Краткая схема содержала мало нового. Сорокаоднолетний Янош был одинок. В свободное от службы в МКА время проживал в Будапеште в собственной квартире — в четырех кварталах от жилья своей дважды разведенной матери. Почетная инженерная степень была присвоена ему в 2183 году Венгерским университетом. Помимо привычных неизменных показателей вроде роста, веса, количества отпрысков в карте значилось еще два числа: КИ (коэффициент интеллекта) и КС (коэффициент социальности). У Табори КИ был равен +3,37, а КС — 64.
   Возвратившись к главному меню, Николь запросила «Словарь», чтобы освежить в памяти определения загадочных КИ и КС. Число КИ определялось общим уровнем развития интеллекта в юношеские годы, между двенадцатью и двадцатью годами; результаты опросов, проводившихся в каждом учебном заведении мира, создавали статистическую базу для оценки. В среднем КИ равнялся нулю. Личность, обладающая коэффициентом +1,00, по умственным способностям превосходит 90% всего населения; +2,00 — 99% людей, +3,00 — 99,9% и т.д. Отрицательные значения КИ указывали на умственные способности ниже среднего уровня.
   Коэффициент социальности определялся куда более прямолинейно. Его также вычисляли с помощью стандартных тестов, которым все учащиеся подвергались в возрасте от двенадцати до двадцати лет. Но интерпретировались они проще. Предельная величина КС равнялась 100. Лицо, обладавшее КС, близким к сотне, пользовалось всеобщей любовью и уважением, было способно влиться в любой коллектив, не ссорилось никогда ни с кем, не капризничало, на него можно было положиться во всем. Определение КС сопровождалось примечанием, гласящим, что тесты не во всех случаях могут точно охарактеризовать качества личности, и потому КС следует употреблять с большой осторожностью.
   Николь велела себе обязательно проглядеть сравнительную таблицу КИ и КС для всех космонавтов. Она обратилась к «Хронологической таблице» жизни Яноша Табори. И последующие шестьдесят минут удивленное выражение не сходило с ее лица. Конечно, как офицер службы жизнеобеспечения она изучала официальные досье, составленные МКА на каждого из членов экипажа. Но, если Генри подарил ей точную информацию о Яноше Табори — а подтвердить это или опровергнуть Николь не могла, — в официальных материалах повсюду зияли внушительные пробелы.
   Николь уже знала, что Янош дважды был удостоен почетной стипендии Венгерского университета за отличные успехи, но не подозревала, что в течение двух лет он являлся президентом Будапештской ассоциации студентов-геев. Ей было известно, что в 2192 году Табори поступил в Космическую академию и окончил ее всего за три года — помогло знакомство с основными советскими техническими разработками. Оказалось же, что до этого он дважды пытался поступать в Академию и оба раза неудачно. В обоих случаях приемную комиссию возглавлял Валерий Борзов. В организациях геев Табори принимал активное участие до 2190 года, после чего на руководящие должности больше не возвращался. Этой информации в файлах МКА не было.
   Николь была изумлена. Ее не слишком смущало то, что Янош был, а может, и остается геем. В вопросах сексуальной ориентации она считала себя свободной от предрассудков. Недоумение вселяло отсутствие в официальном досье подобной информации о гомосексуальных наклонностях Яноша и предыдущих контактах с генералом Борзовым.
   Самые последние действия Яноша также неприятно удивили Николь. В соответствии с досье космонавт Табори заранее, еще до начала полета, в последние дни декабря подписал контракт с Шмидтом и Хагенестом — немецким издательским конгломератом. По завершении экспедиции «Ньютон» он брал на себя функции консультанта по широкому кругу вопросов в рамках так называемого «проекта Брауна — Сабатини». За подпись Табори получил аванс в размере трехсот тысяч марок. Три дня спустя его мать, уже более года ожидавшая нового искусственного имплантата, компенсировавшего повреждения мозга после болезни Альцгеймера, отправилась на неврологическую операцию в Баварский госпиталь в Мюнхене.

