Зрелище было настолько забавным, что, несмотря на морскую болезнь, никто не смог удержаться от смеха. Так и смеялись до самого Той. И вот странная штука: стоило сойти на берег, как всем полегчало и только того маль­чишку вдруг сморило. И грустно, и смешно…
   Курорт Той был в тихой, живописной деревушке, прижатой лесистыми холмами к морю. После короткого от­дыха учителя повели детей на берег. Все переоделись в купальники – ведь здесь было настоящее море, а не школьный бассейн.
   Чудо эти горячие источники, бьющие со дна моря. Где кончается источник и начинается море и не поймешь: никаких заборов, естественно, нет, не установишь же их прямо в море. Присядешь на мелководье в каком-нибудь месте – и сразу горячая струя поднимется со дна и по­явится ощущение, будто ты погрузился в ванну. Если же захочется перебраться из «ванны» в море, надо только отползти в сторону метров на пять, и вода постепенно становится холоднее и холоднее. Накупаешься, замерз­нешь и быстрее, словно в теплый дом, – к источнику, отогреваться. И вот еще что: в море все хранили серьезный вид, но, окунувшись в горячий источник, преображались на глазах – весело болтали, резвились до изнеможения. Де­ти, ровно старики, получали какое-то особенное удоволь­ствие от теплой воды.
   Побережье было пустынным и казалось полностью от­данным в пользование ученикам «Томоэ», которые наслаж­дались вовсю. Когда они возвращались в дом, кожа на кончиках пальцев даже сморщивалась от воды.
   А по вечерам, когда все заползали под стеганые одеяла, звучали рассказы о привидениях. Тотто-тян и другие пер­воклашки даже плакали от страха, но все же спрашивали сквозь слезы:
   – А что дальше?
   Каждый вечер они ходили покупать рыбу и овощи, а когда по дороге их спрашивали, из какой они школы или откуда приехали, вежливо и обстоятельно отвечали. Слу­чались и неприятности: кто-то чуть не заблудился в лесу, кто-то заплыл далеко, – все очень волновались. Один маль­чик на пляже порезал ногу стеклом. И в такие минуты каждый старался хоть чем-то помочь попавшему в беду товарищу.
   Но, конечно, радостей было больше. Был лес, напол­ненный стрекотом цикад, было маленькое кафе, где про­давалось вкусное мороженое. На берегу они нашли чело­века, в одиночку вырубавшего из ствола дерева большую лодку. Лодка была уже почти готова, и каждое утро, едва проснувшись, ребятишки бежали смотреть как продвину­лась работа. А Тотто-тян этот человек подарил длинную, завитую стружку.
   В день отъезда директор предложил:
   – Давайте сфотографируемся на память!
   Они никогда еще не фотографировались вместе! Но стоило только фотографу сказать: «Внимание, снимаю!» – как кому-то срочно понадобилось в туалет, а у кого-то кеды оказались левый на правой ноге, а правый – на левой, так что пришлось переобуваться… Все это время остальные стояли в напряженных позах, и когда учитель­ница спросила: «Ну как, готовы?», некоторые, не выдержав, легли от усталости. Так что фотографирование заняло уйму времени.
   Зато фотография стала настоящей драго­ценностью. Стоило только взглянуть на нее, как перед глазами вставало и море, и горячие источники, вспоми­нались рассказы о привидениях и мальчик, кричавший «Ну, погоди!». Тотто-тян на всю жизнь запомнила свои первые летние каникулы.
   А было это в те времена, когда в пруду около их дома в Токио в изобилии водились раки, а буйволы тянули по улицам мусорные повозки.

Ритмика

   После летних каникул началось второе полуго­дие: в Японии учебный год начинается в апреле. За время каникул Тотто-тян подружилась не только с ребятами из своего класса, но и с остальными учениками «Томоэ». И еще больше полюбила свою школу.
   Помимо того что обучение в «Томоэ» вообще сильно отличалось от обычных начальных школ, очень много времени там отводилось музыкальным занятиям. А особое место среди них занимала ритмика, которой занимались ежедневно.
