Я почти не видел, как маневрировали суда в этом бою. Все мое внимание было приковано к тому, что происходит внутри корабля, и, ничем не занятый, я поневоле наблюдал, какое действие огонь противника производил на «Британце», а также, как англичане справлялись с полученными повреждениями. Стоя возле грот-мачты, у батареи, которая не вела огня, Марбл заметил меня сквозь завесу дыма и подошел перекинуться со мной словечком.
   — Эти французы свое дело знают, — сказал он. — Одно ядро только что прошило у кока котлы, а другое — шлюпки. Черт возьми, если парни на этой палубе не напрягутся, нас отделают. Я ни в коем случае не хотел бы, чтобы меня отделал француз, Майлз. Даже малютка Китти станет показывать на меня пальцем.
   — Мы всего лишь пассажиры, Мозес, и можем не беспокоиться о победе или поражении, пока дело не затрагивает честь звездно-полосатого флага.
   — Я в этом не уверен, Майлз. Я не хочу, чтобы меня побили, пусть я всего лишь пассажир. Эй! Ты только посмотри! Еще два-три таких удара заткнут глотку половине наших пушек!
   Два ядра одновременно влетели на палубу; одно из них снесло часть порта, а другое уложило четырех канониров. Их пушка как раз собиралась дать залп, когда французы нанесли удар; но командир погиб, и она не успела выстрелить. Лейтенант подхватил запальный фитиль у павшего моряка, раздул и поднес к запальному отверстию. Он повернул голову, ища, где бы взять людей вместо убитых или раненых. Его взгляд упал на нас. Он ни о чем не просил, просто смотрел в нашу сторону.
   — Да, да, сэр, — сказал Марбл, скидывая свою куртку и выплевывая изо рта табак. — Я мигом, погодите, сейчас.
   Я не знал, протестовать или нет, но он так энергично взялся за дело, что офицер, обрадованный его рвением, похлопал его по спине и назначил командиром орудия. Опасаясь, как бы не заразиться таким пылом, я повернулся, взбежал по трапу и тотчас снова оказался на шканцах. Здесь я нашел старого капитана Раули, который, размахивая фуражкой, подбадривал свою команду — только что грот-стеньга «француза» рухнула за борт. Время было неподходящее для моего доклада, да в тот момент и не было в нем нужды; итак, чтобы не мешаться под ногами, я отправился на корму, к гакаборту, где дым не слишком застилал вид и можно было оценить обстановку. Впервые за время боя мне представился случай подметить расположение и состояние обоих судов.
   Реи «Британца» получили серьезные повреждения, но все основные мачты остались на месте. С другой стороны, его противник потерял грот— и крюйс-стеньгу, и огонь его значительно поредел за последние четверть часа. Кроме того, он все больше подставлялся для продольного огня, так как его команда потеряла управление судном; оба фрегата незадолго до этого пошли в бейдевинд — «англичанин» немного ближе к ветру, чем «француз». Как обыкновенно случается при ожесточенной перестрелке и умеренной погоде, ветер спал или, вернее, его действие свелось на нет из-за сильного огня, и ни одно судно почти не сдвинулось с той позиции, которую занимало в начале боя. Однако «Британец» ловко обрасопил реи, между тем как реи неприятеля были в совершенном беспорядке. При таких обстоятельствах нетрудно было предсказать исход сражения; тем более что боевой дух англичан, кажется, все возрастал по мере того, как разгоралась битва.
   Я все еще был занят своими наблюдениями, когда услышал грохот выстрела и треск проломленных досок в передней части шканцев. Несколько человек обступили упавшего, и мне показалось, что я мельком увидел на нем мундир и эполеты капитана Раули. В мгновение ока я оказался там. В самом деле, это был старый капитан, его тяжело ранило. Там был и Клеменс. Поймав мой взгляд, он заметил:
   — Поскольку вы ничем не заняты, сэр, не поможете ли отнести вниз капитана Раули?
   Мне не понравилось, как он сказал это, не понравилось выражение его глаз. Всем своим видом он точно хотел сказать: «Теперь я принимаю команду; новые хозяева — новые законы». Однако я, разумеется, согласился, и с помощью двух его личных слуг отнес бедного старика в кают-компанию младших офицеров. Едва корабельный врач взглянул на раны, я понял по выражению его лица, что надежды нет. Его слова вскоре подтвердили мою догадку.
