Карие глаза ее блеснули, как у каверзного мышонка.
   — Ты… с ума?… — Брюс на мгновение лишился дара речи, а через мгновение понял, что говорят они в жуткой тишине. Насколько он понимал, Морган надо теперь хватать и тащить сперва в медицинский блок, а после в лабораторию, для опытов. Яблоко выросло здесь, это было первое здешнее яблоко, и хотя его геном контролировали на всех стадиях, было совершенно немыслимо представить себе, что кто-то может просто сожрать его, сорвав с ветки и обтерев о камуфлированные штаны.
   С другой стороны, если ты растишь в своем саду яблоки, охраняя их лишь запретом, непременно найдется Ева…
   — Авалон, — было сказано и повисло в тишине, в какой-то единственный миг, когда оно сразило всех, словно громом. Единственно верное слово, произнесенное голосом Мари Люссак.
   — Авалон, — повторило невинное дитя.
   — Какое замечательное, а главное — символичное имя! — оптимистично провозгласила Игнасия Монти. — Сим нарекаю, да, Геннадий?
   Эдера рядом со старостой сделала шаг назад, словно подчеркнув этим: она вела процесс, а не результат, и если общество изменило оговоренную заранее процедуру, то общество в своем праве, а она ему слуга. Психолог рабочих групп исторически продолжает линию священников и комиссаров: тех, кто направлял сознание общества, воздействуя на движения его души. Миз Монти глядела победительницей.
   — Сим нарекаю, — согласился Ставрос, потому что никто не возразил. — Наш новый дом — Авалон.
   Снова взорвались петарды, народ, пробуя на язык новое название своей родины, потихоньку двинулся кто куда: не исключено, что детей укладывать. Музыка стала тише. Прихватив стакан с соком, Брюс отправился искать Сульпицию: рыцарь в поисках Грааля шлялся долго, но он вернулся. В таких делах важен путь, и еще — намерение…
   Его не дождались. Или то была другая скамейка: пустая, под фонарем. Брюс оставил на ней стакан с соком и медленно пошел прочь. Где-то в глубине души у него шевельнулась ленивая мысль, что праздник не удался, но едва ли с ним кто-то согласился бы. Кроме, может быть, Сульпиции.
   Что толкнуло его обернуться, он и сам не знал. И лучше бы ему не оборачиваться. Под фонарем, с другой стороны, растворенные на границе серебряной тени, слились в поцелуе Мари Люссак и Рубен Р. Эстергази.
   Брюс протер глаза и закрыл рот. Они его не видели. Они вообще ничего не видели: туман от моря окутал их до бедер, облачил в платье и мантию, развернул за плечами крылья, и у юноши были все шансы пройти мимо в двух шагах. Этот серебряный свет и лиловые искры с небес, и почти полная тишина, в которой плыл дальний скрипичный зов. А может, это были души?
   Честное слово, они были больше похожи на души или вот еще на два слившихся голоса, мужской и женский. На тех двоих с картины Климта. Сюжет перешел в область чистых понятий. Он, Брюс, видел идеи и осязал метафоры.
   Он ведь только банку пива выпил!
   Невозможно, невозможно, невозможно… ему, представьте, стало так больно, будто два тела, замершие во внезапном объятии, в случайном поцелуе, как в откровении, сразившем обоих, сплавились в лезвие, и оно пронзило Брюсу сердце. Или скорее горло, потому что от мучительной обиды он не мог дышать.
   Со мной, значит, нет, а с ним, значит, да? За бутылку коньяку из контрактного пайка я могу ссудить вам некий ключик, вы знаете? Вы можете проделать там все это… и еще вон то. Или она слишком хороша для подсобки?
   Размашистым шагом Брюс направился в семейное общежитие: открыл сенсорный замок прикосновением ладони — для Р. Эстергази даже не придется переснимать параметры! — покидал в пакет те немногие свои вещи, которые еще тут оставались, ни на секунду не прекращая пересыпанный восклицаниями внутренний монолог.