   Основателем системы ритмического воспитания был швейцарский композитор, учитель музыки Эмиль Жак Далькроз. Его труды, опубликованные в 1905 году, сразу же обратили на себя внимание в Европе и Америке. Повсюду, как грибы после дождя, стали возникать школы, студии ритмического воспитания и даже исследовательские институты. Как же появилась ритмика в японской школе «Томоэ»?
   Прежде чем открыть школу, будущий директор Сосаку Кобаяси отправился в Европу, чтобы ознакомиться с тем, как воспитывают детей в других странах. Он побывал во многих начальных школах, беседовал с известными педа­гогами. В Париже он и встретился с Далькрозом.
   Долгие годы думал Далькроз над тем, как научить детей воспринимать музыку не слухом, а сердцем, спо­собным биться в такт ее переменчивой, неуловимой сущ­ности, – одним словом, как пробудить чувства.
   Наблюдая, как резвятся и скачут дети, Далькроз раз­работал оригинальную систему ритмической гимнастики, или ритмики. Учитель Кобаяси провел в парижской школе Далькроза больше года, постигая новое искусство. Кстати, не только он, но и многие японцы испытали на себе влияние идей Далькроза. Среди них: композитор Косаку Ямада, основатель современного японского танца Баку Исии, актер театра Кабуки Итикава Садандзи-Второй[11], основоположник «Нового театра»[12] Каору Осанаи, танцов­щик Митио Ито, считавшие ритмическое движение основой многих искусств. Ну, а Сосаку Кобаяси был первым, кто решил включить ритмику в школьную программу.
   Когда Кобаяси спрашивали, что такое ритмика, он отвечал: «Ритмика – это игра, которая отлаживает меха­низм тела, игра, которая учит владеть им, игра, которая дает возможность воспринимать ритм. Занятия ритмикой сообщают ритмичность самой натуре. А ритмичная нату­ра – это красота и сила, соответствие законам природы».
   В классе Тотто-тян начали с развития чувства ритма. Директор садился за пианино на маленькой сцене в ак­товом зале. Под музыку ученики начинали движение с любой точки. Двигаться они могли как угодно, с одним лишь условием – не сталкиваться друг с другом, поэтому чаще всего они шли в одном направлении по кругу. Если в музыке слышались две доли, все взмахивали руками вверх и вниз, как это делает дирижер. Ступать надо было легко, без топота, но и не так, как в балете. «Не напря­гайтесь, – говорил директор, – шагайте свободно, покачи­ваясь, тяните носок». Главное заключалось в естествен­ности движения, так чтобы каждый мог ходить по-своему. Когда же ритм становился трехдольным, дети движением рук выполняли новую фигуру, их движение то ускорялось, то замедлялось – в зависимости от темпа. На четыре доли это было еще не трудно: «Опустить! Кругом! В стороны! Поднять!» На пять долей уже сложней: «Опустить! Кругом! Вытянуть вперед! В стороны! Вверх!» А вот как двигались руки на шесть долей: «Вниз! Кругом! Вытянуть вперед! Снова кругом! В стороны! И… вверх!»
   Следить за быстрой сменой ритма было нелегко. Осо­бенно трудно приходилось, когда директор громким голо­сом предупреждал:
   – Я буду менять ритм, а вы не спешите переходить на него, пока не скажу!
   Вот как это выглядело: ребята ходят на две доли, а пианист переходит на три, делать нечего – все равно надо шагать по-прежнему. Удовольствие маленькое, но директор был убежден, что так воспитывается собранность и зака­ляется воля.
   Наконец директор произносит:
   – Смена ритма!