 
   С уставшими, покрасневшими глазами Николь дочитывала объемистое досье доктора Дэвида Брауна. За часы, отданные его «Хронологической таблице», она завела собственный субфайл, куда заносила интересовавшие ее подробности. Прежде чем вновь попытаться обратиться ко сну, Николь пробежала свой файл глазами:
   Лето 2161. Браун в возрасте одиннадцати лет отправлен отцом в лагерь Лонгхорн вопреки энергичным возражениям матери. Типичный летний лагерь для детей из состоятельных семей в гористой части Техаса, культивировавший всякого рода атлетику, стрельбу, ремесла и походы. Мальчики по десять человек жили в бараках. Браун немедленно сделался крайне непопулярным. На пятый день соседи по домику поймали его возле душа и выкрасили гениталии в черный цвет. Браун отказался вставать с постели и лежал, пока мать не приехала за ним за две сотни миль и не забрала домой. После этого случая отец перестал обращать на сына какое-либо внимание.
   Сентябрь 2166. Закончив с отличием старшие классы частной школы, Браун поступил в Принстон изучать физику. Пробыл в Нью-Джерси только восемь недель. Дипломную работу в SMU писал дома.
   Июнь 2173. В Гарварде Брауну присуждена ученая степень доктора философии в области физики. Руководитель диссертационной работы Уилсон Браунвейл отозвался о нем так: «Честолюбивый и упорный студент».
   Июнь 2175. После защиты докторской диссертации Браун совместно с Брайаном Мерчисоном завершил в Кембридже исследование эволюции звезд.
   Апрель 2180. Женился на Жаннетте Хадсон из Пасадены, шт.Калифорния. Мисс Хадсон была дипломницей в Станфорде, изучала астрономию. Единственный ребенок, дочь Анжела, родилась в декабре 2184 года.
   Ноябрь 2181. Астрономический факультет Станфордского университета отказал Брауну в должности, поскольку двое из членов квалификационной комиссии утверждали, что он кое-где сфальсифицировал материалы, использованные им в ряде научных работ. Впрочем, справедливость их подозрений так и не была подтверждена.
   Январь 2184. Назначен в первый комитет советников МКА. Подготовил подробный план наблюдений для новой обсерватории с большими телескопами, размещенной на обратной стороне Луны.
   Май 2187. Браун выбран деканом факультета физики и астрономии SMU, Даллас, шт.Техас.
   Февраль 2188. В Чикаго в фойе во время собрания AAAS[32] произошел кулачный поединок с Уэнделлом Томасом, профессором Принстонского университета. Томас утверждал, что Браун украл и опубликовал их совместные идеи.
   Апрель 2190. Взбудоражил научный мир, представив исключительно интересные теоретические модели, описывающие взрыв сверхновых звезд, и предсказав взрыв такой звезды в ближних окрестностях Солнца в середине марта 2191 года. Это исследование было выполнено в соавторстве с аспиранткой Элейн Бернстайн, уроженкой Нью-Йорка. Сокурсники мисс Бернстайн утверждали, что ей-то и принадлежат все идеи. Точное и смелое предсказание вознесло Брауна к вершинам славы.
   Июнь 2190. Браун развелся с женой, с которой до этого не жил уже восемнадцать месяцев. Они разошлись через три месяца после того, как Элейн Бернстайн приступила к диссертационной работе.
   Декабрь 2190. Состоялась свадьба Брауна с мисс Бернстайн в Далласе.
   Март 2191. Сверхновая-2191 осветила ночное небо Земли в соответствии с предсказаниями Брауна и др.
   Июнь 2191. Браун подписал двухгодичный контракт на научные корреспонденции с Си-би-эс[33]. В 2194 году перескочил в UBC[34] и по рекомендации агента принят в Ай-эн-эн[35] в 2197 году.
   Декабрь 2193. Браун награжден высшей медалью МКА за выдающиеся научные достижения.
   Ноябрь 2199. Подписал эксклюзивный многомиллионный долгосрочный контракт с Шмидтом и Хагенестом на право использования всевозможных вариантов коммерческого применения результатов работы экспедиции «Ньютон», в том числе книг, видео— и образовательных материалов. Партнер — Франческа Сабатини; консультанты — космонавты Табори и Хейльман. Выплаченные два миллиона марок размещены на секретном счете в Италии.

 
   После короткого двухчасового сна ее поднял будильник. Николь выбралась из постели и, воспользовавшись выдвижным умывальником, умылась. Неторопливо вышла в коридор и направилась к кают-компании. В центре управления восседал Дэвид Браун в окружении четверых космических кадетов, возбужденно обсуждавших первые итоги.