   Даже если он сделает ей ребенка, мне никогда не доказать, что он не мой!
   Слова сразу все куда-то пропали, когда Брюс столкнулся с Мари и Рубеном в длинном общем коридоре. Мужчина провожает девушку: прохладный вечер, пилотская куртка на хрупких плечах. В самую пору произнести сакраментальное: «Это не то, что ты подумал!» Э, нет, братец Брюс, это с тобой было «не то», а тут как раз самое что ни на есть «то».
   И что делать будем?
   Пришлось протиснуться между ними. Мари развернулась и смотрела вслед, а чертов герой-любовник не шелохнулся, даже получив таранный удар плечом в грудь. Между прочим, Ставрос имеет право нас развести.
   В этой деревне разве что-нибудь утаишь?! Сегодня ты ночуешь в казарме, а завтра вся колония обсуждает фасон твоих рогов. Нас двести пятьдесят, и у нас мало развлечений.
   Сульпициина мать скажет, что это дурная примета: развод прежде свадьбы. На Авалоне ведь еще ни одной не было.
   Вот только если у них с какого-то глузду вдруг «большое и светлое», наш развод им не поможет. Клон не может вступить в брак — таковы правила, установленные человечеством для конструктов. По той же причине клон должен быть стерилен.
   Но не этот клон! Клон Брюса Эстергази, с какой стороны ни глянь, сплошное преступление. Люссак заказывал «куклу», чтобы она была ему послушна, и… сейчас мы, вероятно, уже достаточно взрослые, чтобы сообразить на этот счет… чтобы Мари могла выйти за «это» замуж. И чтобы непременно был ребенок — символ нерушимости отношений и перспективы. Будущего. Чтобы удержать власть.
   Ему будто кол в грудь вогнали. И ведь не то чтобы Брюс был в Мари влюблен… В конце концов отец мне намного дороже Мари Люссак. О рамках, в которых будем держаться, мы договаривались сразу, на берегу, и если решили, что этогоне будет, значит — не будет. Но было бы… ну, не знаю… скажем, честно… если бы не было ни с кем, иначе это просто бесстыдство какое-то! Каков бы ни был их план и кто бы ни были эти они,все развивалось по ихплану. Сгодился бы и его ребенок, но клон… Они думают, будто это, как всякий клон — дитя, невинное перед лицом мерзостей мира! Они понятия не имеют, что в нем взрослый, умеренно циничный мужчина, способный вмешаться в интригу и обернуть ее к своей выгоде и удовольствию. Этих длинноногих барышень с нежной улыбкой у него было — тьфу! Они думают, будто им можно управлять!
   А если и вправду можно?
   Свойства мозга проектировали ему они. Что, если есть вещи, которым он не может противиться и любовь (читай — Мари!) одна из них? Что, если это столь же непреодолимо, как любовный напиток из сказки, которая была старой, когда и звезды-то были молоды?
   Тогда с этим ничего не поделаешь. Переживу, учитывая, что никто тут ничей и никогда ничьим не был. Вот только Назгула Люссакам отдавать нельзя ни при каких обстоятельствах, даже если они и знать не знают, что угодило в их загребущие ручонки. Это… это больше любви, это на уровне… ну, скажем, совести.
   Пап, а совесть у тебя есть? И еще… когда па занял тело клона, «мясо», куда делся клон? Влился в основную личность или существует в фоновом режиме: молчит, слушает, развивается? Кто хозяин в теле, когда отец спит? А когда он спит не один? Клон — это ведь почти я, но «воспитанный» Рубеном так, как никогда не был воспитан я, его правильный сын. Каковы его соображения насчет этого тела? С кем я разговаривал, когда Рубен был «Нырком»?
   Сколько нас было там, в «Нырке»? По головам — четыре, но… по сравнению с этим мотивом прочие все — высосаны из пальца!
   А папа знает?!
   В просторной и пустой казарме его ждал сюрприз.
