– Подождите, пожалуйста, минуточку!
   Когда женщина обернулась, он подал ей свой зонтик, Служанка, казалось, была этим чуть ли не испугана. В смятении она вопросительно взглянула на барона. Но тот рассмеялся и сделал ей знак рукой исчезнуть вместе с зонтом, что она и исполнила без промедления.
   – Ваши маленькие любезности, господин Талер, производят на людей большое впечатление. Продолжайте в том же духе, только не перебарщивайте, держитесь в определённых границах.
   Барон помог Тиму снять плащ, и оба они сели за стол.
   – Видите ли, господин Талер, – заметил барон, – всё человечество делится на две части: на рабов и господ. В наше время пытаются стереть эту границу, но это очень опасно. Должны быть люди, которые думают и отдают приказы, и люди, которые выполняют эти приказы не думая.
   Тим, прежде чем ответить, спокойно допил свой чай.
   – Когда я был ещё маленьким, барон, мой отец сказал мне однажды:
   «Не верь в сказки про рабов и господ, малыш. Есть люди умные и люди глупые – вот и всё; и презирай глупость, если она не добра!» Я тогда записал это в мою школьную тетрадку, потому и помню до сих пор.
   – Ваш отец говорил практически то же самое, что и я, господин Талер. Потому что умные – это и есть господа, а глупые – рабы.
   – Селек Бай рассказывал мне, – возразил Тим, – что во многих странах господином становится только тот, кто случайно им родился.
   – Рождение – это не случайность, – мрачно пробормотал Треч. – К тому же, господин Талер, Селек Бай – коммунист, только сам он этого не знает. Но я-то знаю, что он оплачивает в Южной Америке армию, которая должна свергнуть назначенного нами президента. И, кроме того, я знаю, что он собирается натравить в Афганистане точильщиков на нашего уполномоченного Рамадуллу.
   – Вы и это знаете?
   Тим сделал такое изумлённое лицо, что барон расхохотался.
   – Я знаю намного больше, чем вы подозреваете! – воскликнул он смеясь. – Я знаю даже о вашем договоре с мистером Пенни, господин Талер. И я подозреваю, какое предложение сделал вам синьор ван дер Толен.
   На этот раз Тим захлебнулся чаем. Уж не умеет ли Треч читать мысли?
   Но осведомлённость барона объяснялась гораздо проще. Он сам рассказал об этом Тиму:
   – Каждый слуга в этом замке одновременно выполняет у меня обязанности шпика. Вы не заметили, господин Талер, что на вашем письменном столе лежит новая промокашка?
   – Нет.
   – А на такие мелочи всегда следует обращать внимание. Если подержать вашу старую промокашку перед зеркалом, то на ней можно довольно легко разобрать ваш договор с мистером Пенни.
   В это мгновение Тим окончательно понял, что по части «дел» ему никогда не догнать барона. Планы и мечты этой ночи рассеялись, словно пар над чайной чашкой. Он проиграл очередной тур в борьбе за свой смех.
   – Вы собираетесь что-нибудь предпринять против Селек Бая и мистера Пенни, барон?
   Барон снова рассмеялся и сказал:
   – Нет, дорогой мой. С меня вполне достаточно, что я в курсе дела. Конечно, я несколько огорчился, когда узнал, что они замышляют. Но ведь как раз для того, чтобы не принимать огорчения близко к сердцу, я и приобрёл ваш смех. Он приносит мне облегчение и даёт чувство свободы. Как видите, господин Талер, я употребляю ваш смех с полезной целью.
   – Вы, кажется, всё на свете употребляете с полезной целью, барон.
   – С двумя исключениями, господин Талер! Мой интерес к картинам не имеет никакой полезной цели, так же как и мой интерес к рели… Нет, перебил он сам себя, – мой интерес к религии тоже имеет свою полезную цель.
   Тим поскорее переменил тему разговора – ведь на этот раз в комнате не было подходящей люстры. Он спросил:
   – А как же будет с договором, который я заключил с мистером Пенни?