   — Капитан не протянет и получаса, — сказал этот джентльмен, отводя меня в сторону, — все, что мы можем сделать, это выполнить его последнее желание. Теперь он оглушен ударом, но через несколько минут он может попросить воды или вина с водой. Хорошо бы, сэр, вы дали ему то, чего он попросит, ведь долг не призывает вас на палубу. Повезло Клеменсу, он запишет победу на свой счет, хотя, думаю, с «французом» уже покончено.
   Так в конце концов и случилось. Еще минут двадцать после того, как я спустился вниз, стрелял в основном «Британец», а потом мы услышали победные крики. При этих звуках старик, казалось, пришел в сознание.
   — Что это такое, Уоллингфорд? — спросил он громко (просто удивительно, откуда в нем нашлись силы). — Что означают эти крики, мой юный друг?
   — Они означают, капитан Раули, что вы победили… французский фрегат в вашем распоряжении.
   — В моем распоряжении? Разве сама жизнь моя в моем распоряжении? Что пользы мне в этой победе? Я умру, умру скоро, Уоллингфорд, и все кончится. Для моей бедной жены это скорбная победа.
   Увы! Что я мог возразить? Это была сущая правда как для него самого, так, полагаю, и для его жены. Он умер у меня на руках, умер тихо, в полном сознании; но было видно, что отблеск славы, который пал на его кончину, не принес ему радости — не так мечтал он завершить свое земное поприще. Предчувствие конца поднимает человека на мысленную вершину, откуда ему открывается весь его век, все события его жизни, позволяя ему оценить свое место в драме, которая подходит к концу. Подобно многим из тех, кто вступает на сцену общественной жизни для увеселения публики и дабы снискать ее одобрение, он покинул подмостки не столь довольный исполнением роли, как беспечные массы, которые судят по наружности вещей и громче всего аплодируют тому, что вовсе недостойно восхваления.
   Не стану подробно описывать события последующих десяти дней; упомяну о них кратко. Первым знаком вступления мистера Клеменса в должность командира явился перевод меня из капитанской каюты в кают-компанию младших офицеров. Впрочем, в моем новом жилище было достаточно места — несколько офицеров вошли в призовую команду и освободили каюты на «Британце», которые достались французским пленникам и мне. Тело бедного капитана Раули заспиртовали; и все пошло как и раньше, не считая того, что из-за полученных нами повреждений и поредевшей команды мы больше не горели желанием повстречаться с французами. Замечу, что когда воодушевление, охватившее Марбла во время битвы, прошло, он искренне устыдился той роли, которую сыграл в недавней стычке. Опять он сражался под английским флагом; и, хотя я редко осмеливался упоминать о том, мне казалось, он искренне сожалел о своем поступке до конца своих дней. Набу же все представлялось вполне естественным: он хоть и понимал, что есть разные флаги и страны, тем не менее почитал своим долгом сражаться на стороне того судна, на котором он оказался. Десять дней прожил я при regime «новых хозяев и новых законов», а потом у входа в Английский канал мы встретили фрегат и обменялись с ним сигналами. Читатель без труда поймет, как были раздосадованы мы с Марблом, когда оказалось, что корабль, который стремительно приближается к нам, называется «Быстрый». Но что тут поделаешь? Он был уже на расстоянии пушечного выстрела, и вскоре его привели к ветру в пределах слышимости «Британца», который лег в дрейф в ожидании «Быстрого». Через несколько минут шлюпка пришвартовалась к борту; в ней прибыл сам лорд Харри Дермонд, чтобы представить свой приказ для ознакомления капитану Раули и, как младший командир, доложить о своем прибытии. Хотя голос рассудка говорил мне, что следовало бы скрыться, я не мог покинуть шканцы — так мне хотелось узнать, что сталось с Сеннитом и его товарищами.