   Койка его оказалась занята: на нее Андерс и Абигайль сложили сокровища и сейчас азартно подсчитывали прибыль. Больше тут никого не было. Дано же некоторым говорить на одном языке!
   — Мы думали, — прохладно намекнула Аби, — сегодня ты ночуешь дома.
   — Ошиблись! — буркнул Брюс, сваливая вещички на пол. — Ой, ну ни фига ж себе вы расторговались!
   Продуктовый склад на его койке походил на кошмар Сульпиции, голодающей «за красоту». В основном там было пиво и шоколад, две вакуумные упаковки пряного мяса (не кубики!), большой пакет фруктово-ореховой кондитерской смеси, восемь банок грушевого джема и две темные пузатые бутылки с черными наклейками, подписанными серебром. Да-да, это он. Коньяк из пайка офицера-контрактника. Кладовка сегодня явно пользовалась спросом не только у своего брата — курсанта-бойца ССО. А эти-то с кем? Есть у нас одинокие колонистки, или — соблазняют честных жен? Отчаянно моргая, Брюс изгнал из воображения недостойные картинки.
   — Коньяк, — сказала Абигайль, сердобольная, как акула, — будешь?
 
* * *
 
   — Мари, взгляните, какая интересная вещица!
   Ну что там у нее опять? Тяжко вздохнув, Мари без зазрения совести позволила себе закончить сиюминутное дело: она как раз разбирала лабораторную центрифугу и складывала пробирки в стерилизатор. Привыкнув к ученой даме, она уже позволяла себе подобные вещи. В конце концов, кто кому тут больше нужен?
   У Мари Люссак случилась ужасная ночь. Один взялся дверью на нее хлопать, а второй решил, что ее нельзя оставить одну, и ни один шаг от нее не зависел.
   Детскую истерику Брюса и его убийственные взгляды она бы еще как-нибудь перенесла: расслабилась, применила бы психотехнику… да просто свернулась бы клубком на койке и перемолчала бы, а за ночь все что угодно встанет на место. Жизнь — устойчивая штука, центр тяжести у нее низко. Покачает и перестанет. Чтобы у тебя вышло что-то путное, делай это сама. Не предадут. Зависимость от чужой воли сплошь да рядом оборачивалась нерешительностью, непрофессионализмом, бессмысленными ритуальными плясками вокруг да около. А ведь решения должны быть верными, горизонты — широкими, взгляд — незамутненным. Тогда и дорога будет прямой. Трасса для чемпиона.
   Второй ее сломал. Ну почти. Ушел бы сразу — она бы не расстроилась, может, даже не заметила, что он был, окруженная нерушимыми стенами воздуха, оберегающими ее личность от чужих локтей. Тогда, уткнувшись лбом в стену, она могла бы думать о нем, и эти мысли, хорошие, вытеснили бы другие. Все удается, когда опираешься на хорошие мысли. А так пришлось тратить силы, чтобы сдержать беспорядочный истерический монолог, а потом они взяли и неожиданно кончились, и он понял только, что она несчастна и что лезть туда не надо, и напоил ее чаем.
   Свои осколки Мари обычно собирала сама и склеивала так, что никто швов не видел. Будто и не билась никогда. Правильная дочь всемогущего отца. Да, а что? Вам тоже хочется? Подумаешь, целовалась на танцах. Или тут, на Надежде, это не принято? Между прочим, кто мешал Брюсу оказаться в нужном месте в нужное время?
   Да их и в темноте не спутаешь!
   Как странно. Как может частьбыть настолько больше целого?Брюс против него — кусок непропеченного теста.
   Ночь оказалась без сна. Сто раз Мари вставала попить воды, натыкаясь в темноте на углы и все тасуя в уме эти две карты. Ощущение присутствия мужчины осталось, словно он был всем и придавал смысл всему Так вот кто ты такой, мой Хозяин Вод.
    Он сделан для меня!Нельзя недооценивать Шебу.