   – Ну, господин Талер, получит ли мистер Пенни акции с решающим голосом, зависит ведь от того, действительно ли вы по исполнении двадцати одного года унаследуете всё моё имущество, в том числе и эти акции. Остальные пункты договора, разумеется, остаются в силе. Ровно год спустя, считая с сегодняшнего дня, вам будет принадлежать большинство акций нашего гамбургского пароходства. Вам, очевидно, хотелось бы восстановить господина Рикерта в должности и спасти его поруганную честь?
   – Да, – прямо ответил Тим.
   – Ну что ж, будем надеяться, что через год он будет ещё жив и здоров.
   Последнее замечание, сделанное Тречем как бы вскользь, испугало Тима. Барон, без всякого сомнения, был способен на всё, даже на то, чтобы каким-нибудь путём погубить господина Рикерта. Значит, разумнее всего Тиму сделать вид, что судьба господина Рикерта не так уж близко его касается. Поэтому он сказал:
   – Мне неприятно, что господин Рикерт потерял место из-за нашего краткого разговора по телефону. Потому я и заключил договор с мистером Пенни.
   Треч подлил себе в чай рому из маленького хрустального графинчика и спросил:
   – И вам глоточек?
   Тим кивнул. Барон подлил рому и ему, а потом сказал:
   – Я хочу сделать вам одно предложение, господин Талер. Не поддерживайте в течение года никаких отношений с господином Рикертом и другими вашими друзьями из Гамбурга. Тогда я позабочусь о том, чтобы акции гамбургского пароходства действительно перешли через год в ваше владение. Согласны?
   – Да, – ответил Тим, немного помолчав. – Я согласен. Про себя он думал: «Ещё целый год без смеха – это, конечно, очень тяжело. Но всю жизнь без смеха – невыносимо. Надо перетерпеть этот год. Может быть, в конце его я пойму, как мне одурачить барона. Конечно, насчёт „дел“ мне с ним никогда не сравниться, но, возможно, мне удастся найти его слабое место, поймать его на чем-нибудь совсем простом».
   И, словно разгадав мысли Тима, Треч тут же сказал:
   – Я предлагаю вам, господин Талер, посвятить этот год кругосветному путешествию. Мы отправимся в путешествие вдвоём не как представители фирмы, а просто как частные лица. Это мой подарок вам ко дню рождения. Кстати сказать, примите мои сердечные поздравления, хотя и с некоторым опозданием!
   Послышался звонкий, заливистый смех, и Тим почувствовал пожатие холодной руки.
   – Большое спасибо, – сказал Тим. И отхлебнул глоток горячего чая.
   – А вы знаете, господин Талер, что вы сейчас пили ром рулевого Джонни?
   – Что?
   – Вы забыли в Генуе две бутылки рома, которые выиграли у рулевого. Их принесли в отель, а я приказал доставить их сюда, чтобы вы могли насладиться своим выигрышем. В мелочах я всегда очень щепетилен.
   Тим ничего не ответил. Он только снова повторил про себя поговорку Джонни: «Научи меня смеяться, рулевой!»
   Треч перебил его мысли:
   – Теперь перейдём к делу, господин Талер! Поговорим о маргарине.
   – Хорошо, барон, перейдём к делу!


26. МАРГАРИН


   Барон поднялся со своего места и, держа руки за спиной, стал расхаживать взад и вперёд по павильону. Он обратился к Тиму с небольшой речью:
   – Вам известно, господин Талер, что запланированный нами сортовой маргарин должен иметь привлекательное, запоминающееся название. Желательно, чтобы оно связывалось в памяти покупателя с чем-то хорошо ему знакомым. Мы долго совещались, выбирая это название, так как оно чрезвычайно для нас существенно. Эффектное название товара – это чистая прибыль.
