчерне, берут удочки и
кричат "пока" сопящему Пу: они, конечно, заметили, что Пу получил взбучку и,
мало того, направляется на мессу в Гронес. Старик со своей грязной коровой
ковыляет вверх по откосу.
- Идем же, дурачина! -- Голос у отца ласковый.
Пу стоит отвернувшись, от дружелюбного тона отца его подмывает
заплакать. Отец подходит и шлепает Пу по спине.
Ты же. понимаешь, я испугался, ведь ты мог бы утонуть, никто б и не
заметил.
Еще один шлепок. Отец стоит позади сына, опираясь бедром на велосипед.
Паромщик уже впускает пассажиров, направляющихся в обратный путь. Отец,
прислонив велосипед к ограждению, протягивает Пу свою широкую ладонь. Потом
садится на перевернутую вверх дном деревянную кадку и притягивает к себе
сына.
- Я испугался, понимаешь? Когда человек боится, он сердится, сам ведь
знаешь. Я переборщил, просто так получилось, не успел подумать. Я сожалею.
Тебе досталось больше, чем ты заслуживал, это было глупо.
Отец испытующе глядит на Пу, теперь его очередь. Пу не желает смотреть
на отца, он глотает слезы, черт, дьявол, когда отец вот такой ласковый,
хочется только разнюниться, а это черт знает что. Поэтому он лишь кивает:
да, да, понимаю.
- Ну, тогда пошли, -- говорит отец, слегка шлепнув Пу по заду.
Попрощавшись с паромщиком, он повел велосипед по скользкому настилу и
понтонному причалу. В прибрежном мелководье серебрится стайка уклеек. Рыбки
подпрыгивают, все разом, и водное зеркало замерцало. Пу идет босиком, отец
привязывает его сандалии к заднему багажнику и кожаным ремнем затягивает
чемоданчик.
Склон от паромной переправы круто забирает вверх. Пу помогает вести
велосипед. Наверху в лицо ударяет волна жара, путешественники выходят на
открытое поле, узкая песчаная дорожка идет прямо на запад. Порывы ветра
вздымают вихри мелкого песка, не принося прохлады. Черные отцовские брюки,
прихваченные внизу блестящими велосипедными зажимами, посерели от 5 пыли.
Высокие черные ботинки на шнурках тоже запылились.
Отец и Пу прибывают в церковь Гронеса, когда колокола отбивают десять.
На тенистом кладбище какие-то одетые в черное женщины поливают цветы на
могилах, прибирают, работают граблями. Под каменным сводом попрохладнее.
Церковный староста, звонивший в колокол, отводит отца в ризницу. В шкафу
стоят таз и кувшин, мыло и полотенце, отец, обнажившись до пояса, умывается.
После чего открывает чемоданчик и вынимает чистую рубашку, брыжи,
крахмальные манжеты и пасторский сюртук. Староста наводит порядок:
-- Когда вы, господин пастор, взойдете на кафедру, не забудьте
перевернуть песочные часы, у нас в церкви так давно заведено, и потом, мы
обычно читаем молитву за упокой души усопших до того, как зазвонят
погребальные колокола; как только вы произнесете "аминь", я возьмусь за
большой колокол, на это уйдет пара минут, он у нас немного медлительный.
Кстати, настоятель просил передать, что он заглянет, чтобы поздороваться с
вами, но, возможно, чуток запоздает, у него служба с причащением в Утбю. И в
этом случае он просил вам напомнить, что после мессы в пасторской усадьбе
будет кофе. А теперь, господин пастор, не дадите ли вы мне номера псалмов,
мальчик поможет мне их развесить. Я звоню в малый колокол без десяти
одиннадцать, и тогда народ входит в церковь. А до того они предпочитают
постоять и поболтать во дворе.
На двух листках бумаги отец написал номера пяти псалмов, указав
количество стихов, -- одна бумажка предназначается старосте, другая --
органисту. Старик подзывает Пу и берет его за руку. Отец, усевшись за
большим дубовым столом посреди комнаты, склоняется над своей аккуратно
написанной проповедью. "Не будем мешать пастору, -- шепчет староста, увлекая
Пу в церковь. -- Цифры знаешь?" -- спрашивает старик, открывая черный шкаф,
в котором ровными рядами висят латунные цифры.
Староста, стоя на лесенке, называет цифры, и Пу достает из шкафа нужные
и протягивает их старику, который развешивает их на двух черных досках в
золотых рамах слева и справа от хоров. О разговорах в это время и думать
нечего. Задача важная: одна неправильная цифра -- и произойдет катастрофа.
