Обеспокоенные приятели позвонили Гелене на мобильный телефон, но он был отключен. Позвонили ей домой — там никто не ответил. Копылов не хотел беспокоить мать девушки, но, поддавшись уговорам товарищей, позвонил и ей. Анна Романовна вестей о дочери не имела. Компания собиралась обратиться в милицию, но решила повременить. В конце концов, из слов соседки следовало, что Гелена исчезла добровольно. Возможно, кто-то позвонил ей на мобильный и вызвал в Москву по срочному делу.
   — Я поговорил с каждым из них в отдельности и со всеми вместе, — заключил Санин. — По-моему, все, кроме Копылова, говорят правду. Копылов, конечно, врет как сивый мерин. Во-первых, он даже не упомянул о вашем вчерашнем визите. («Еще бы! — подумала я. — После моего-то внушения!») А во-вторых, я нутром чую: видел он Гелену! Очень уж его беспокойство о ней выглядит ненатуральным. Скорее всего, именно он и посоветовал ей сматывать удочки после разговора с вами. И это означает, что Гелена виновна.
   — Итак, Варвара? — Прошка повернулся ко мне, полный высокомерия. — Я готов принять твои извинения.
   — А вот я не готова их принести. После беседы с нами Вовчик с полным основанием мог решить, что за его невестой охотятся бандиты. Он был настолько напуган сам, что ему не составило труда напугать Гелену, даже если она невинна, аки ангел. — Я повернулась к Санину. — А про Инну вы что-нибудь выяснили?
   — Ничего нового. Инна побывала сегодня у следователя и почти в точности повторила ему историю, которую рассказала э… Андрею. Правда, она отрицает, что знала о двойной жизни Доризо. Ей якобы и в голову не приходило, что за женщинами ухаживает не Виктор, а сам Олег. И, разумеется, ей даже в страшном сне не могло привидеться, что кто-то пострадает в результате их невинной игры. Угрожая тем, что инкриминирует ей соучастие в убийстве четырех женщин, следователь здорово надавил и теперь почти уверен, что не она отравила Доризо. Я склонен с ним согласиться. И знаете почему? Инна ни словом не обмолвилась следователю о брюнетке по имени Варвара, которую якобы видели в обществе Доризо. Тем самым она упустила прекрасную возможность испортить вам жизнь, а ведь если вспомнить о том, как вас обманом заманили в квартиру убитого, о ключе, оставленном в замке, ясно, что отравительница желала вашего обвинения в убийстве, может быть, не меньше, чем смерти Доризо.
   — Меня ваши доводы не убеждают. У Инны еще все впереди. Наверняка она пришла к следователю не последний раз. Ей показалось, что излишняя поспешность лишит ее показания должной убедительности. Вот увидите, она еще вспомнит про брюнетку.
   — Варвара готова изворачиваться до последнего, лишь бы не каяться в грехах, — просветил Санина Прошка. — Она будет обвинять Инну, даже если вы покажете ей собственноручно написанное Геленой признание в убийстве Доризо.
   — Неужели до тебя до сих пор не дошло? У Гелены нет оснований желать, чтобы я оказалась за решеткой! Мы вращаемся в разных вселенных. У нас нет и не может быть столкновений интересов. Инна — другое дело. Я имела несчастье попасть в сферу внимания ее кумира; более того, я его отвергла, по случайному совпадению избрав ту же линию поведения, что и главная героиня романа, идею которого подсказал ей Доризо. Инна сама участвовала в претворении замысла романа в жизнь и, должно быть, начала путать действительность с вымыслом. Когда кто-то из соседей сообщил ей о брюнетке, шастающей к Доризо, у нее в голове окончательно замкнуло…
   — Это у тебя в голове замкнуло! На мысли о виновности Инны. Не забывай, я говорил с ней много раз и готов присягнуть на Библии: она гораздо лучше тебя ориентируется, где вымысел, а где реальность. Кстати, по поводу Гелены. Она ведь тоже знала Доризо, разве не так?
   — Во-первых, это не известно наверняка. Известно только, что ее видели в подъезде Доризо, если мамаша с ребенком не ошиблась. Во-вторых, одно дело простое знакомство с человеком, и совсем другое — многолетняя любовь. В третьих, Геля не могла приревновать меня к Доризо, поскольку я не подозревала о его существовании, а она, конечно, ни сном ни духом не ведала о литературных экспериментах Инны и ее дружка.
   — И тем не менее невинная Геля удрала, а убийца Инна послушно отправилась в прокуратуру и выдержала допрос с пристрастием! — выложил Прошка свой главный козырь.