   С облегчением дети собираются перейти на три доли, но не тут-то было: надо держать ухо востро – пианист может сразу перейти на пять. Тут многие сбивались с ритма, руки и ноги оказывались не там, где нужно, слы­шались умоляющие голоса: «Ну, постойте, постойте, сэн­сэй[13], не так быстро!» Но стоило немного попрактиковаться, и движения становились слаженными, гармоничными, а напряженность сменялась раскованностью, дети начинали испытывать удовольствие от танца. Более того, они на­столько увлекались игрой, что сами придумывали разные движения и позы. Вообще-то обычно все передвигались поодиночке, но некоторые, по желанию, могли сходиться парами. А когда музыка звучала на две доли, находились и такие – перемещались по залу зажмурившись. Един­ственное, чего нельзя было делать, так это разговари­вать.
   Иногда, особенно в те дни, когда проходило родитель­ское собрание, мамы заглядывали в зал. Какое же это было трогательное зрелище! Как легки и свободны были дви­жения детишек, как прекрасны их лица, как весело и лов­ко скользили они под музыку!
   Все это нужно было для того, чтобы привить детям чувство ритма, создать гармонию тела и духа, в конечном счете пробуждая воображение и развивая творческие спо­собности.
   Когда Тотто-тян впервые пришла в школу и увидела надпись на воротах, она спросила маму: «А что означает томоэ?»
   Так вот, томоэ – это древний японский герб в виде двух полукружий, разделенных зигзагом; если же соединить две половины томоэ – белую (духовное начало) и черную (физическое совершенство), то они сольются в единое целое – вот такой круг:
   Так учитель выразил свое стремление к гармоничному развитию детей – физическому и нравственному. Именно с этой целью он включил занятия ритмикой в школьную программу. Ведь развивать природные данные своих уче­ников, ограждая их при этом от чрезмерного вмешатель­ства взрослых, было для него главной целью.
   Современное школьное образование, которое, как он считал, слишком полагалось на слово, записанное в тет­радку, приводило его в отчаяние. Такое воспитание, по его словам, атрофировало в детях восприятие природы, ме­шало им слушать ее шепот, лишало интуиции и вдох­новения.
   Великий японский поэт Басе писал:
 
Старый пруд.
Прыгнула в воду лягушка.
Всплеск в тишине[14].
 
   Но ведь очень многие видели лягушек, прыгающих в пруд… И не только Уатт, Ньютон наблюдали, как кипит чайник или падает с дерева яблоко.
   «Иметь глаза, но не видеть красоты; иметь уши, но не слышать музыки; обладать разумом, но не воспринимать истину; иметь сердце, но никогда не волноваться и не гореть огнем – вот чего надо больше всего опасаться!» – так часто говорил директор.
   Наверное, поэтому он и верил в ритмику. Сама же Тотто-тян была в восторге от нее. Она порхала по залу босиком, словно балерина Айседора Дункан, даже не по­дозревая, что ритмика – это часть школьной программы.

Заветное желание

   Впервые в жизни Тотто-тян отправилась на праздничную ярмарку. Посреди пруда Сэндзоку, поблизо­сти от школы, где она училась прежде, находился ма­ленький островок с храмом, посвященным богине Бэн-тэн – покровительнице музыки и красоты. Там и прохо­дила ярмарка. Поздним вечером она отправилась туда с мамой и папой по тускло освещенной улице. Вдруг впереди засверкали разноцветные огни. Необыкновенное зрелище предстало перед Тотто-тян. Она бегала от одной лавочки к другой, заглядывала в них, раздвигая матерчатые штор­ки. Отовсюду раздавался писк, треск, шипение, неслись разнообразные запахи. Все было удивительным. На крас­ных, желтых и розовых шнурках висели игрушечные труб­ки, украшенные изображениями собак, кошек и миленькой девочки Бэтти. Стоило «закурить» их, и чувствовался запах мяты. Продавались леденцы на палочке и сахарная вата. И еще продавались бамбуковые хлопушки: просунешь в трубку крашеный прутик – и раздается громкий хлопок.
   Прямо на улице какой-то дядька глотал мечи и жевал стекло, другой продавал особый порошок: потрешь им фарфоровую миску – она начинает звенеть. Фокусник предлагал купить магические «золотые кольца», в которых исчезали монеты. В одной лавке торговали бумагой, на которой на свету проявляются картинки, бумажными цве­тами, распускающимися в воде…
   Глаза просто разбегались, когда они шли вдоль тор­говых рядов. Внезапно Тотто-тян остановилась.