Закончив работу, Пу тихонько выходит из прохладной церкви в зной, чуть
приглушаемый темнокудрыми вязами. Небесный свод белый, без единого облачка,
безмолвие, тяжесть. Парочка шмелей, комар на руке, за каменной стеной мычит
корова. По разровненному граблями гравию дорожки идут, тихо переговариваясь,
несколько прихожан в черных воскресных одеждах. Пу не спеша направляется к
низкому четырехугольному каменному зданию в северном углу кладбища. Тяжелая,
просмоленная дверь приоткрыта. Вокруг никого. Пу прекрасно знает, что это
задом, но не в силах удержаться. Он проскальзывает внутрь и застывает у
двери: каменный пол, грубая кладка стен, деревянный потолок, поддерживаемый
грубыми балками, низкие, непрозрачные окна. В одном торце -- простой алтарь
с деревянным крестом, выкрашенным в черный цвет, оловянными подсвечниками и
раскрытой Библией. Вдоль правой стены -- полки. На полках стоят четыре гроба
разных размеров и качества. В центре помещения -- катафалк. На нем белый
гроб без крышки, крышка прислонена к дверям. В гробу лежит молодая женщина.
Лицо худое и серое, вокруг закрытых глаз темные тени, нос заострился, на
веках две серебряные монетки. В костлявых руках с длинными пальцами --
Псалтирь, кружевной платочек и белая гвоздика. Несколько мух пикируют
сначала на неприкрытое лицо покойной, а потом на белую непрозрачность окон.
Запах увядших цветов и чего-то сладковатого, проникший в нос и в кожу, не
улетучится еще много часов. Пу стоит долго. На губу ему садится муха, и он в
панике шлепает по ней рукой.
Но вот послышались голоса и шаги на песчаной дорожке. Громко топоча,
внутрь входят двое мужчин в темных костюмах и белых кашне, они шикают на Пу,
но больше не обращают на него никакого внимания. Надо привинтить крышку и
собрать цветы. Полку с гробами завешивают грязной занавеской, зажигают свечи
на алтаре. Распахивают настежь двери, и внутрь заходят для короткого
прощания до начала мессы пришедшие на похороны люди.
-- А, вот ты где, малыш Пу, -- кричит жена настоятеля, махая ему рукой.
У нее громадный живот, который она как бы несет впереди себя. Ей бы не
мешало под него колесико подставить. Цветастое платье трещит по швам, на
лице и загорелой шее коричневые пятна. Она ведет за руку своего сына. --
Добрый день, малыш Пу! Я только что была в церкви, поздоровалась с твоим
папой. Он сказал, что ты где-то здесь. Ну вот, а это мой сынок, он твой
ровесник. Тебе недавно исполнилось восемь, правда ведь? А Конраду
исполняется столько же на следующей неделе. Ну, Конрад, поздоровайся с Пу.
Конрад ниже Пу ростом, но шире в плечах. Живот выпячен, хотя и не так,
как у матери. Волосы соломенно-желтые, глаза голубые с белесыми ресницами.
Руки и лоб перевязаны бинтами в розовых пятнах. От Конрада воняет карболкой.
Мальчики здороваются без всякого энтузиазма. Жена настоятеля радостно
сообщает, что после мессы Пу и Конрад смогут поиграть, их угостят соком и
булочками, за столом им сидеть необязательно, это чересчур утомительно для
таких непосед.
Пу не успел прийти в себя, как зазвонил колокол, сзывая на службу, и
жена настоятеля, схватив одной рукой его, а другой Конрада, вперевалочку
направляется в церковь, в самый первый ряд, к скамейке, предназначенной для
обитателей пасторской усадьбы. "Мне надо пописать", -- смущенно шепчет Пу.
"Поскорее", -- отвечает жена настоятеля, пропуская его. Пу с трудом
протискивается мимо громадного живота и стремглав несется вокруг церкви к
северному приделу. Облегчившись, он осматривается. Здесь всего несколько
надгробий, заросших и покосившихся. Пу известна причина: Страшный суд грянет
с севера и опрокинет северную стену церкви. Поэтому на этой стороне хоронят
лишь самоубийц и преступников. Их воскрешение не так важно. Пусть на них
валится церковная стена, все равно им в ад отправляться.