   Тим кивнул. Он всё ещё не понимал, какое отношение всё это имеет к нему. Но это ему предстояло сейчас узнать.
   – После того как было отвергнуто немало разных названий, – барон продолжал ходить взад и вперёд по павильону, – Селек Бай внёс предложение, которое мы единогласно признали самым удачным. Надо вам сказать, что Селек Бай, несмотря на некоторые свои странные идеи, очень полезный для нас человек. Но это так, к слову. Хотите знать, как он предложил назвать маргарин? «Тим Талер».
   Треч остановился и посмотрел на мальчика сквозь тёмные стёкла очков – теперь он их почти никогда не снимал.
   Лицо Тима оставалось спокойным. Казалось, он отнёсся к предложению Селек Бая с полным равнодушием, даже, пожалуй, с недоумением. Поэтому барон стал расписывать выгоды этого предложения.
   – Вы должны понять, господин Талер, что ещё никогда и нигде в мире не было сортового маргарина. Если мы, хорошо подготовив удар, неожиданно атакуем покупателя широким ассортиментом, нам удастся овладеть мировым рынком маргарина. В некоторых южноамериканских странах мы, скорее всего, сможем даже купить монополию на торговлю маргарином. Это означает, господин Талер, что ваше имя будет на устах у людей всего мира – от Нью-Йорка до Токио, от Стокгольма до Багдада. Даже в самой захудалой лавчонке в самой отдалённой персидской деревне будут продавать маргарин с вашим именем. И повсюду будут развешаны – голубые на жёлтом фоне – фотопортреты смеющегося мальчика: ваши портреты! С этого мгновения Тим весь превратился в слух. Он тихо спросил:
   – Как же я буду смеяться, если я не могу смеяться?
   – Это уже другой вопрос, господин Талер. И к нему я сейчас перейду. Но сначала покончим с главным: вы согласны с названием маргарина?
   Тим ответил не сразу.
   Теперь он понял, почему акционерному обществу так выгодно это название маргарина. Он, Тим Талер, – знаменитый богатый наследник; его имя, его портреты то и дело появляются в газетах всего мира. Значит, не маргарин должен прославить его имя, а наоборот: его уже знаменитое имя должно послужить прославлению маргарина.
   – Я должен сразу решить этот вопрос, барон?
   – Да, сегодня, господин Талер! В этом павильоне! Хотя маргарин появится на рынке только через год, важнейшие решения должны быть приняты в ближайшие дни. Ведь для подготовки наступления на рынок придётся потратить неимоверные деньги. Наша ставка так высока, что в случае провала всё наше акционерное общество может вылететь в трубу.
   Тим сунул руку в карман пиджака и вдруг нащупал авторучку Селек Бая. Замечание Треча, что акционерное общество может вылететь в трубу из-за маргарина, всё ещё звучало у него в ушах. Может быть, Селек Бай хотел при помощи этой авторучки помочь обществу «вылететь в трубу»? А что, если Селек Бай его тайный союзник?
   Словно в задумчивости, Тим вынул из кармана авторучку и стал играть ею, чтобы в нужный момент она оказалась у него в руке.
   Он ничего не потеряет, если маргарин будет называться его именем. Зато если Селек Бай окажется на его стороне, это огромный выигрыш. И Тим решил довериться Селек Баю.
   – Передайте всем господам, барон, что я согласен! Треч вздохнул с заметным облегчением. Впрочем, он выглядел совершенно спокойным.
   – Тогда, – сказал он, – вам придётся подписать ещё один контракт. Вот он!
   Чашки отодвинули в сторону, и на столе перед Тимом оказались два экземпляра контракта. Барон ожидал, что Тим сначала хотя бы прочтёт текст. Но Тим, боясь, что Треч предложит ему другую ручку, тут же поставил свою подпись авторучкой Селек Бая.
   После этого каждый лист дважды подписал барон: один раз – от имени акционерного общества, второй – как опекун Тима. Тим не обратил на это никакого внимания.