   Клеменс встретил молодого вельможу у сходни и, извинившись, что он сам не отправился на «Быстрый» из-за плохого состояния своих шлюпок, доложил о недавнем сражении и о его последствиях. Лорд Харри таким образом оказался не младшим, а старшим офицером и тотчас принялся задавать вопросы. Посреди своего дознания он вдруг увидел меня. Они с Клеменсом вместе ходили по шканцам, а я предусмотрительно отошел к трапу, но тут меня обнаружили. Не доходя до трапа, оба офицера как раз собирались повернуться, чтобы идти назад, и очутились так близко от меня, что я невольно услышал их разговор.
   — Кто это там стоит, прислонившись к катеру, мистер Клеменс? — спросил капитан «Быстрого». — Знакомое лицо, наверняка это мой старый товарищ по службе.
   — Видимо, вы ошибаетесь, милорд, это янки, которого мы подобрали в открытом море, в шлюпке, некто капитан Уоллингфорд с американского судна «Рассвет». Его судно затонуло во время шторма, все матросы погибли, кроме этого джентльмена, его помощника и нефа. Они находятся у нас на борту уже больше трех месяцев.
   Лорд Харри Дермонд тихо присвистнул; он тотчас подошел ко мне, приподнял свою шляпу и завел весьма неприятный разговор:
   — К вашим услугам, мистер Уоллингфорд. Что-то часто мы стали встречаться, и при весьма странных обстоятельствах. Последний раз мы виделись с вами в интересный для меня момент, я был так занят, что у меня не было возможности засвидетельствовать вам мое почтение. Мистер Клеменс, у меня есть небольшое дело к этому джентльмену, и я должен просить вас об одолжении, — может быть, вы с ним составите мне компанию и на несколько минут предоставите свою каюту?
   Мне нечего было возразить на такую просьбу, и я последовал за двумя офицерами в каюту «Британца».

ГЛАВА XXV

   На склонах гор мои поля —
   Теперь владенья короля
   Пусть крова нет над головой,
   Я не согнусь перед бедой
   Шотландская песняnote 141

   Выражение холодной решимости на лице лорда Харри Дермонда говорило о том, что мне предстоит тяжелое испытание, и я приготовился к самому худшему. Никто не проронил ни слова, пока мы не оказались в кормовой каюте; тогда Клеменс и его гость уселись на диван, а мне указали на стул. Лорд Харри Дермонд в весьма суровом тоне начал разговор.
   — Мистер Уоллингфорд, — сказал он, — нам ни к чему всякие прелиминарии. — Я видел ваше судно три месяца назад, когда «Черный принц» и «Быстрый» сходились с французами, и излишне напоминать, что его появление там требует разъяснения.
   — Вы получите его, милорд. Полагая, что вы не имеете права отправлять «Рассвет» в английский порт, и зная, что задержка на любой срок равносильна разорению, я вернул себе свое судно наилучшим из возможных способов.
   — Что ж, это, по крайней мере, откровенно, сэр. Вы хотите сказать, что вы с оружием в руках ночью набросились на моих людей, убили их, а впоследствии вы потеряли свое судно оттого, что команда ваша была слишком малочисленна.
   — Отчасти это правда. Я, разумеется, не потерял бы своего судна, будь у меня во время шторма такая же крепкая команда, как в день отплытия; и такая команда была бы у меня, если бы мы не встретили «Быстрый».
   — То есть вы намекаете, что крушение произошло из-за нас.
   — Скажу без обиняков: я считаю, что так оно и было; хотя ваши действия послужили косвенной причиной.
   — Здесь мы, пожалуй, едва ли сойдемся во мнениях, сэр. Нельзя ожидать от подданных короля Великобритании, что они разделят ваше американское толкование публичного права; вы, наверное, понимаете, что мы предоставляем решать такие вопросы нашему адмиралтейскому суду. Сейчас для меня важнее узнать, что сталось с офицерами и матросами, которых назначили призовой командой на ваш корабль. Я видел судно спустя некоторое время после того, как я послал на его борт мистера Сеннита и других, под вашей командой (в этом мы убедились с помощью наших биноклей), а теперь вы признали, что отвоевали судно у этих людей. Что сталось с призовой командой?
   Я вкратце рассказал ему, как мы завладели «Рассветом». Оба английских офицера внимательно слушали; на лице Клеменса я заметил скептическую улыбку, а капитан «Быстрого» остался недоволен моим ответом, но он был не столь расположен выказывать свое истинное отношение к моему рассказу.