Колокольный звон стихает, орган начинает играть первый псалом. Пу на
цыпочках пробирается в церковь и становится в проходе. Староста открывает
дверь ризницы. Выходит отец в пасторском сюртуке и черной шелковой накидке,
развевающейся при движении. Пу надеется, что отец его не заметит, но это
тщетная надежда, вот он увидел Пу, поднимает бровь, но в то же время чуточку
улыбается. Мы -- друзья, думает Пу. Этот большой человек в черных одеждах --
мой отец. И все эти люди -- их не слишком много -- ждут, когда отец
заговорит с ними, может, будет их ругать. Пу пристраивается рядом с женой
настоятеля.
Отец стоит у алтаря спиной к прихожанам, потом поворачивается и поет:
"Свят, свят Господь Саваоф! Вся земля полна славы его!"
Пу, зажатый между стеной и беременной женой настоятеля, погружается в
полудрему. Происходящее его не волнует -- просто непостижимо, до чего
тоскливы эти мессы. Он обводит глазами помещение, и увиденное поддерживает в
нем искорку жизни: алтарь, витражи, фрески, Иисус и разбойники,
окровавленные, в корчах. Мария, склонившаяся к Иоанну: "... зри сына своего,
зри мать свою". Мария Магдалина, грешница, -- интересно, она трахалась с
Иисусом? На потолке западного свода -- Рыцарь, тощий и согбенный. Он играет
в шахматы со Смертью -- я давно у тебя за спиной. Рядом Смерть пилит Дерево
жизни, на верхушке сидит, ломая руки, шут: "Разве нет никаких льгот для
артистов?" Смерть, размахивая косой, точно знаменем, ведет танцующую
процессию к Царству тьмы, паства танцует, растянувшись длинной цепью,
скользит по канату шут. Черти кипятят варево, грешники бросаются вниз
головой в котлы, Адам и Ева обнаружили свою наготу, гигантское Божье око
косит из-за Запретного древа, и Змей извивается от злорадства. Над южными
окнами шествуют флагелланты, размахивая своими бичами и крича в страхе перед
грехом.
Пу, вероятно, ненадолго задремал, потому что отец вдруг уже взлетел на
кафедру. Он читает евангельский текст, посвященный Преображению Господню:
"... и возвел их на гору высокую одних. И преобразился перед ними: и
просияло лице Его, как солнце, одежды же Его сделались белыми, как свет. И
вот, явились им Моисей и Илия, с Ним беседующие. При сем Петр сказал Иисусу:
Господи! хорошо нам здесь быть; если хочешь, сделаем здесь три кущи: Тебе
одну, и Моисею одну, и одну Илии. Когда он еще говорил, се, облако светлое
есть осенило их; и се, глас, из облака глаголющий: Сей есть Сын Мой
Возлюбленный, в Котором Мое благоволение; Его слушайте. И, услышав, ученики
пали на лица свои и очень испугались. Но Иисус, приступив, коснулся их и
сказал: встаньте и не бойтесь".
Пу не в силах обуздать свою фантазию, она взрывается в отчетливую
картину: сцена -- утес Дуфнес, на самой вершине, откуда открывается вид на
селение, реку, пастбища и горные гряды. Пу стоит на камне, нет, он парит в
нескольких сантиметрах над камнем, сандалии не касаются мха. На нем
отцовская ночная рубаха, она достает до лодыжек, лицо светится как лампочка.
За его спиной висит грозовая туча, круглая, иссиня-черная. Перед ним -- Даг
и братья Фрюкхольм. Они уставились на него с дурацким и испуганным видом.
Туча разверзается, и из разрыва вырывается свет, небеса оглашаются раскатами
громового голоса, напоминающего отцовский, который возвещает: "Сей есть Сын
Мой Возлюбленный, в Котором Мое благоволение; Его слушайте". Гремит гром,
белый свет гаснет, Даг и братья Фрюкхольм падают ниц, закрывая лица руками.
Пу подходит к ним и мягко говорит: "Встаньте и не бойтесь".
После мессы у настоятеля устраивается кофепитие, на него приглашены
староста со своей женой-астматичкой и несколько членов кружка рукоделия
Гронеса. Для Конрада и Пу накрыт отдельный детский стол с черносмородинным
соком и булочками. Настоятель, приятно округлый, с белыми вставными зубами и
сильными очками, склонившись к мальчикам, дает им разрешение покинуть
церковное собрание.
-- У меня экзема, -- оповещает Конрад. -- Экзема на руках и на голове,
чешется постоянно, но хуже всего летом.
Конрад распахивает дверь в детскую и с требовательной миной смотрит на
Пу: что теперь скажешь, а?
Комната переоборудована в часовню. Окна заклеены цветной шелковой
бумагой, в одном конце стоит алтарь, на нем семисвечник и раскрытая Библия.