   — Итак, — говорил Ричард Уэйкфилд, — сейчас самое главное — установить на правый и левый трапы легкие индивидуальные кресельные лифты и тяжелый грузоподъемный лифт — до края Центральной равнины. Там же устанавливаем временный центр управления, собираем и испытываем три вездехода. На сегодня — подготавливаем лагерь на станции «Бета» возле края Цилиндрического моря. Сборку и размещение обоих геликоптеров оставляем на завтра. Ледомобили и моторные лодки остаются на третий день.
   — Точно, — отозвался доктор Браун. — Утром во время развертывания инфраструктуры с вами пойдет Франческа. Когда будут установлены и приведены в действие легкие лифты, мы с адмиралом Хейльманом присоединимся к вам, доктор Такагиси и мистер Уилсон тоже. Сегодня все ночуем внутри Рамы.
   — Сколько у вас мощных импульсных фонарей? — спросил Янош Табори у Ирины Тургеневой.
   — Двенадцать. Хватит на сегодня.
   — И на завтра, — добавил доктор Такагиси. — Если мы заночуем там, эта ночь будет самой темной в жизни любого из вас. Ни звезд, ни луны… не будет даже рассеянного почвой звездного света, ничего — только сплошная тьма вокруг.
   — А какая там температура? — поинтересовался Уэйкфилд.
   — Заранее точно не скажешь, — ответил японский ученый. — Первые зонды несли на себе только камеры, но на выходе из тоннеля температура была такой же, как на Раме I. Если эти показания принять за основу, в обоих лагерях будет градусов на десять ниже нуля, — Такагиси ненадолго умолк. — Теперь потеплеет, — продолжал он. — Сейчас мы находимся внутри орбиты Венеры. Можно ожидать, что свет включится через восемь-девять дней, а потом со дна начнет таять Цилиндрическое море.
   — Эй, — поддел его Дэвид Браун, — судя по всему, вы решили исправиться. Тон-то все-таки изменился.
   — Вероятность того, что Земля оба раза встречалась с идентичными кораблями, возрастает с каждым фактом, подтверждающим сходство этого космического корабля и его предшественника, прилетевшего семьдесят лет назад. Пока, за исключением момента коррекции орбиты, оба корабля ничем не отличались.
   Николь подошла к ним.
   — Вот и комплект. Поглядите, кто к нам пожаловал: последний, пятый космический кадет, — с обычной усмешкой проговорил Янош Табори и, заметив ее опухшие веки, добавил. — Наш новый командир прав: судя по виду, вам не худо и отдохнуть.
   — А я вот, — вмешался Ричард Уэйкфилд, — могу только сожалеть. Собирать вездеход мне придется с Яманакой, а не с мадам де Жарден. Николь-то говорить умеет. А мне, чтобы не заснуть снова, придется браться за Шекспира. — Он локтем ткнул в бок Яманаку. Японский пилот в ответ даже словно бы улыбнулся.
   — Пришла пожелать вам удачи, — сказала Николь. — Я уверена, доктор Браун уже известил всех, что от меня сейчас толку мало. Устала. Ничего, ко второй вылазке приду в себя.
   — Ну, — нетерпеливо бросила Франческа Сабатини, последний раз обводя помещение объективом и задерживая крупным планом на каждом лице. — Готовы наконец?
   — Идем, — проговорил Уэйкфилд. И они отправились к воздушному шлюзу, находившемуся прямо перед «Ньютоном».


22. ЗАРЯ


   Ричард Уэйкфилд быстро опускался в почти полной темноте. Он уже миновал половину лестницы «Альфа»; здесь гравитация, порожденная центробежной силой вращения Рамы, возрастала до одной четверти земной. Свет из лобового фонаря освещал ближние окрестности. Он заканчивал сборку очередного пилона.
   Ричард проверил запас воздуха — его оставалось менее половины. К этому времени ему следовало дальше углубиться в Раму, туда, где можно было дышать атмосферой корабля. Экипаж землян недооценил время, потребовавшееся на установку легких кресельных лифтов. Их конструкция была крайне проста, к тому же космонавты несколько раз проводили сборку на тренировках. Вверху трапов, где практически существовала невесомость, все шло куда быстрее. Но теперь установка каждого пилона давалась труднее — мешало все возраставшее тяготение.