   — Я уже объяснила…
   — Ты объяснишь и принцип работы вечного двигателя, если это избавит тебя от признания собственных ошибок!
   — Уж не намекаешь ли ты на свою беспристрастность, котик? Ты сам готов вывернуться наизнанку, лишь бы отвести от очаровательной Инны подозрение в убийстве. Ты настолько ей предан, что это попа…
   Марк угадал мой каламбур, прежде чем я успела его произнести, и заглушил меня на полуслове:
   — Вам еще не надоело грызться? Если вы считаете, что таким способом определите убийцу, лучше уж сразу подеритесь. Победитель назовет свою кандидатуру, наш доблестный лейтенант препроводит ее в кутузку, и дело с концом. Думаю, вы легко убедите прокурора обойтись без суда и следствия.
   Тут решил сказать свое веское слово и Санин:
   — А я думаю, вам лучше набраться терпения. Если Гелена не причастна к убийству, мы о ней скоро услышим. Человек, за которым охотятся неведомые бандиты, как правило, обращается в милицию или в частное охранное агентство, предупреждает о своем временном исчезновении близких, ставит в известность коллег и начальство. А вот преступнику, скрывающемуся от закона, терять нечего. К прежней жизни он все равно вернуться не может, поэтому готов разом оборвать все связи. В общем, если Гелена не даст о себе знать в ближайшие несколько дней, я советую вам, Варвара, смириться с мыслью, что убила она.
   Глава 24 
   Критерий Санина оказался ненадежным. Гелена не объявилась в ближайшие несколько дней, не обратилась ни в милицию, ни в детективное агентство, не позвонила своему телевизионному начальству, не снеслась с друзьями. Зато она прислала весточку матери в конверте с московским штемпелем, хотя и без обратного адреса. В письме, точнее, в короткой записке она извещала Анну Романовну, что жива и здорова, что в силу обстоятельств, о которых пока не может сообщить, вынуждена исчезнуть на неопределенное время. И обещала писать.
   Эта единственная весточка несколько укрепила мою шаткую позицию в спорах с Прошкой и компанией. Да, и Марк, и Леша, и даже рыцарственный Генрих в конце концов приняли Прошкину сторону. И нужно признать, их резоны были сильнее моих.
   «Представь, — говорили они, — будто тебе вдруг сообщают, что за тобой по неведомой причине охотятся бандиты. При этом ты невиннее агнца. Допустим, ты теряешь от страха голову и прячешься у кого-то из самых близких и надежных друзей. Через несколько дней ты узнаешь, что тебя объявили в розыск и даже показали по телевизору твою физиономию. Разве не разумно известить милицию о причине своего исчезновения, хотя бы окольными путями? А буде тебя не устраивает милиция — скажем, ты боишься, что она куплена бандитами, — можно нанять, опять-таки не лично, частного сыщика. Пусть, по крайней мере, выяснит, кто за тобой охотится и почему. В конце концов, не станешь же ты, невинная жертва, отсиживаться в потайном убежище до скончания дней?»
   Но исчезновение Гели было не единственным их доводом в пользу ее виновности. Милицейские умельцы вооружились Гелиной фотографией, перекрасили с помощью компьютера ее волосы в темный цвет и водрузили ей на нос темные очки. Пройдясь по соседям Доризо, оперативники быстро установили, что девушка с фотографии в последние два месяца частенько попадалась на глаза местным аборигенам. Кое-кто припомнил разговоры покойной старушки-инвалида, видевшей Олега в обществе «симпатичной брюнетки». А один парень, живущий на последнем этаже в подъезде Доризо, уверенно заявил, что как-то ехал с загадочной красоткой в лифте и она вышла на восьмом этаже.
   Таким образом, милиция сочла связь Гелены с Доризо установленной. После чего без особого напряжения сделала следующий шаг, а именно, приняла ее бегство за признание вины. Нужно ли говорить, что такое решение избавило сыщиков от многих хлопот? Ведь материальных доказательств Гелиной виновности у них не было. Сердечный препарат, отправивший Доризо на тот свет, продается на каждом углу. Правда, рецепт при покупке изымается, но в наше время это не препятствие, были бы деньги. Гелиных «пальчиков» в квартире покойного не нашли. И, коли уж на то пошло, никто не видел, чтобы она входила в эту самую квартиру или выходила из нее. В общем, у следователя не было ни малейшего шанса довести дело до суда. Что не мешало ему считать Гелену виновной.