Над алтарем красуется цветная вырезка из какого-то христианского журнала,
вставленная в позолоченную рамочку. Посреди комнаты расставлены в ряд
несколько разномастных стульев. В углу присел маленький комнатный орган с
нотами и сборниками псалмов. На стенах -- обрамленные иллюстрации на
библейские сюжеты. Воняет карболкой и дохлыми мухами.
-- Ну, как тебе? -- вопрошает Конрад.
-- Можно открыть окно? Жутко воняет.
-- Нельзя, шелковая бумага порвется. Хочешь послушать проповедь или
поиграем в похороны? У меня в гардеробной есть гроб.
Конрад открывает дверь в чуланчик со всевозможным хламом, там же стоит
белый детский гробик с крышкой.
-- Нет, спасибо, -- вежливо говорит Пу. -- Я не хочу играть ни в мессу,
ни в похороны. Дело в том, что я не верю в Бога.
-- Ты не веришь в Бога? Значит, ты идиот.
-- Бог -- дерьмо, он говенный Бог, если столько всего натворил. Это ты
идиот.
-- Это я-то идиот?
-- У всех, кто верит в Бога, не хватает винтиков в голове -- у тебя, у
моего папаши и у всех остальных.
-- Заткнись!
-- Сам заткнись.
Конрад и Пу начинают пихаться, потом плеваться. Конрад бьет Пу в грудь.
Пу отвечает затрещиной, сбивая повязку на голове противника. Дело доходит до
рукопашной. Пу быстро соображает, что Конрад сильнее, и позволяет уложить
себя. Но Конрад неудовлетворен. Сидя верхом на Пу, он брызжет слюной, не
плюется, а именно брызжет.
-- Сдаюсь, -- говорит Пу.
В Дуфнесе это знак того, что победитель выявлен, и враждебные действия
прекращаются. В Гронесе это правило не действует. Конрад, по-прежнему сидя
верхом на Пу, принимается выворачивать ему руку:
-- Признайся, что веришь в Бога.
-- Больно! -- хнычет Пу. -- Пусти меня. Пусти! Конрад не ослабляет
хватки:
-- Признайся, что веришь в Бога.
-Нет.
-- Признавайся.
-Нет.
- Тогда я буду выкручивать тебе руку, пока не признаешься.
-- Ой, ой, черт!
-- Говори.
-- Аи! Ладно, верю!
-- Поклянись на кресте, что веришь в Бога.
-- Клянусь на кресте, что я верю в Бога.
Конрад тут же встает и, поправив повязку, принимается бешено чесаться.
Пу садится, у него из носа идет кровь, но не сильно, всего несколько капель.
- Кстати, то, что Бог существует, доказано научно, -- наставительно
говорит Конрад. -- Один русский, по фамилии Эйнштейн, сказал, что разглядел
божий лик в своих математических формулах. Съел?
Но Пу не удостаивает его ответом. Он предпочитает выказывать презрение
к противнику высокомерным молчанием. Враги мрачно расходятся по разным
углам. Пу, найдя "Семейный журнал", углубляется в приключения Вилли и Дика в
джунглях. Конрад чешет свою экзему и ковыряет в носу, а обнаруженное там
сует в рот.
Прощаются сердечно и с облегчением -- уж больно тоскливым было
кофе-питие. Впереди маячит свобода, и легкое оживление обогащает кислородом
кровь вплоть до мельчайших капилляров. Отец пожимает руки, он -- сама
любезность. Настоятель держит велосипед, его жена помогает привязать
чемодан. "Спасибо за прекрасную, будоражащую мысль проповедь!" -- "Спасибо
за великолепный кофе и приятное общество. Навестите нас в Дуфнесе, мы с
Карин будем очень рады!" -- "Может быть, все-таки останетесь к обеду?
Погода, кажется, портится". -- "Нет, спасибо, мы обещали вернуться не позже
четырех, нам надо успеть на поезд в Юросе". -- "Но ненастье! После такой
засухи весьма вероятен проливной дождь". -- "Дождь не помешает, принесет
прохладу. И мы ведь не растаем, правда, Пу?" "Чего?" -- переспрашивает Пу,
разинув рот, он не слушал, размышлял, как бы прищучить Конрада, но так
ничего и не придумал. "Ну, мы поехали. До свидания". "До свидания.
Попрощайся с Пу", -- увещевает жена настоятеля своего глядящего исподлобья
сына. "Ну, до свидания", -- говорит Конрад. "Ежели ты думаешь, что Бог
существует, значит, ты глуп как пробка", -- шепчет Пу, проворно забираясь на
передний багажник.