   – Выпьем за маргарин «Тим Талер», Тим Талер!
   Барон взял с буфета два гранёных стаканчика и налил в них рому. Стаканчики со звоном стукнулись друг о друга. Тим и сам не знал, пьёт ли он за своё счастье или за своё несчастье. То, что ром этот был из бутылки Джонни, казалось ему хорошим предзнаменованием.
   Барон Треч снова сел на своё место и стал рассказывать, как он представляет себе рекламу маргарина «Тим Талер»:
   – Мы поведаем всем, как бедный маленький мальчик из узкого переулка тронул сердце богатого барона; как тот сделал его наследником всего своего состояния и как этот мальчик позаботился, чтобы все бедняки из узких переулков могли мазать на хлеб хороший и дешёвый маргарин.
   – Да ведь это сплошное враньё! – возмутился Тим.
   – Вы говорите прямо как Селек Бай, – вздохнул Треч. – Реклама никогда не бывает враньём. Тут всё дело в освещении фактов.
   – В освещении фактов? Барон кивнул.
   – Видите ли, господин Талер, ведь что касается самих фактов, то все они совпадают: вы действительно провели своё детство в узком переулке, действительно стали наследником барона и даже сортовой маргарин – это ваша идея. Дело только в том, чтобы придать этим фактам верное освещение. И вот уже наша трогательная сказочка готова. Это очень хорошая реклама. Конкуренты будут взбешены. В этом вы можете целиком положиться на нас, господин Талер. А теперь поговорим-ка лучше о вашем фотопортрете.
   – О фотопортрете смеющегося мальчика?
   – Вот именно, господин Талер. Я сам начинающий фотолюбитель и хочу на этот раз попробовать свои силы. Я сфотографирую вас сам. Всё уже подготовлено.
   Треч отодвинул в сторону занавес, за которым, как почему-то представлялось Тиму до этой минуты, должна была находиться маленькая кухня. Но оказалось, что там стоит укреплённый на штативе фотоаппарат, а рядом с ним – стул, на спинке которого висит поношенный мальчишеский джемпер. Но больше всего ошеломил Тима огромный стенд позади стула: это была гигантская фотография его родного переулка. Как раз в середине переулка находилась дверь его старого дома. Всё до мельчайших подробностей было как на самом деле. Тим узнал даже узкую щель в стене соседнего дома, куда прятал когда-то монетку в пять марок. Ему почудилось, что он чувствует запах перца, тмина и аниса.
   – Наденьте, пожалуйста, этот джемпер и встаньте перед стендом, господин Талер! – сказал Треч, осторожно перенося фотоаппарат вместе со штативом на середину павильона.
   Тим исполнил всё, о чём просил его Треч, словно во сне. Картины прошлого одна за другой всплывали в его памяти. Отец. Мачеха. Бледный Эрвин. Подруга мачехи, приходившая к ней по утрам пить кофе вон из того дома налево. А справа – булочная-кондитерская фрау Бебер. Воскресенья. Скачки. Допрос. Господин в клетчатом. Контракт.
   Тиму пришлось на мгновение опуститься на стул. Треч возился с фотоаппаратом.
   Наконец всё было готово. Барон придал джемперу, который надел Тим, нарочито небрежный вид, слегка растрепал Тиму волосы и поставил его в нужной позе перед фотографией переулка. Потом, отступив на несколько шагов, скрылся за фотоаппаратом.
   – Так хорошо, господин Талер. Так и стойте. А теперь повторяйте за мной: «Я беру взаймы мой смех только на полчаса. Под залог моей жизни!»
   – Я беру взаймы мой смех… – Голос Тима прервался. Но барон тут же пришёл ему на помощь:
   – Говорите по частям, с перерывами – вам это будет проще. Итак:
   «Я беру взаймы мой смех…»
   – Я беру взаймы мой смех…
   – «Только на полчаса».
   – Только на полчаса.
   – «Под залог…»
   – Под залог…
   – «…моей жизни!»