   На высоте в тысячу ступенек над Уэйкфилдом Янош Табори крепил анкерные тросы к металлическим перилам, шедшим вдоль лестницы. Почти четыре часа скучной и однообразной работы утомили его. Ричард вспомнил аргумент, которым технический директор отклонил их с Яношем предложение — предусмотреть автоматическое устройство для установки лифтов: «Робот для одноразовой операции не оправдает затрат на разработку и изготовление. Место роботов там, где действия повторяются».
   Янош глядел вниз, но различал лишь ближайший пилон в двухстах пятидесяти ступеньках от себя.
   — А перекусить еще не время? — спросил он Уэйкфилда по переговорному устройству.
   — Должно быть, — отозвался тот. — Но учти — мы отстаем от графика. Яманака с Тургеневой вышли на лестницу «Гамма» только в 10:30. При такой скорости нам едва ли удастся сегодня закончить сборку легких лифтов и приступить к развертыванию лагеря.
   — А мы с Хиро уже едим, — откликнулась Ирина с другой стороны чаши. — Мы проголодались. Причал и верхний двигатель установили полчаса назад. Сейчас мы уже у 12-го пилона.
   — Хорошо потрудились, — похвалил Уэйкфилд. — Впрочем, обязан предупредить — вы пока еще в хорошем месте: на трапах и в верхней части лестницы работать гораздо легче, собирать подъемники в невесомости — одно удовольствие. А вот когда гравитация будет изменяться от пилона к пилону, дело пойдет иначе.
   — Судя по лазерному дальномеру, Уэйкфилд находится точно в 8,13 километра от меня. — Услыхали все голос вмешавшегося в разговор Такагиси.
   — Профессор, эти цифры мне ни черта не говорят, я не знаю, где вы находитесь.
   — Я сейчас на карнизе, как раз рядом с нашей ретрансляционной станцией у подножия лестницы «Альфа».
   — Ох, Сигеру, когда на вашем востоке научатся идти в ногу со всем светом? «Ньютон» находится наверху Рамы, а вы — сверху лестницы. Как можно надеяться понять друг друга, если мы не можем договориться даже о том, где верх, а где низ. Тут шахматы не помогут.
   — Благодарю вас, Янош. Хорошо. Я — наверху лестницы «Альфа». Кстати, что вы делаете? Расстояние между нами быстро увеличивается.
   — Скольжу по поручню вниз к Ричарду, чтобы вместе поесть. В одиночестве рыба с чипсами мне в глотку не лезет.
   — Я тоже спускаюсь, — отозвалась Франческа. — Только что закончила съемку превосходного примера действия кориолисовой силы с участием Хиро и Ирины. Специально для начинающих изучать физику. Буду у вас через пять минут.
   — Эй-эй, синьора, — позвал ее Уэйкфилд, — а не хотите ли действительно поработать? Иначе мы с Яношем вам больше не позируем… Ну как, согласны на переговоры?
   — Охотно помогу, но только после ленча, — ответила Франческа. — А сейчас для съемки не хватает света. Вы не посветите фонарями, чтобы я могла заснять ваше с Яношем пиршество на Лестнице Богов?
   Уэйкфилд установил фонарик на вспышку с задержкой и отошел на восемьдесят ступеней к ближайшему карнизу. Космонавт Табори оказался в этой же точке за полминуты до того, как свет затопил ее. В двух километрах от них Франческа провела камерой вдоль трех маршей, остановила объектив на двух фигурках, скрестя ноги усевшихся на площадке. Издалека Янош и Ричард ничем не отличались от пары орлов в гнезде на отдаленной горной вершине.
   Лифт «Альфа» был собран и готов к испытанию.
   — В честь окончания трудового дня вам предоставлено право открыть движение, — проговорил Ричард, — учитывая вашу любезную помощь. — Они стояли в самом низу — там, где тяготение уже было полным. Тридцать тысяч ступеней лестницы возносились над головой и исчезали в беспросветной тьме. На Центральной равнине уже работал сверхлегкий мотор и автономный переносный источник энергии для кресельного лифта. Космонавты на собственных спинах доставили блоки электрической и механической подсистем в разобранном виде; на сборку ушло меньше часа.
   — Легкие кресла не присоединены к тросам, — поучал Уэйкфилд Франческу.
   — Для присоединения кресел на каждом из них располагается специальный механизм, обхватывающий трос. Таким образом можно обойтись небольшим количеством сидений.
   Франческа нерешительно уселась в пластиковое сооружение, первое в ряду подобных ему пластиковых корзинок, свисавших с бокового троса.