И они трогаются в путь по аллее пасторской усадьбы. Настоятель и его
супруга машут им вслед. Схватив Конрада за правую руку, мать заставляет и
его помахать. Отец поднимает руку, но не оборачивается. Он насвистывает, Пу
разводит ноги, на пологом спуске они набирают приличную скорость.
-- Сейчас купим "Поммак" в лавке, а потом искупаемся в Черном озере и
перекусим. Проголодался небось?
-- Я даже не попробовал их противные булки, -- говорит Пу. -- Все время
думал про "Поммак" и наши припасы.
-- И правильно сделал. -- Отец похлопывает сына по панамке.
Лавка помещается в ветхом двухэтажном здании. Стена увешана рекламными
щитами "Белого медведя" (стирает, пока вы спите), "Грудных пастилок
Аугустссона", "Какао-глаза" (два вытаращенных безумных глаза, глядящих в
безумие), газеты "Времяпрепровождение" (смеющийся старик со вставными
зубами), конечно же, чистящего средства "Гном" и "Поммака".
Отец стучит в запертую дверь с окошком, прикрытым спущенной роликовой
шторой и надписью "закрыто". Через какое-то время слышится шум и шаркающие
шаги, штора отодвигается, и появляется изуродованное лицо Звонаря из "Собора
Парижской Богоматери". Узнав отца, это жуткое существо кривится в
приветливой улыбке, поворачивается ключ, и дверь распахивается.
Происходит обмен вежливыми приветствиями. Лавочник, прихрамывая и
подскакивая, исчезает за прилавком и открывает ледник, находящийся на
складе. Он приносит две запотевшие бутылки "Поммака" и ставит их на
прилавок. Отец спрашивает, как дела. Старик, дергая себя за бороду, говорит,
что будет гроза, он это чувствует уже несколько дней. "Понимаете, господин
пастор, у моей спины одно преимущество -- она предсказывает погоду".
Он стоит, опираясь покрытыми шрамами ладонями о прилавок, темно-желтые
ногти загнуты. Несмотря на запахи соленой селедки, специй и кожи, в лавке
витает вонючее дыхание лавочника, точно резкий звук флейты, перекрывающий
аккорд других ароматов.
-- А что скажет паренек насчет кулька карамелей? -- предлагает старик.
5
-- Уж и не знаю, -- говорит отец, глядя на Пу. -- Его мать запрещает
ему есть сладости, они портят зубы. Разве что совсем маленький.
Старик, приподняв свою засаленную шапку, крутанул ею в воздухе: "Будет
сделано. Будет сделано". Он вынимает стеклянный сосуд с пестрыми кара- 5
мелями и из коричневой оберточной бумаги ловко сворачивает фунтик. Потом
наклоняет стеклянный цилиндр к Пу и открывает крышку. "Пожалуйста, молодой
господин Бергман, наполняйте кулек". "Довольно, спасибо, -- останавливает
отец. -- Сколько с меня за угощение?" "Пятьдесят эре за "Поммак", господин
пастор. Карамель не в счет". Отец достает свой внушительный кошелек и кладет
две монеты по двадцать пять эре на прилавок.
-- Приятно будет сейчас окунуться, -- говорит отец, сворачивая к
Черному озеру. Узкая извилистая тропинка идет через выпас, где в туче мух и
слепней дремлют коровы. Тропинка круто спускается вниз сквозь густой
лиственный лес и утыкается в узкую песчаную прибрежную полосу. Черное озеро,
круглое как блюдце, вполне заслуживает этого названия. Здесь внизу стоит
кисловатый запах папоротников и гниющего камыша.
Отец и Пу раздеваются, и отец бросается спиной в ледяную воду,
отфыркивается, размахивает руками, а потом, перевернувшись, плывет,
энергично работая руками. Пу действует поосторожнее: с таким озером, как
Черное, надо быть начеку, там, внизу, на глубине нескольких тысяч метров
наверняка водятся безглазые монстры, осклизлые чудища, ядовитые змееподобные
существа с острыми клыками. И множество скелетов животных и людей, утонувших
здесь за многие тысячелетия. Пу делает несколько гребков, и прозрачная
коричневатая вода смыкается над ним. Он погружается с головой под воду, дна
не видно, лишь уходящий в бесконечность мрак, ни водорослей, ни окуней или
уклеек, ничего.
Они сидят на берегу и обсыхают. Тень от берез и ольхи почти не приносит
прохлады, вокруг роится мошкара. У отца прямые плечи, высокая грудная