   Правда, справедливости ради нужно сказать, что он потрепал нервы и Инне, но не сумел пробить брешь в ее обороне и в конце концов отпустил ее с миром. Вопреки моим опасениям, Инна так и не попыталась направить следствие по моему следу, что в значительной мере поколебало мою уверенность в ее причастности к убийству.
   Конечно, мы с Прошкой не перестали ссориться на этой почве, но я уже больше защищалась, чем нападала. Особенно после того, как он подло выбил у меня почву из-под ног, заявив, что не собирается и никогда не собирался водить с Инной дружбу. Она-де вообще не в его вкусе, и, если бы не желание спасти меня от страшной участи, он бы никогда к ней и близко не подошел.
   Через два дня после визита Санина мне удалось убедить моих доморощенных телохранителей, что я больше не нуждаюсь в охране. «Вы же уверены, что мой тайный враг — Геля и она теперь не осмелится высунуть нос из своей норы. Стало быть, мне ничто не угрожает». Крыть им было нечем (я просто повторила то, что они доказывали мне с пеной у рта), и лагерь, разбитый в моей квартире, наконец-то был свернут. Не могу сказать, что после этого моя жизнь вернулась в нормальное русло. Сколько раз, работая за компьютером, я ловила себя на том, что пялюсь в одну точку, напряженно размышляя над фрагментами так и не сложившейся головоломки.
   Но шли дни, и отдельные кусочки мало-помалу вставали на место. Одну из загадок помог разрешить звонок Голубева.
   — Варька! — обрадовался он. — Ужель я наконец-то слышу тебя, а не твой дурацкий автоответчик?
   — В моем автоответчике нет ничего дурацкого, — проворчала я. — Судя по голосу, у тебя началась светлая полоса. Неужто разбогател?
   — Представь себе, да! Помер мой тесть и оставил жене кучу денег. Грешно так говорить, но я рад до безумия. Ты же знаешь, он меня не выносил. В глаза называл ничтожеством, настраивал против меня Катьку. Я десять лет из шкуры пытался выпрыгнуть, лишь бы доказать ему свою состоятельность. В конце концов чуть не оказался по его милости на нарах. Я ведь говорил тебе, что подделал его подпись на поручительстве?
   — Говорил. Я рада, что у тебя все обошлось. Ты звонишь сообщить мне, что возвращаешь долг?
   — Да нет же! Я не трогал твоих денег. Понимаешь, после того как ты выписала чек, мне оставалось собрать еще одиннадцать тысяч для погашения кредита и процентов. И отдавать их желательно было сразу, целиком. Вот я и не стал переводить на свой счет твои денежки, пока остальные не собрал. Чтобы не было соблазна пустить в оборот или истратить на другие цели… Тогда бы я и от тюрьмы не спасся, и тебя ограбил ни за что, ни про что. Разве мог я позволить себе упасть в твоих глазах! Ты ведь единственная без всяких условий и нравоучений согласилась мне помочь. В общем, перехватывал я где только мог по паре тысяч, вертелся, как белка в колесе, но денег все еще не хватало. Уже и срок погашения прошел, я начал сухари сушить, а тут вдруг тесть помер. У меня сразу гора с плеч. По крайней мере, теперь некому тыкать в меня пальцем и обвинять в мошенничестве. К тому же половина наследства причитается Катьке, а Катька, несмотря ни на что, до сих пор в меня верит… Ну, конечно, после кончины ее папаши наступили горячие дни, разные хлопоты и проблемы свалились, и я не смог тебе позвонить. Потом звоню, а тебя нет. Ну, теперь, слава богу, я скину и этот груз со своих хилых плеч. Уже месяц прошел, как я торжественно сжег твой чек в пепельнице. Но его пепел будет стучать в мое сердце всю оставшуюся жизнь!
   Я повторила, что рада за него, и попрощалась. Звонок этот снял давно мучивший меня вопрос: почему Доризо преследовал меня, несмотря на отсутствие денег? Ведь он, в отличие от Анненского, работал в банке и должен был знать состояние моего счета. А сама я не удосужилась проверить, предъявлен ли чек к оплате.
   Следующий недостающий фрагмент принес звонок Татки.
   — Клюева, ты зачем запугала Манихину до икоты, пообещав напустить на нее сыщиков?
   — Мне не понравилось ее поведение.