   – …моей жизни!
   Не успел Тим выговорить последнее слово, как Треч сунул голову под чёрную материю. «Как Петрушка в кукольном театре», – подумал Тим, чувствуя непреодолимое желание смеяться, и… рассмеялся. Смех словно поднялся откуда-то изнутри, защекотал в горле… и Тим разразился таким хохотом, что у него из глаз покатились слёзы. Павильон словно гудел от смеха, окна в нём дребезжали; стул, стоявший рядом, трясся, будто тоже смеясь вместе с Тимом. Мир, казалось, вот-вот снова обретёт равновесие. Тим смеялся!
   Барон, накрывшись чёрной материей, пережидал, когда кончится этот смех. Его рука, готовая включить «юпитер»; дрожала.
   Тим, понемногу успокоившись, состроил гримасу и спросил:
   – Это и есть та маргариновая улыбка, которая нам нужна, барон?
   На душе у него было радостно, легко, спокойно. Барон всё ещё казался ему похожим на Петрушку. Он не верил, что всё это только на полчаса. Он был убеждён, что его смех будет теперь с ним всегда. К Тречу, сидевшему под чёрным платком, к барону без смеха, он чувствовал что-то вроде сострадания. Даже квакающий, сдавленный голос, дававший ему сейчас указания, вызывал у Тима скорее сочувствие, чем насмешку. Он послушно выставил вперёд правую ногу, нагнул голову немного набок, улыбнулся, сказал по просьбе Треча: «Кусок орехового торта», – и в памяти его в эту минуту словно зазвенел колокольчик; а когда барон выключил «юпитер», снова приставил правую ногу к левой и рассмеялся с облегчением.
   – Надеюсь, снимок получился удачный, барон!
   Тим хорошенько потянулся после утомительного стояния в одной и той же позе и радостно улыбнулся в объектив фотоаппарата. Треч всё ещё возился под чёрным платком. Он заявил из своего укрытия, что на один-единственный снимок никак нельзя полагаться. Необходимо сделать по крайней мере ещё три.
   – И всё ради полфунта маргарина! – рассмеялся Тим. Но он не противился барону, а, наоборот, послушно следуя его замечаниям, принимал всякий раз нужную позу и предоставлял тому сколько угодно фотографировать себя с улыбкой во весь рот.
   После четвёртой, и последней, фотографии Тим так устал позировать, что ему показалось, будто прошёл уже, по крайней мере, час. На самом же деле до получаса не хватало ещё двух минут, но это даже не приходило ему в голову. Тим не догадывался и о том, почему Треч всё ещё прячет своё лицо под чёрной материей. Он подошёл к фотоаппарату, откинул чёрный платок и, смеясь, спросил:
   – Вы что, потихоньку изготовляете здесь маргарин, барон?
   Внезапно смех его смолк: снизу на него смотрело злое лицо с поджатыми узкими губами и чёрными стёклами очков вместо глаз – лицо господина в клетчатом.
   Тим понял, что его собственный смех вводил его в заблуждение: этот человек никогда не отдаст ему назад его смех, его свободу. Этот человек был страшен.
   Но смех, наполнявший сейчас всё, его существо, ещё раз обманул Тима – он заставил его насмешливо крикнуть:
   – Не играйте в чёрта, барон! Вы проиграли! Больше вы меня не увидите!
   В то же мгновение Тим очутился у стеклянной двери, рванул её и выбежал в одном только старом джемпере на террасу парка под проливной дождь.
   Хотя барон не сделал никакой попытки его преследовать, Тим как одержимый бросился бежать по узкой тропинке, обсаженной с обеих сторон высоким колючим кустарником. Эта тропинка вела от павильона к запутанным дорожкам парка.