   — А вы уверены, что подъем пройдет без приключений? — спросила она, вглядываясь во тьму.
   — Конечно, — рассмеялся Ричард. — Все будет как на тренировках. Я поеду в следующем кресле, только через минуту — примерно в четырехстах метрах за тобой. На весь подъем снизу доверху уходит сорок минут. Средняя скорость — двадцать четыре километра в час.
   — Я должна сидеть спокойно, — вспоминала Франческа, — ничего не делать, держаться руками и не забыть включить автономную дыхательную систему за двадцать минут до окончания подъема.
   — Не забудь пристегнуться, — улыбнувшись, напомнил ей Уэйкфилд. — Если бы кабинка замедляла движение или останавливалась на самом верху, где ты не имеешь веса, инерция могла бы сбросить едущих позади прямо в пустоту Рамы. — Он улыбнулся. — Но подъемник неслучайно расположен на лестнице — в случае любой неисправности всегда несложно выбраться из корзины и самостоятельно добраться вверх по лестнице к ступице.
   Ричард кивнул, и Янош Табори включил мотор. Кресло с Франческой устремилось вверх и скоро исчезло во тьме.
   — Я перейду прямо на «Гамму», как только передашь, что ты уже в пути, — сказал Яношу Ричард. — Второй подъемник мне собирать проще, общими усилиями сможем закончить к 19:00.
   — Когда ты окажешься наверху, я уже подготовлю лагерь, — заметил Янош.
   — Как ты думаешь, мы еще собираемся ночевать здесь?
   — Особого смысла в этом нет, — сверху вступил в разговор Дэвид Браун. Они с Такагиси по очереди контролировали переговоры космонавтов. — Вездеходы пока не готовы, а мы надеялись уже завтра приступить к исследованиям.
   — Если каждый из нас возьмется спустить вниз несколько узлов, — ответил Уэйкфилд, — мы с Яношем сумеем собрать один из вездеходов еще до сна. А второй скорее всего будет готов к завтрашнему полудню, если нам ничто не помешает.
   — Вполне реальное предложение, — отозвался доктор Браун. — Только прежде посмотрим, что мы успеем сделать через три часа и насколько устанем.
   Ричард вскарабкался в крошечное кресло и подождал, пока сработает автоматическое устройство, крепящее сиденье к тросу.
   — Кстати, — проговорил он, начиная путь наверх, — спасибо тебе, Янош, за шутки. Без них мы, наверное, и не справились бы так быстро.
   Табори улыбнулся и помахал другу. Глядя вверх с движущегося кресла, Ричард Уэйкфилд едва мог различить слабый огонек лобового фонаря Франчески. «Теперь она в ста этажах над моей головой, — подумал он. — Это всего лишь два с половиной процента расстояния отсюда до ступицы. Невероятно огромное помещение».
   Опустив руку в карман, он извлек переносную метеостанцию, которую попросил его взять с собой Такагиси. Профессор желал иметь точный профиль всех атмосферных параметров в чаше Северного полюса Рамы. В его моделях атмосферной циркуляции Рамы особую роль играли зависимости плотности и температуры воздуха, учитывающие удаление от входного шлюза.
   Уэйкфилд следил за давлением, оно постепенно снижалось в ходе подъема начиная с 1,05 бара — почти как на Земле. Температура держалась равной -8 градусам по Цельсию. Ричард откинулся назад и закрыл глаза. Странное это дело — ехать в неустойчивой корзине в полной тьме. Он приглушил звук одного из каналов передатчика; переговаривались Тургенева с Яманакой, хотя обоим в общем сказать было нечего. Включил погромче шестую симфонию Бетховена.
   Слушая музыку, Ричард не без удивления ощутил в сердце тоску по Земле, порожденную внутренним зрением при звуках мелодии… ручейки, зеленые поля и цветочки. И он вдруг словно потерялся — был не в силах даже восстановить невероятную цепь событий, приведших стратфордского мальчишку из родительского дома сперва в Космическую академию в Колорадо и наконец сюда на Раму… в эту шаткую корзинку, возносившую его вверх по Лестнице Богов.
   «Нет, Просперо[36], — сказал он самому себе, — никакой маг не смог бы придумать подобного». Он вспомнил, как впервые мальчиком смотрел «Бурю» и как был испуган картинами мира, выходящими за пределы нашего понимания. Магии нет, уверял он себя тогда. «Есть только естественные явления, которым люди не знают еще объяснения. — Ричард улыбнулся. — Разве Просперо — маг? Он просто разочаровался в науке».