   – Ой, мамочка! – закричала она, увидев коробку, пол­ную желтеньких пушистых комочков, Это были цыплята, и все они пищали.
   – Какие хорошенькие! – Тотто-тян потянула за руку родителей. – Купите мне! Пожалуйста!
   Цыплята, как по команде, повернулись к девочке, за­драли головки, чтобы получше разглядеть ее, засуетились и запищали еще громче.
   – Правда, хорошенькие? – спросила Тотто-тян, при­сев на корточки перед коробкой.
   Она никогда еще не видела таких нежных и беспо­мощных созданий.
   – Пожалуйста!.. – попросила она, умоляюще посмот­рев на маму и папу. Но, к ее великому разочарованию, родители не хотели останавливаться и потащили ее дальше.
   – Но вы же обещали мне купить что-нибудь, так купите мне их!
   – Успокойся, дорогая, – тихо проговорила мама. – Эти бедняги все равно скоро погибнут.
   – Почему? – спросила Тотто-тян плачущим голо­сом.
   Папа отвел ее в сторону, чтобы продавец не мог их слышать, и принялся отговаривать:
   – Ты пойми, Тотто-скэ, они, конечно, миленькие, но очень слабые и долго не протянут. Умрут, и ты будешь плакать. Мы вовсе не скупимся.
   Но Тотто-тян не хотела и слушать. Она решила, что не уйдет без цыплят.
   – Я не дам им умереть! Буду беречь их!
   Папа и мама попытались оттащить девочку от коробки, но она не отрывала от цыплят взгляда, а они в свою очередь запищали еще громче, как будто упрашивая взять с собой. Тотто-тян решила, что, кроме цыплят, ей на свете больше ничего не нужно. Она низко поклонилась ро­дителям:
   – Умоляю, купите мне цыплят!
   Но папа и мама не сдавались:
   – Мы же тебе говорим – купим, а потом будешь плакать.
   Горько разрыдавшись, Тотто-тян повернулась, чтобы идти домой. Слезы ручьями текли по ее щекам. Когда они вышли на дорогу, ведущую домой, Тотто-тян, всхлипывая, снова принялась за свое:
   – Ну, пожалуйста… За всю свою жизнь я так не хотела… Больше никогда ни о чем не буду просить… Купите цыпляток…
   Тут уж родителям ничего не оставалось, как усту­пить.
   Слезы мгновенно просохли на лице Тотто-тян. Она так и сияла, бережно неся в руках коробочку с двумя цыплятками.
   На следующий день мама попросила мастера сделать клетку и провести для обогрева цыплят электричество. Целыми днями Тотто-тян ухаживала за желтенькими пу­шистыми цыплятами. Но, увы, уже на четвертый день один из цыплят упал без движения, а на следующий день та же участь постигла второго. Сколько ни тормошила она цыплят, сколько ни причитала над ними, они даже не пискнули и не раскрыли напоследок глазки. К сожалению, папа и мама оказались правы. Глотая слезы, Тотто-тян вырыла в саду ямку и закопала цыплят. А сверху положила цветок. Ящик, где она их держала, выглядел теперь боль­шим и пустым. В уголке лежало перышко, которое все время напоминало ей, как цыплята запищали, увидев ее тогда на ярмарке. Тотто-тян стиснула зубы, чтобы никто не услышал, как она плачет.
   Как быстро она утратила то, чего так страстно жела­ла… Это была первая потеря в жизни Тотто-тян, первое расставание с живым существом.