   Он побежал налево, направо, вперёд, потом опять направо, очутился вдруг перед густой зелёной стеной непроходимых зарослей, помчался назад и попал в тупик, из которого только что выбежал; снова ринулся назад, протёр рукой глаза, залитые дождём, и понял, что безнадёжно заблудился в этом странном лабиринте, из которого, кажется, был только один-единственный выход: вход в павильон.
   И вдруг Тим почувствовал тяжесть во всём теле, словно ноги его, и руки, и голова наполнились чёрной водой. Он ощутил физически, всем своим существом, как покинул его смех. Он стоял словно парализованный между зелёными стенами этой тюрьмы. Дождь стекал струйками в лужи у его ног. Всё вокруг текло, струилось, плескалось, – бесконечный, безбрежный плач. А посредине стоял такой маленький Тим с серьёзным, грустным лицом.
   Но вдруг его смех снова раздался рядом – такой, как всегда, с переливами, руладами, со счастливым, захлёбывающимся смешком. Тим не знал, смеётся ли он сам или это его смех отдаётся эхом где-то здесь, в высоких зелёных стенах. Но всё объяснялось гораздо проще: за его спиной стоял Треч.
   – Вы попали в так называемый лабиринт, господин Талер, в Сад обманов. Пойдёмте, я вас выведу.
   Тим покорно разрешил барону взять себя за руку, отвести в павильон, вытереть досуха и переодеть; покорно позволил одному из слуг проводить себя под зонтом в замок. Только в своей комнате в башне он начал понемногу приходить в чувство. Но на это раз даже слёзы не принесли ему облегчения. Его охватило холодное бешенство. В приступе злобного отчаяния он схватил с полки красный бокал на высокой ножке и сдавил его с такой силой, что из руки потекла кровь.
   Тим равнодушно смотрел, как стекло со звоном посыпалось на пол. Потом дёрнул вышитый шнур звонка и, когда появился слуга, показал рукой на осколки.
   Слуга собрал и вынес стекло, промыл и перевязал Тиму руку и сказал впервые за всё это время четыре слова:
   – Мой нет доносчик, пожалиста!
   – Может быть, – ответил Тим. – Может быть, это и правда. Во всяком случае, спасибо вам за то, что вы так приветливы со мной.
   В это мгновение в дверях появился Селек Бай. Он выслал слугу из комнаты, потом уставился на перевязанную руку Тима.
   – Ты не подписал? Что-нибудь случилось?
   – Ничего особенного, Селек Бай. Я подписал.
   – А где авторучка?
   – Здесь, в кармане. Будьте добры, достаньте её сами. Старик достал из его кармана авторучку, и Тим спросил:
   – А для чего нужна была эта авторучка?
   – Она наполнена такими чернилами, которые постепенно выцветают и в конце концов совсем исчезнут. Когда наше акционерное общество через год объявит о выпуске маргарина «Тим Талер», под договором в сейфе уже не будет вашей подписи. Тогда вы сможете опротестовать договор и помешать тому, чтобы маргарин выбросили на рынок. Но делать это надо только тогда, когда уже весь мир будет извещён о выпуске сортового маргарина.
   – И тогда акционерное общество вылетит в трубу, Селек Бай? Старик рассмеялся:
   – Нет, малыш, для этого оно, несмотря на всё, чересчур крепко держится. Но концерн понесёт колоссальные убытки. А пока они сфабрикуют новый сорт маргарина, конкуренты тоже зря времени терять не станут. И всё же, несмотря на это, наша фирма со временем получит чудовищную прибыль благодаря сортовому маргарину. Но завоевать мировой рынок ей уже никогда не удастся.
   Селек Бай сел на скамейку возле окна и стал глядеть на дождь. Не оборачиваясь, он сказал:
   – Не знаю, удастся ли нам с тобой когда-нибудь перехитрить барона. Он соображает лучше, чем мы оба, вместе взятые. И всё же я попробую тебе помочь. Похоже, барон так взял тебя в оборот, что ты и смех потерял. А мне бы очень хотелось, чтобы ты опять научился смеяться…
   Тим испуганно хотел ему что-то возразить, но Селек Бай только покачал головой.