   — А тебе бы понравилось, если бы она заявилась к тебе в тот момент, когда ты предаешься радостям жизни в обществе любовника? Нет, не торопись отвечать! Представь сначала, что ты замужем за жутко ревнивым типом, которого тебе после долгих уговоров удалось наконец сплавить вместе с детьми в отпуск. Твой роман, тлеющий уже много месяцев, получил наконец возможность вспыхнуть ярким пламенем. Представила? Отлично! Теперь закрой глаза и вообрази, что ты в спальне и любовник робкой рукой впервые освобождает тебя от одежды. Но что это? В дверь звонят! Ты дергаешься, потом пытаешься уверить себя и любимого, будто кто-то ошибся дверью и сейчас уйдет…
   — Хватит, Татка! Мне страшно стыдно. Можешь передать Манихиной мои глубочайшие извинения.
   — Я-то передам. Но не надейся, что Манихина тебя простит. Ты разрушила любовь ее жизни.
   Потом меня навестил вернувшийся из Питера Селезнев (он же Дон, он же Идальго), вытряхнул из меня подробности последней криминальной истории, отругал на чем свет стоит и сообщил последние новости с Петровки.
   — Халецкий на седьмом небе. При обыске в квартире Доризо нашли кожаную куртку. Криминалисты поколдовали над ней и нашли на обшлагах следы крови, идентичной крови Анненского. Видно, парень измарался, когда перетаскивал труп юриста в брошенный дом. А потом смыл кровь и оставил курточку на память. Кретин! Кожа — не пластик, ее дочиста не отмоешь. В общем, прокуратура готова прекратить дело. Им осталось только допросить тебя и Софочку. Так что жди повестки. Да не дергайся ты! На этот раз дело ведет не Петровский.
   На следующий день после визита Идальго мне позвонил Обухов и робко напомнил о моем обещании посвятить его в результаты нашего расследования. Я объяснила, что расследование еще не закончено и, похоже, не будет закончено никогда. Но, если он не против, я готова навестить их с сэром Тобиасом и поведать обо всем, что мне стало известно. Евгений Алексеевич заверил меня, что они с сэром Тобиасом будут счастливы.
   Может быть, он немного преувеличивал, но встретили меня восторженно. Сэр Тобиас начисто позабыл об английской сдержанности и устроил дикую пляску, которой позавидовали бы самые буйные племена зулусов. Евгений Алексеевич держался более цивилизованно, но его улыбка выражала искреннюю радость и дружелюбие.
   Во время ритуального чаепития я рассказала без утайки все, что мне довелось пережить за последние две недели. Евгений Алексеевич оказался идеальным слушателем. Он реагировал так, как надо, и тогда, когда надо. А в завершение сказал, что такой увлекательной истории ему за последние сорок лет слышать не доводилось. Потом мы вволю посплетничали о русских императрицах. Я отметила про себя, что хозяин дома не только прекрасный слушатель, но и замечательный рассказчик. Только вот под конец им овладела какая-то непонятная скованность. Если раньше наша беседа текла с живостью весеннего ручейка, то теперь ее уместнее было бы уподобить капели. В конце концов я пришла к естественному выводу, что мой визит чересчур затянулся.
   Но, когда я встала и начала прощаться, Евгений Алексеевич, к моему удивлению, явно расстроился.
   — Сдается мне, я никуда не годный хозяин, — сказал он сокрушенно. — Но, видите ли, я уже много лет не принимал у себя молодых дам. Не знаю, могу ли я по этой причине рассчитывать на ваше снисхождение…
   — Уверяю вас, вы принимаете дам безупречно, — перебила я. — Среди моих знакомых найдется немало молодых людей, которым следовало бы брать у вас уроки. А они, между тем, считаются галантными кавалерами.
   — Вы правда так думаете? — по-детски обрадовался Обухов. — А я боялся… Понимаете, я совсем не умею ухаживать…
   — И слава богу! — рассмеялась я. — В противном случае наше общение было бы затруднительным. Дело в том, что я совсем не умею принимать ухаживания.
   — Стало быть, я могу надеяться, что вы как-нибудь еще меня навестите?
   — Можете быть уверены. От меня не так-то просто отделаться.
 
   В тот же вечер я обнаружила на автоответчике послание Санина. Он изъявлял желание увидеть меня и просил сообщить, когда я смогу его принять. Я взглянула на часы, убедилась, что время еще детское, после чего позвонила сыщику и спросила, будет ли ему удобно приехать сегодня. Он заверил, что сегодня устраивает его во всех отношениях.
   Приехав ко мне, Санин долго озирался, не в силах поверить, что я в квартире одна.