   — Ловко придумано, милорд, — сказал первый с презрительной усмешкой, — но я сомневаюсь, что кто-либо из британских моряков поверит вам.
   — В британском флоте, сэр, как и во всех остальных, бывают потери и несчастные случаи.
   — Не совсем такого свойства, мистер Уоллингфорд; немного поразмыслив, вы со мной согласитесь. Но, простите мне мою несдержанность, милорд, это ваше дело, а не мое.
   Лорд Харри Дермонд, казалось, был согласен с таким утверждением. Ему, гордому своим званием и титулом, конечно, не понравилось, что младший по званию, человек низкого сословия, вмешивается в дело, которое касается только и исключительно его. Он холодно поклонился в ответ на слова Клеменса и, прежде чем продолжить разговор, некоторое время задумчиво молчал.
   — Вы, должно быть, понимаете, мистер Уоллингфорд, что мой долг — расследовать это дело, — наконец заговорил он. — Я недавно вышел из порта, где пробыл несколько недель: мое судно переоснащали; маловероятно, что кто-либо из моих офицеров, если он добрался до родины, не доложил бы о своем прибытии.
   — Надо полагать, милорд, что никто из них не добрался до родины. Я своими глазами видел, как их подобрал корабль, кажется, вест-индское судно, вышедшее из Англии. В таком случае, их скорее всего отвезли на какой-нибудь из островов Вест-Индии.
   Тут Клеменс протянул лорду Харри Дермоиду лист бумаги, на котором было что-то написано карандашом; тот стал читать. Пробежав глазами записку, капитан кивнул головой, и лейтенант вышел из каюты. Пока он отсутствовал, мой собеседник в учтивом тоне поведал мне о подробностях битвы, свидетелем которой я был, и даже показал мне бумагу, которую он прихватил с собой показать капитану Раули — реляцию англичан об этом бое. Я заглянул в нее и увидел, что там упоминается о присутствии «Рассвета», причем имя судна сопровождается косвенным замечанием, смысл которого был бы понятен не всякому читателю, мне же разъяснения не потребовались. Однако вскоре Клеменс вернулся и без особых церемоний сообщил мне, что младшие офицеры ждут меня к обеду. Я не заставил себя долго просить, поднялся и вышел, правда, прежде чем нырнуть в люк, я успел заметить, что в каюту входит Марбл, а Наб стоит у бачка с питьевой водой под охраной часового.
   Обед продолжался около часа, и лорд Харри Дермонд любезно ждал все это время, а потом снова вызвал меня в каюту. Я удивился, увидев в соседней каюте Марбла и Наба, стоящего у двери; два офицера были там, где я оставил их, но теперь перед ними на столе лежали перо, чернила и бумага.
   — Мистер Уоллингфорд, — начал лорд Харри Дермонд, — должен довести до вашего сведения, что рассказ вашего помощника о том, как люди с «Быстрого» покинули «Рассвет», и ваш рассказ никак не согласуются друг с другом. Вот изложение вашего помощника, записанное мной с его слов; если вы не прочь выслушать его, я прочту вам, что он тут пишет.
   — Не вполне понимаю, как рассказ мистера Марбла может противоречить моему и при этом являться правдивым, милорд, — но извольте, я выслушаю его рассказ.
   — «Я был первым помощником на „Рассвете“ из Нью-Йорка, капитан и владелец Майлз Уоллингфорд. Судно, как известно, было захвачено „Быстрым“ и отправлено в Англию. Через три дня после того, оставшись под командой мистера Сеннита, капитана призовой команды, мы с капитаном Уоллингфордом стали урезонивать этого джентльмена, что нехорошо отправлять в Англию нейтральное судно и расстраивать выгодное плавание; и это так подействовало на вышеупомянутого лейтенанта Сеннита, так его пробрало, что он согласился взять у судна ял с приличным запасом провизии и воды и оставить корабль нам. Значит, шлюпку спустили на воду, погрузили туда все, что нужно, — так мы позаботились о тех, которые должны были отплыть в ней, — и англичане отчалили со слезами на глазах и сердечными пожеланиями нам благополучно добраться до Гамбурга».