   Но уже миг спустя Ричард Уэйкфилд окаменел, потрясенный невиданным доселе зрелищем. Кресло, как и прежде, бесшумно скользило вверх, вдоль лестницы… но внутрь Рамы ворвался рассвет. В трех километрах под Ричардом врезанные в Центральную равнину длинные прямые долины, что тянулись от края чаши до Цилиндрического моря, вдруг взорвались светом. Шесть линейных солнц Рамы, по три в каждой половине цилиндра, тщательно и продуманно освещали чуждый мирок. Сперва Уэйкфилд ощутил головокружение, а вместе с ним и дурноту. Он висел в воздухе на тонком тросе, в тысячах метров над поверхностью. Уэйкфилд закрыл глаза и попытался привести в порядок собственные чувства. «Ты не можешь упасть», — напомнил он себе.
   — Ай-и-и! — услышал он вопль Яманаки.
   Из последовавших слов японца Ричард понял, что, вздрогнув от внезапной вспышки света, Хиро сорвался с середины трапа «Гамма». Он пролетел уже метров двадцать или тридцать, когда, ловко и небезуспешно извернувшись, сумел ухватиться за поручень.
   — С вами все в порядке? — спросил Дэвид Браун.
   — Кажется, — безжизненным голосом отвечал Яманака.
   Когда этот краткий кризис завершился, все сразу заговорили.
   — Чистая фантастика! — кричал доктор Такагиси. — Потрясающий уровень освещенности. И все это происходит до вскрытия моря. Вот и различие. Крупное различие!
   — Подготовьте мне новый блок с пленкой, принесите прямо к лестнице, — проговорила Франческа. — Я почти все отсняла.
   — Какая красота! Что за невероятная красота, — добавил генерал О'Тул. Оставаясь на «Ньютоне», они с Николь де Жарден видели все на экране. Расположенная в ступице релейная станция транслировала на корабль все, что снимала Франческа.
   Ричард Уэйкфилд не говорил. Он молчал и просто смотрел, завороженный видом открывшегося под ним мира. Внизу, у подножия лестницы, маячили еле различимый Янош Табори, агрегаты лифта, полузавершенный лагерь. Но уже одно расстояние до них открывало истинный размер чуждого мира. Охватывая взглядом сотни квадратных километров Центральной равнины, в каждом направлении он различал удивительные формы. Но и воображение его, и зрение не знали ничего равного Цилиндрическому морю и заостренным массивным сооружениям, находящимся против него в Южной чаше в пятидесяти километрах отсюда.
   И по мере того как его глаза привыкали к свету, гигантский центральный шпиль в середине чаши словно становился все больше и больше. Первооткрыватели так и назвали его — Большой рог. «Неужели его высота и в самом деле восемь километров?» — спросил Уэйкфилд у себя самого. Большой рог шестигранником окружали шесть шпилей пониже, невероятной величины висячие переходы связывали их между собой и со стенками Рамы. Эти переходы превосходили размером все сотворенное человеком на Земле, но и они терялись возле располагавшейся по центру громады, протянувшейся вдоль оси вращения цилиндра.
   Спереди на полпути между висевшим у Северного полюса Уэйкфилдом и гигантским сооружением на юге по поперечнику весь цилиндрический мир охватывала голубовато-белая полоса. Присутствие здесь заледеневшего моря казалось землянам и немыслимым, и неуместным. Земной разум твердил: «Море не должно таять, иначе вся вода хлынет к оси цилиндра». Но вращение Рамы удерживало в берегах странное море. И любой член экипажа «Ньютона» лучше чем кто-либо на Земле знал, что на берегах этого моря он будет весить столько же, сколько и у какого-нибудь земного моря.
   Посреди Цилиндрического моря на острове высился город — здешний Нью-Йорк. С точки зрения Ричарда, в свете искусственных вспышек небоскребы имели куда менее броский вид, чем теперь. Но в лучах собственного солнца Рамы было ясно, что этот город играет в корабле центральную роль. Из любой точки внутри Рамы глаза тянулись к нему — к этому овальному островку, своими сооружениями в единственном месте нарушавшему бледно-зеленую гладь Цилиндрического моря.