   В этом ли дело? И если в этом, то — какая разница?
   Вся наша биохимия замкнута друг на друга, но если так, то было абсолютно предопределено в какой-то правильный миг сомкнуться рукам, встретиться глазами, губами? А целоваться он умеет, ахх.
   Ну… и зачем мне это надо?
   Не имеет никакого значения это твое «надо — не надо». Это стихийная величина, константа, вроде графика приливов или периода обращения. Она не зависит от «надо», ты вынуждена приурочить к ней свои ритмы и выучиться с ней жить, обратить свою слабость в свою же силу. Есть вещи, противиться которым невозможно. Надо просто сделать их частью себя. Опереться и оттолкнуться. И жить.
   Стальная девочка в поисках силы. Я знаю о силе все.
   А у Игнасии посреди стола горсть кристаллов, похожих на детские кубики из набора развивающих игр до года. Красивый жемчужно-серый цвет, правильная форма. Одна грань сколота или сошлифована, внутренность прозрачна как вода. Игнасия Монти глядится в нее, а оттуда в ответ смотрят две маленькие перевернутые Игнасии.
   Вот, казалось бы, человек, творящий прикосновением обитаемые миры. Чего еще она не знает о жизни? Откуда в ней способность удивляться и уверенность, что другие счастливы удивиться вместе с ней? Ибо цинизма в Игнасии Монти нет ни на грош. Кристаллы днем принесли геологи, решив почему-то, что лаборатория белка — самое подходящее для них место. И с чего бы вдруг ученая дама Монти с ними согласилась?
   — Что кажется вам здесь самым странным?
   — На первый взгляд? Ну… удвоение отраженной картинки?
   Едва ли это правильный ответ. Кристаллы с двойным лучепреломлением хоть и редки, но все же ничего «удивительного» в них нет. Они широко используются в технике. Например, в прыжковых двигателях и устройствах гиперсвязи. Нет ни малейшей причины затаивать дух.
   — Начнем с того, что это макромолекулярное соединение. Ну и что, скажете вы, и будете правы. Нынче никого не удивишь синтетическими алмазами.
   — Но?… — Мари невольно улыбнулась.
   Не то чтобы она западала на чужой азарт, однако в некоторых вещах ученая дама была как тот ребенок, кто унаследует Царствие Небесное. Восторженна и невинна. И это вот главком армии, ведущей войну миров?
   — Современной девушке не следует объяснять значение слова «нуклеотид»?
   Девушке, проработавшей без малого год в лаборатории белка бок о бок с миз Монти, — уж точно не следует.
   — Вы хотите сказать, это генетическая структура?
   Если так, то Мари понимает значение этой находки. Это был бы первый местный код, а значит — местная форма жизни. Если мы не позволяем ему эволюционировать своим путем, это вовсе не значит, что мы не должны его изучить. Напротив: врага нужно знать в лицо.
   — В некотором роде так, — сказала миз Монти, — но что такое ген. В гене тысячи — миллионы! — нуклеотид, а тут не более трехсот.
   — Это останки? — спросила Мари. — Ну, то есть жизнь тут когда-то была?
   Все знают, что такое белок. После гибели организма молекулярные цепочки распадаются. Зная закономерности системы, можно вычислять возраст останков. И наоборот. Это азы судебной и археологической космомедицины.
   — Можно было бы это заподозрить, если бы на Авалоне нашлись хоть какие-то следы цивилизации.
   — Мы до сих пор не знаем, что скрывают аномальные зоны, — возразила Мари. — Авалон — планета-загадка.
   — Душенька, они всегда — загадки. По крайней мере кажутся таковыми. Слово «Авалон» пахнет яблоками, подвигом и смертью.
   — И бессмертием.
   — И бессмертием, — задумчиво повторила миз Монти. — Вы ведь с Зиглинды, дитя мое? Именно вашу планету общественная философская мысль сопрягает, знаете ли, с бессмертием. По крайней мере, вы знаете, чем оно пахнет.