   — Вы серьезно хотите сказать, лорд Харри Дермонд, что такой рассказ вы услышали от моего помощника, это не шутка?
   — Совершенно серьезно, сэр. Он, кажется, даже хотел в том поклясться, но я попросил его избавить меня от этой церемонии. А вот рассказ чернокожего. Может быть, вы хотите выслушать и его?
   — Я готов выслушать все, что вам угодно сообщить мне, милорд.
   — Навуходоносор Клобонни говорит, что он «был матросом на „Рассвете“, его оставили на нем, когда судно захватил „Быстрый“, и он был на нем, когда оно потерпело крушение. Капитан Уоллингфорд приказал мистеру Сенниту покинуть его корабль, а то он его заставит, и мистер Сеннит, конечно, послушался мастера Майлза». Но я не стану читать дальше, рассказу невольника едва ли можно верить. Вероятно, нам не следовало спрашивать его, мистер Клеменс?
   — Прошу прощенья, милорд, но ваш долг защищать подданных его величества всеми доступными способами.
   — Возможно, вы правы, сэр, но нельзя пренебрегать известными принципами, даже ради исполнения долга. Вы видите, мистер Уоллингфорд, слова ваших товарищей противоречат вашему рассказу о случившемся, что вызывает самые неприятные подозрения. Мне не оправдаться перед командованием, если я не возьму вас под арест, не доставлю в Англию и не учиню судебного разбирательства.
   — Если мои товарищи были столь неразумны, что сделали подобные заявления, мне очень жаль. Я сказал вам правду, и мне больше нечего добавить. Не думаю, что и в дальнейшем какие-либо мои заявления повлияют на ваше решение.
   — Вы очень ловко выпутались, сэр; надеюсь, вам удастся сохранить столь же невинный вид до конца. Однако нельзя безнаказанно отнимать жизнь у подданных его величества.
   — Полагаю, это относится и к собственности американских граждан, милорд. Даже если бы я прибегнул к силе, чтобы вернуть себе судно, и если бы я выбросил за борт призовую команду, я думаю, что таким образом исполнил бы свой долг.
   — Хорошо, сэр, нужно еще, чтобы английский суд присяжных посмотрел на дело таким же образом. А теперь приготовьтесь отправиться на борт «Быстрого». Что касается граждан, о которых вы упомянули, они должны подчиняться решению адмиралтейского суда, а не вершить правосудие самовольно.
   — Это мы еще посмотрим, милорд. Когда обо всем станет известно у меня на родине, вы измените свое мнение.
   Я произнес эти слова довольно величественным тоном; и, по правде говоря, я тогда ощущал собственную важность. Я был молод, мне не было еще и двадцати трех лет; и я думал о моей стране, ее независимости, ее правосудии, ее стремлении действовать справедливо, ее решимости бороться со злом и о ее равнодушии к выгоде, когда дело касалось принципов, так же как юноши думают о непогрешимости своих родителей. Если бы приговоры выносили такие судьи, как я, на свете не оказалось бы ни одного лгуна, мошенника, плута или корыстного негодяя; земля наполнилась бы мучениками, преследуемыми за свои добродетели. По представлениям большинства американцев моего возраста, самое звание гражданина великой страны должно было служить им охранной грамотой в любой части света и внушать страх перед праведным гневом республики. Насколько оправдались мои ожидания, станет ясно из последующего рассказа; особенно я прошу американского читателя сдержать свое естественное нетерпение, пока ему мало-помалу не откроются все обстоятельства моей истории. Я могу твердо обещать ему, что, если он выслушает их с должным смирением, желая только выяснить истину, а не найти подтверждение надменным и несостоятельным теориям, он станет мудрее и, может быть, скромнее, ибо мой тягостный долг как раз и состоит в том, чтобы извлечь урок из подобных событий и запечатлеть его.