Одеваться похуже

   Директор советовал родителям, чтобы, отправ­ляя детей в школу, они одевали их похуже. Он говорил, что носить надо простую, немаркую одежду, чтобы не было жалко, если дети испачкают или разорвут ее. Директор считал, что это никуда не годится, когда ученики чувствуют себя скованными, боятся, как бы их не изругали за ис­пачканное платье. По соседству с «Томоэ» находилось несколько начальных школ, куда ученики ходили в форме: девочки – в матросках, мальчики – в курточках со сто­ячим воротничком и коротких штанишках. Ученики же школы «Томоэ» приходили кто в чем и, с разрешения учителей, играли до самозабвения, не опасаясь ничего порвать. В те годы не было джинсов, и мальчишки ходили в заплатанных штанах, а девочки носили юбки из грубой, но прочной материи.
   Любимым занятием Тотто-тян было лазать в чужие дворы или на пустыри, проползая под оградой. Возмож­ность делать это, не волнуясь за одежду, устраивала ее как нельзя больше. В то время частенько использовали колю­чую проволоку, которую протягивали по самому низу, и, чтобы преодолеть такое препятствие, необходимо было приподнять ее и по-собачьи прорыть под ней лаз. Но при этом, как девочка ни старалась уберечься, одежда рвалась, зацепившись за колючку, то по шву, то в клочья. А од­нажды, когда на ней было довольно поношенное мусли­новое платье, она умудрилась порвать его сверху донизу. И хоть платье было действительно стареньким, мамочка его очень любила. Тотто-тян стала думать, каким спо­собом ей оправдаться. Сказать правду – зацепилась за колючую проволоку – было бы слишком жестоко. Луч­ше придумать что-нибудь такое, пусть даже неправду, лишь бы мама не волновалась. Она думала, думала и наконец придумала. Придя домой, она сразу же сообщила маме:
   – Шла по улице, а какие-то ребята стали бросать мне в спину ножи, вот платье и порвалось…
   Она страшно беспокоилась: что же врать дальше, если мама начнет расспрашивать? Но, к ее радости, мама только воскликнула:
   – Какой ужас!
   Тотто-тян вздохнула с облегчением – все-таки ей уда­лось убедить маму в том, что она не виновата.
   Разумеется, мама ни на минуту не поверила ее выдумке с ножами. Явная чушь: на спине никаких ран, да и ни тени испуга. Поскольку Тотто-тян никогда до сих пор не придумывала таких оправданий, мама догадалась, что Тот­то-тян сожалеет о содеянном. Этого было достаточно, чтобы простить дочку. Но была одна вещь, которую мама, воспользовавшись случаем, хотела тем не менее выяснить.
   – Я еще могу понять, когда твои платья кромсают ножами и всякими другими штуками, – сказала она, – но как получается, что каждый раз ты приходишь в изо­дранных трусиках?
   Мама никак не могла взять в толк, как это белые кружевные трусики рвутся в клочья именно сзади. Можно, конечно, поскользнуться, плюхнуться на землю, измазать трусики в грязи или зацепить их, но не больше!
   Немного подумав, Тотто-тян ответила:
   – Но ведь, мамочка, когда лезешь туда, застревает юбка, а обратно пятишься спиной, юбка задирается кверху, и рвутся трусики. Я весь забор переползаю от одного конца до другого. Когда иду в гости, говорю: «Извините, по­звольте войти!», а когда домой, то: «До скорого свида­ния!»
   Мама ничего не поняла, но эта история ужасно заин­триговала ее.
   – И тебе это интересно?
   Теперь наступила очередь удивляться Тотто-тян.
   – Конечно, интересно! Ты бы сама попробовала, мама. Тогда и у тебя трусики порвутся… Обязательно…
   …Вот как выглядела волнующая игра, доставляющая столько радости и страха Тотто-тян.
   Во-первых, вы находите обширный пустырь, огорожен­ный колючей проволокой. Потом вы приподнимаете про­волоку, прорываете под ней лаз и проникаете вовнутрь. Это называется «Извините, позвольте войти!» или «Хождение в гости». Итак, вы на пустыре. Теперь вы поднимаете ко­лючки уже изнутри, роете новый ход по соседству со старым и вылезаете задом в новом месте, не забыв сказать «До скорого свидания!».