   — Если вы хотели видеть кого-то еще, могли бы предупредить по телефону, — ехидно заметила я.
   — Я как-то не подумал… Впрочем, это неважно. Если вы сочтете нужным, то передадите друзьям мой рассказ. Мне удалось закрыть еще несколько дыр в деле Доризо, и я решил, что вам будет интересно…
   — Вы знаете, кто его убил?
   — А-а… разве не Гелена? Вы так и не поверили в ее виновность?
   Я вздохнула.
   — Ладно, это не имеет значения. Хотите чаю?
   — О нет!
   — Ну, как знаете… Тогда я вас внимательно слушаю.
   — Я выяснил, почему Доризо так нуждался в деньгах, — начал Санин. — Он был игроком. Несмотря на большую зарплату, едва сводил концы с концами. Большая зарплата его отчасти и подкосила. В апреле прошлого года ему предстояло уплатить крупную сумму в качестве налога. Занять у коллег он не решился. Его банковское начальство не одобряет, когда сотрудники влезают в долги. Тем более, в долги такого рода. Доризо уволили бы с работы немедленно, узнай начальство о его пагубном пристрастии. Других же состоятельных знакомых у покойного не было. Он вообще избегал близких отношений с кем-либо. В общем, Доризо попал в отчаянное положение и, будучи игроком, решил раздобыть необходимую сумму за игровым столом. Мне удалось найти пару казино, где он был завсегдатаем. Вернее, не он, а Виктор. Опасаясь случайных встреч с сотрудниками, Доризо приходил в казино в гриме.
   Так вот, крупье одного из игорных заведений рассказал мне любопытный эпизод. Однажды за его стол села играть женщина — не старая еще, но «потасканная», как он выразился. Вообще-то она пришла не первый раз, но в тот вечер крупье впервые обратил на нее внимание, потому что «дамочке ну прямо фантастически везло». Сначала фишек у нее было долларов на сто. Ставя только на «красное» и «черное», она довела свою сотню до тысячи, а потом швырнула все на число. На тридцать три, он до сих пор помнит. И тридцать три выиграло. Дамочке хватило ума не искушать судьбу. Она забрала свои тридцать шесть тысяч и исчезла. Но через пару дней появилась снова. И на этот раз ушла не одна.
   — Доризо удалось ее подцепить?
   — Да. Крупье не помнит, находился ли он в казино в звездный час везучей дамочки. Счастливица заставила его поволноваться, и он почти не обращал внимания на игроков за другими столами. Но логика событий подсказывает, что Доризо знал о ее выигрыше. Иначе с чего бы ему обрушивать весь свой немалый шарм на простушку Ларису?
   — Так это была она? Его первая жертва?
   — Да. Крупье узнал ее по фотографии. Возможно, сначала Доризо не собирался ее убивать. Просто хотел влюбить в себя и попросить взаймы денег. Иначе я не могу объяснить, почему он, при всей своей осторожности, открыто ее навещал. Но потом ему, наверное, пришло в голову, что деньги рано или поздно придется отдавать, иначе немолодая любовница так и останется висеть на его шее. Лариса сама облегчила ему задачу. Все ее подружки отмечали, что она всегда была слаба на спиртное. Выпить любила, а пить не умела. Отключалась после четырех-пяти рюмок. Убийце оставалось только дождаться подходящего момента и повесить бесчувственное тело. А когда первое убийство сошло ему с рук без сучка без задоринки, мерзавец решил поставить это дело на поток. Он снял через свою девушку квартиру, разыскал жулика-клиента, «нагревшего» когда-то банк на крупную сумму, и шантажом заставил его время от времни оплачивать аренду фальшивого офиса. Работа в банке давала Доризо возможность получать данные о потенциальных жертвах, одураченная Инна помогала сделать окончательный выбор. После того как с очередного счета исчезали деньги, а следом за ними и владелица, Доризо уничтожал все документы и компьютерные записи, по которым можно было бы установить, что убитая была клиенткой банка. Завидная предусмотрительность! Ведь, обставляя смерть своих «невест» как самоубийство, он почти ничем не рисковал.
   — Кстати, вам не удалось узнать, как он заставлял их писать записки?
   — Ну, не совсем удалось, но догадка у меня есть. Я звонил в Америку подруге Метенко. По ее словам, жених Елены увлекался всевозможными тестами. И, в числе прочего, брался определить характер по почерку. Думаю, тексты для диктанта он составлял сам. И среди вполне невинных фраз диктовал ту, которую можно было принять за послание самоубийцы.