   Что касается лорда Харри Дермоида, угроза гнева великой американской нации не вызвала у него особого беспокойства. Его, вероятно, гораздо больше заботил холодный прием адмирала, командовавшего в Плимуте, нежели благородное негодование президента и Конгресса Соединенных Штатов Америки. Позволю себе напомнить читателю: описываемые мной события относятся к концу 1803 года — далекому прошлому великой республики; впрочем, не берусь утверждать, что ныне положение существенно изменилось, разве только на газетных страницах. Приказ приготовиться к отправке с «Британца» прозвучал дважды, и меня вывели в соседнюю каюту, где сидел Марбл; мистер Клеменс тем временем прикрыл дверь, разделявшую нас, но она почему-то прикрылась неплотно. Вследствие его небрежности я невольно услышал следующий разговор.
   — Надеюсь, милорд, — сказал Клеменс, — вы не станете забирать помощника и чернокожего. Они оба первоклассные матросы и показали себя полезными на службе его величества. Негр оказал нам неоценимую помощь на реях во время недавнего боя, а помощник сражался как лев на орудийной батарее почти целый час. У нас не хватает людей, и я рассчитывал уговорить их обоих поступить на корабль. Вы знаете, милорд, нас ждут призовые деньги за «француза», и я не сомневаюсь, мне бы это удалось.
   — Сожалею, Клеменс, долг призывает меня забрать всех троих, но я буду иметь в виду то, что вы сказали; вероятно, мы сможем уговорить их поступить на «Быстрый». Вы же понимаете…
   Тут мистер Клеменс обнаружил, что дверь закрыта неплотно, и хлопнул ею, так что я больше ничего не смог услышать. Я повернулся к Марблу, на лице которого изобразилась мука: он постигнул, какие последствия повлекла за собой его неразумная выдумка. Однако я не стал укорять его, я сжал ему руку в знак прощения. Хотя он не произнес ни слова, было видно, что несчастный не мог простить себе своего поступка.
   Совещание между лордом Харри Дермоидом и мистером Клеменсом длилось полчаса. По истечении этого времени оба появились в крайней каюте, и по лицу последнего я увидел, что он не достиг своей цели. Нас же вместе с небольшим скарбом перевезли на «Быстрый», на борту которого наше прибытие произвело сенсацию, какая только может быть на военном судне с его дисциплиной. Как только я пришел на шканцы, на меня надели оковы и поставили часового у двери каюты. Правда, мне создали кое-какой уют и протянули перегородку из парусины; за ней я ел и спал в некотором уединении. Наручники мои были столь велики, что я ухитрялся снимать и надевать их, когда мне вздумается. Мне показалось, что офицеры догадываются об этом и что они прибегли к такой суровой мере только для вида. Если не считать ареста и разорения, у меня не было особых причин для недовольства, несмотря на то, что я просидел под стражей до апреля 1804 года, то есть почти пять месяцев. За это время «Быстрый» дошел до экватора, потом по дороге в Англию покрутился у Канарских и Азорских островов, выискивая еще какого-нибудь «француза», но тщетно. Мне было разрешено дважды в день делать моцион: один раз у трапа и другой раз на батарейной палубе, а еду мне доставляли из кают-компании. Следовательно, у меня не было причин для недовольства, за исключением того обстоятельства, что мое судно было незаконно захвачено и меня держат под стражей за преступление — если это вообще можно назвать преступлением, — которого я не совершал.
   Все пять месяцев, пока я был пленником на батарейной палубе «Быстрого», я ни единым словом не перекинулся ни с Марблом, ни с Набом. По временам я видел их обоих за работой вместе с остальной командой, и мы часто обменивались многозначительными взглядами, но поговорить нам не пришлось. Иногда ко мне заходил кто-нибудь из офицеров — эти джентльмены усаживались и заводили разговор на общие темы, очевидно, чтобы развеять скуку моего заточения, но никогда не упоминая о его причине. Надо заметить, что и самочувствие мое не ухудшилось — судно содержали в чистоте, к тому же оно прекрасно проветривалось.
   Наконец мы взяли курс на порт приписки, и не с пустыми руками — «Быстрый» захватил французский корабль к северу от Азорских островов после стремительной погони. Марбл и Наб попросились в призовую команду, и их туда переправили. В тот день ко мне зашел начальник интендантской службы, который был самым обходительным из всех моих знакомцев, и я осмелился спросить его, неужели мои товарищи поступили на британскую военную службу.