   Деньгами и страхом.
   — Цивилизация такого уровня, что могла бы укрыться от нас под ионным зонтиком, должна была бы оставить следы по всей планете. Мы бы их не пропустили. А если деятельность чужих не воспринимается нами как сознательная и направленная на преобразование мира, то мы и разума в них не признаем. Можем стоять с ними нос к носу и не видеть друг в дружке конкурентной формы жизни.
   — Так в чем же прелесть этих кристаллов? С точки зрения лаборатории белка или, быть может, философии?
   — Мельчайшей формой жизни является, как вам известно, вирус. Своего рода код в пальто, как говорили у нас на факультете целую жизнь назад. Молекула РНК плюс белковая оболочка. Воспроизвестись самостоятельно вирус не может: это паразит, он способен удвоиться, лишь поразив здоровую клетку, за счет ее ресурсов. Длина молекулы кода у вируса начинается с трехсот шестидесяти нуклеотид.
   — И?
   — Образование, которое мы имеем честь наблюдать, — это чистый код, без какого бы то ни было сопутствующего белка. И этот код воспроизводится непаразитно. Кристаллы наращиваются сами собой. Теоретически такая структура предсказана и названа вироидом,но я берусь утверждать: мы первые, кто наблюдает ее воочию. Я поздравляю вас, дитя мое. Перед нами небелковая форма жизни, и у нас есть возможность опровергнуть некий древний постулат.
   — О жизни как форме существования белковых тел? Мне казалось, Зиглинда опровергла его лет двадцать назад.
   — Я не уверена, можно ли назвать существование тех объектов, Назгулов — жизнью. Они не обладали одним из главных свойств живого организма — способностью к репродукции.
   — Может, им просто не дали попробовать?
   Игнасия Монти рассмеялась, а Мари улыбнулась.
   — Теологических вопросов, в частности насчет наличия у вироидного объекта души, мы поднимать не станем. Не наша епархия.
   — А у клона есть душа?
   — По-моему, лучше спросить про это у Р. Эстергази.
   — Я не хочу у него спрашивать. Нет, не так. Я спрашивала у него.
   — И что же он ответил?
   — Он спросил: а что такое душа? В самом деле, если мы беремся судить, что у этого есть, а у этого — нет, значит, хотя бы теоретически мы должны знать, что это такое.
   — Что ж, насчет души не знаю, а мозги у клона явно есть. Сколько ему технически лет?
   — Семь.
   — Развитой мальчик. Интереснейший объект — клон, вы не находите?
   — А вы, миз Монти, никогда не занимались клонированием?
   — Да как же не занималась. Биоинженерия и конструирование во времена моей молодости казались самым перспективным направлением. Я стажировалась на Пантократоре… конечно, а откуда, вы думали, я столько знаю об их доктрине? Помню времена, когда под наши нужды предоставили целую космическую станцию. Эйфория была безумная, — «старуха» всплеснула руками, — только твори!
   — Шеба? — У Мари пересохли губы, хотя с чего бы вдруг.
   — Шеба, да. Полигон. Потом, когда там начались игры с юрисдикцией, нам предложили выбирать: перейти ли на коммерческую схему или остаться верным доктрине. Предлагали очень хорошие деньги.
   — И?…
   — Нашелся третий путь. К тому времени я уже наигралась с собственным генетическим материалом: мол, что-то можно сделать со склонностью к полноте, и волосы тоже хотелось бы попрямее. Я прекрасно понимала, как придется работать на Шебе: исполнять либо частные заказы, либо выставочные образцы, чья задача — поразить воображение и выбить грант. В то же время я уже далеко зашла за проведенную Пантократором черту и не хотела возвращаться назад, чтобы топтаться там на месте. Уж настолько-то я себя уважаю.
   — Вы эмигрировали?
   — Я попросту сбежала, бросив на Шебе кучу своих образцов. Выехала, так сказать, контрабандой, предпочтя проектировать биосферу планет.