   — Логичное допущение, — признала я. — Вижу, вы не пожалели усилий, Андрей, чтобы снять все вопросы, хотя убийца уже отбывает наказание там, где доказательств его преступной деятельности не требуется. Жаль, что сам Доризо проживал не на территории вашего округа. Глядишь, раскрыть его убийство поручили бы вам, и я сейчас тоже знала бы ответы на все вопросы.
   — Узнаете, — заверил меня Санин. — Рано или поздно Гелену найдут, и она объяснит, почему сделала то, что сделала.
   — Сомневаюсь. И в том, что найдут, и в том, что объяснит, и в том, что сделала. Знаете, Андрей, в последние годы мне везет на уголовщину, но это первый случай, когда я так и не сумела докопаться до истины.
   — Бывает, — утешил меня Санин. — Знаете, сколько убийств остается нераскрытыми?
   — Наслышана. Вы уверены, что не хотите чаю?
   — Спасибо, нет. Мне пора. Можно напоследок я задам вам один вопрос, Варвара? Только обещайте, что ответите честно или не ответите вовсе.
   Ох, не люблю я такие вопросы! Но не отказывать же человеку, который бескорыстно нам помогал и, невзирая на честь мундира, не выдал меня коллегам.
   — Ладно, обещаю.
   — Представьте себе, что вы встретили волшебника, и тот предложил исполнить три любые ваши желания. Что бы вы попросили?
   — Это что, тест?
   — Вроде того.
   — Любые желания или в границах возможного с точки зрения современной науки? — уточнила я.
   — Любые.
   — Ну, первым делом, естественно, здоровья себе и своим близким. — Я задумалась. — Второе желание, наверное, — власть над временем. Чтобы я могла растягивать его при авралах и сжимать, когда чего-то жду. А третье… Я бы хотела летать.
   — Летать? — недоверчиво переспросил Санин.
   — Летать. Ну, знаете, как во сне. Встаешь на подоконник, отталкиваешься и воспаряешь ввысь.
   — Вы до сих пор летаете во сне?
   — А что, это признак патологии? — забеспокоилась я.
   — Да нет, почему же… Просто сам я уже несколько лет как не летаю.
   — А зря, батенька, зря! Ну, и что вы узнали?
   — Так… проверил одну гипотезу. Некий наш общий знакомый утверждает, что вы — абсолютно счастливый человек. Я выяснял, соответствует ли его утверждение истине.
   — И как, выяснили?
   — Выяснил. Соответствует. Несчастливые на вашем месте пожелали бы денег, славы и власти. Или вечной молодости, красоты и прекрасного принца. Но, как сказал тот же общий знакомый, у вашего счастья есть один изъян. Вы слишком часто попадаете в опасные переделки. Я понимаю, что вашей вины в том нет, но если бы вы изменили свой образ жизни… например вышли замуж…
   — Слава богу, что вас не слышит Прошка! Он бы всю оставшуюся жизнь не давал мне проходу, уверяя, что вы сделали мне предложение.
   Санин покраснел и что-то залепетал. Видит бог, я никогда не считала себя неотразимой, но тут перепугалась, не спровоцировала ли я юношу на признание, которое он вовсе не собирался делать.
   — Знаете что, Андрей? Вы лучше идите. Я как-нибудь сама разберусь со своим счастьем.
   Глава 25 
   Два месяца спустя я сидела у себя в спальне (студии, кабинете) и занималась аутопсихотерапией — рисовала свое дурное настроение. Нет, не дурное — отвратительное. К горечи поражения, преследовавшей меня с августа, прибавилась тоска по Генриху, Машеньке, Эриху с Алькой и прочим их чадам, которые покинули нас как минимум на год. Да еще осень за окном наводила тоску.
   Трезвон дверного звонка я привычно проигнорировала, продолжая наносить на холст лиловые, багровые и коричневые тона. Минут через пять трезвон прекратился, а еще через десять я пошла на кухню ставить чайник и увидела под дверью листок, вырванный, по-видимому, из записной книжки. Некоторое время я в сомнении его разглядывала, потом любопытство все-таки побудило меня нагнуться за запиской. Она гласила: «Варвара, мне необходимо с тобой повидаться. Буду стоять под дверью, пока не откроешь. Елена Белоусова».
   Она действительно стояла там.
   — Извини, если помешала.
   — Ладно, чего уж там, проходи.
   Липучка… нет, все-таки Белоусова — старое прозвище не вяжется с ее новым обликом — вступила в мою прихожую и спросила, сколько времени я могу ей уделить.