   – Лучше ничего не говори, малыш! Но и не возлагай слишком больших надежд на мои старания. Смех – это не маргарин, не товар для купли-продажи. Его не выменяешь, не выхитришь, не выторгуешь. Смехом не торгуют. Его можно только заслужить.
   Зазвонил телефон. Так как правая рука Тима была перевязана, Селек Бай подошёл и снял трубку. Назвав себя, он немного послушал, затем прикрыл трубку рукой и сказал вполголоса:
   – Какой-то господин из Гамбурга просит тебя к телефону. Мысль Тима лихорадочно заработала. Он ведь дал обещание барону в течение года не поддерживать связи со своими гамбургскими друзьями. Если он его нарушит, с господином Рикертом может что-нибудь случиться. Значит, сейчас Тиму придётся обмануть своего старого друга и отказать ему в разговоре. Поэтому он приложил палец к губам и отрицательно покачал головой, а Селек Бай ответил:
   – Господина Талера здесь нет. Он уже уехал.
   И положил трубку, хотя заметно было, что делает это с большим сомнением. Немного погодя он вышел из комнаты. Тим, оставшись один, подошёл к окну и стал глядеть на дождь, который всё лил и лил не переставая.
   Через год он станет владельцем гамбургского пароходства и тогда подарит его господину Рикерту; через год из-за его выцветшей подписи королевство маргарина рассыплется, как карточный домик; через год он снова увидит Крешимира и Джонни, господина Рикерта и его маму; через год…
   Тим не решался дорисовать в своём воображении всё то счастье, которое ожидает его через год. Но он на него надеялся. И ещё он надеялся, что во время кругосветного путешествия, которое ему предстоит совершить в обществе барона, ему удастся проявить спокойствие и чувство собственного достоинства.
   А надежда – знамя свободы.



ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. ВОЗВРАЩЁННЫЙ СМЕХ



   Кто смеётся, с тем сам чёрт не сладит!

Фрау Бебер




27. ГОД В ПОЛЁТЕ


   Год кругосветного путешествия Тим провёл в полёте. Сначала маленький двухмоторный самолёт перенёс Тима и Треча в Стамбул. Тим снова смотрел с высоты на мужчин и женщин, гнавших своих ослов через горы. Но на этот раз они уже не казались ему такими чудными, как тогда, когда он увидел их впервые. Их одежды напоминали костюм Селек Бая и некоторых слуг в замке. И хотя он совсем не знал этих людей, проходивших там, внизу, они ему чем-то нравились. Он испытывал к ним невольную симпатию и сочувствие, вроде как к точильщикам в Афганистане.
   В Стамбуле они пробыли неделю. Тим сопровождал барона в мечетях и картинных галереях и, пожалуй, начинал даже находить удовольствие в этом путешествии. Из-за последних событий в замке он совсем было пал духом и едва не потерял всякую надежду когда-нибудь вернуть свой смех.
   Но теперь он снова верил, что через год всё будет по-другому. В те минуты, когда он думал о Селек Бае и о своих друзьях в Гамбурге, он чувствовал спокойную уверенность, что смех его по окончании этого путешествия сам собой упадёт ему в руки, как падает с дерева созревшее яблоко. Эта надежда таила в себе опасность, что Тим не станет ничего больше предпринимать, чтобы изменить своё положение, и примирится со своей злосчастной судьбой.
   Но в то же время внешнее спокойствие Тима имело своё преимущество: барон считал себя в безопасности. Треч думал, что Тим и вправду смирился со своей участью, и стал менее пристально следить за мальчиком. С каждой неделей, с каждым месяцем росла его убеждённость, что Тим Талер всё больше и больше привыкает к роли богатого наследника и учится находить в ней удовольствие и что теперь он уже никогда не захочет променять образ жизни путешествующего миллионера ни на что на свете, даже на свой смех.