   — Шеба плохо кончила, вы знаете?
   Игнасия Монти сделала отстраняющий жест:
   — Это меня не касается. Обладание чужими тайнами не сделает меня счастливее, а я в том возрасте, когда стараешься избегать проблем.
   Проблем у лаборатории белка и без того было предостаточно. Атанас Флорес, занимавшийся клонированием будущей фауны Авалона, пошел на поводу у шестилетнего сына, и теперь Игнасия Монти не представляла, под каким соусом подать Ставросу единорога. Растерянное сказочное существо размером с пони беспрерывно стучало копытцами в отведенном ему вольере в научном блоке, жевало траву, фрукты и местные зеленые яблоки.
   Чего уж там, скрестить помидор с салакой — обычная шутка генетиков, сколько их было на памяти ученой дамы — уже и сосчитать трудно. Что-то подобное обязательно вытворяется ради розыгрыша или к юбилею, в рамках капустника. Скрестить и доказать полезность в народном хозяйстве, запатентовать и пустить в промышленное производство. У любого биоинженера в запасе сто анекдотов про то «как однажды я плохо вымыл пробирку». Более того, для каждой планеты в обязательном порядке проектируется «уникальная местная форма жизни», и единорог в принципе вполне укладывался в концепцию. Спросят, а у нас есть. Однако тут само имя новой планеты — сплошной фактор провокации. Биоинженер отделался устным выговором на закрытом заседании своей лаборатории, однако нехороший блеск его глаз заставлял ученую даму подозревать, что единорогами дело не ограничится. Эпос, между тем, полон мантикор и василисков. Дети растут, им хочется Драконов! А у детей генетиков уйма способов нажать на папу с мамой — включая Новый год и день рождения.
   Давешний ураган оказался с начинкой: откуда-то привлек хлораквакомплекс, а уж тот проделал дырку в любовно созданном озоновом слое Авалона. Вся популяция планктона погибла: была убита ультрафиолетовым излучением и качалась на волнах мертвой серой слизью. И это когда в море выпущена рыба, а в траву — кролики! Проблема даже не в том, чтобы вырастить рачков заново. Это замкнутая система с рассчитанным временем воздействий. Жизненные циклы бактерий завязаны с общим объемом произведенной и переработанной биомассы. Аграрный цикл — с природным сезоном. Мы не просто так заселяем еще одну планету, мы включаем ее в народное хозяйство и хотим получить отдачу по вложенным средствам. Результат своего труда тоже хочется видеть. Спросите Эдеру она расскажет, как это важно в психологическом смысле. Гибель планктона — это не просто досадная случайность, это задержка процесса против расчетного времени. Откат по нему волей-неволей тормозит остальные процессы. Это дело метеорологов — определить, откуда натянуло проклятый комплекс и как предупредить его в будущем. А от биологов требуется только одно: начать все сначала, столько раз, сколько потребуется, чтобы обуздать эту планету.
   И еще любить ее всей душой, как будто она одна во Вселенной.
 
* * *
 
   Какой черт толкнул меня в ребро? Что за нужда была выглядеть свиньей в глазах собственного сына?
   Зачем я ее поцеловал?
   Это был обычный ночной полет над всеми теми же местами, где Рубен Р. Эстергази немного раньше, днем, разбрасывал с воздуха сперва квазигрунт, потом — биобомбы, а после — широким веером сеял траву. Ребята, с которыми довелось здесь делить офицерский кубрик, посмеивались над истерией «сельских» — засеять травой каждый ровный участок земли. А неровный, добавлял другой, выровнять и засеять.
   Наше дело воздух. В смысле — не кислород, конечно.
   Мирный труд на общее благо, в патриархально-общинном кругу, рука об руку с сыном, как я давно мечтал. Казалось бы, вот оно, счастье.
   Ну и зачем я поцеловал ее и все испортил?!
   Мари была несчастлива. Нет, по ней не скажешь, у нее прямая спина, но этот мелкий паршивец, сын, он не делает то, что мужчина обязан делать для женщины, которая с ним. Он ее не учитывает. Это в его руку должна была проскочить та искра, его горизонт заслонить это лицо, и ни шагу назад… нельзя ступить тот шаг.
   Мой самый страшный страх — промороженный ангар на Сив, где нет ни времени, ни неба. Когда я въезжал туда впервые, своим ходом, я делал это по своей воле и думал, что другого выхода нет. Это не была свобода, но то была несвобода по моему собственному выбору. Пребывая там в течение двенадцати лет, я… нет, я не страдал. Холод и тьма, и общество себе подобных — это некритично. Я был то, что я есть, я принял это, и это помогало… что? Жить?
   Я не хочу туда вернуться.
   Нет, я хотел судить трезво. С самого начала было сильнейшее ощущение, что «нежная дева» цинично использует Брюса, но выяснить правду можно было, только подойдя ближе. Эээ, это как я подошел?
   Кто смыслит в девах, шаг вперед.
   Никто не поймет, и прежде всех не поймет Брюс. Они думают, будто это биохимия. Запрограммированный ген. Они меня даже могут пожалеть. Я имею в виду: те, кто не понимает, что тело для меня — ничто. Механизм. Я их меняю. Я запросто стану «реполовом», хоть прямо сейчас, и нет никакой биохимии.
   А Мари Люссак есть.
   Произнесено волшебное слово, и слово это — Зиглинда. Принцесса Зиглинды вошла в мою жизнь. Я покинул ее — принцессу? Зиглинду? — но где-то там она была, и плечи, которые я сжал, хрупкие, но стальные.
   Любовь к родине и любовь к женщине растут от одного корня.
   Символ суверенности. Гвиневера. Кто обладает ей, тот владеет Британией, и слово «Британия» тут условно.
   Так сразу и не разберешь, пожалуй, кто кому тут Мордред.
   Огни под крылом обвеховывали хозяйственные постройки, а инфравизор показывал множественные источники энергии. Главный генератор колонии светился на нем огромным красным пятном, как огненный цветок или сердце. Превратить нас в невидимку может только мгновенное отключение энергокомплекса, и то фонить еще долго будет.
   Ставрос не хотел разрешать ночные полеты, по его мнению в них нет никакого смысла, а только бесконечные требования на топливо и аккумуляторы да еще платежная ведомость контрактников, пухнущая за счет «ночных» и переработок. Зачем ночное патрулирование в небе, где кроме нас никого нет?
   Dux bellorum настоял на своем. Норм знает, как оно должно быть по правилам, и совершенно не прогибается под высшее руководство. Военные пилоты обязаны знать свое пространство и днем и ночью, а знание — это практика, раз и другой, и еще тридцать три раза. Сколько таких сержантов в земле лежит, впору сказать, что сам мир на них стоит. Краеугольные, так сказать, камни. Атланты. Держат небо со всей его механикой. И со всеми нами, что так беспечно летают в нем.
   Понадобилась Мари Люссак, чтобы я это понял? Или все-таки — эхо выбора Натали Пульман?
   Кислородные башни тоже обнесены светлячками габаритов. Туда мы, крылатые, без особой нужды не суемся. Слишком непредсказуемы создаваемые ими воздушные смерчи. Воронки и фонтаны, и концентрация кислорода, при которой только искру брось — и вспыхнет все. А «реполов» ведь не Тецима, а вокруг не дальний космос, где выключил двигатель, и летишь по инерции. У него из сопел, я извиняюсь, пламя. Ну и какие нам кислородные башни?
   Рубен особенно любил летать ночью, когда над ним не довлели производственные задания, и только сонный дежурный диспетчер возникал иногда, интересуясь: как дела? Ночь похожа на космос, а космос — на ночь. Внизу огни, вверху звезды. Ночь льется как бархат, обволакивает, как шелк, сопрягается с мыслями о любви. Ночь — лучшее время, чтобы потренировать новообретенную способность.