   Наконец-то до мамы дошло, каким образом рвутся трусики. Она представила, как, визжа от восторга, ее дочь проделывает свой зигзагообразный путь вдоль забора, каж­дый раз поднимая проволоку, роя одну лазейку за другой, вползая, потом пятясь назад, каждый раз вежливо говоря «Позвольте войти!», «До скорого свидания!». Не удиви­тельно, что ее одежда превращается в клочья.
   «Подумать только, такая глупая забава, а она радуется до самозабвения!» Мама даже почувствовала некоторое подобие зависти, глядя на Тотто-тян, у которой земля застряла не только под ногтями, но и в волосах и даже в ушах. И в который раз она с восхищением подумала о предусмотрительном директоре, советовавшем одевать детей «так, чтобы не жалко было испачкать».

Такахаси

   Однажды утром, когда дети играли на школьном дворе, директор сказал:
   – Теперь у вас новый товарищ. Его фамилия Така­хаси. Он будет заниматься в вагоне первоклассников.
   Дети – и среди них, конечно, Тотто-тян – посмотрели на Такахаси. Тот снял шапку, поклонился и застенчиво проговорил:
   – Здравствуйте!
   Тотто-тян и ее друзья-первоклашки сами были неве­лики ростом, но Такахаси оказался еще ниже, с коро­тенькими ручками и ножками. Маленькими были и ла­дошки, в которых он зажимал шляпу. Зато Такахаси был коренаст, широкоплеч. Так и стоял он, маленький и совсем беспомощный.
   – Давайте поговорим с ним, – предложила Тотто-тян своим подружкам Миё-тян и Сакко-тян.
   Стоило им подойти к Такахаси, как тот приветливо заулыбался. Девочки сразу же ответили ему улыбкой. Мальчик широко раскрыл глаза, ему явно хотелось что-то сказать.
   – Хочешь посмотреть класс в поезде? – предложила Тотто-тян, чувствуя себя старожилом.
   Такахаси нахлобучил шапку на голову и сказал:
   – Конечно!
   Тотто-тян хотелось поскорее показать ему класс. Она побежала к поезду, стремительно забралась в вагон и уже из дверей крикнула мальчику:
   – Давай поскорей!
   Такахаси явно не мог угнаться за ней.
   – Иду, иду! – отвечал он, мелко семеня по школьному Двору.
   И хотя Такахаси не ковылял, как Ясуаки-тян, пере­болевший полиомиелитом, тем не менее дорога до класса заняла у него ничуть не меньше времени. Тотто-тян спо­койно стояла в дверях, наблюдая за Такахаси, перевали­вающимся с боку на бок на коротких и к тому же кривых ногах. (Учителям и родителям было известно, что рост у него приостановился.) Тотто-тян не было нужды торопить мальчика, ведь он действительно спешил. Заметив, что Тотто-тян смотрит на него, мальчик, размахивая руками, побежал еще быстрее. Добравшись до дверей, он про­бормотал:
   – Ты здорово бегаешь. Мне за тобой не угнаться! – А потом вдруг сообщил: – Я приехал из Осаки.
   – Неужели из Осаки? – воскликнула Тотто-тян. Заветной мечтой Тотто-тян было побывать в Осаке.
   Когда дядя, брат матери, учившийся в университете, при­ходил к ним в дом, то частенько, обхватывая ее голову и приподнимая Тотто-тян над полом, приговаривал: «Я покажу тебе Осаку! Видишь Осаку?» Несмотря на то, что взрослые играют подобным образом почти со всеми детьми, Тотто-тян воспринимала его слова всерьез. Правда, кожа на висках неприятно стягивалась и ушам было немного больно, тем не менее она старательно вгляды­валась в даль, тщетно пытаясь увидеть Осаку. И все же она не теряла надежды когда-нибудь увидеть ее и поэтому всякий раз, когда приходил дядя, просила его вновь: «Покажи мне Осаку!» Вот так Осака и стала для Тотто-тян городом ее мечты.
   – Расскажи мне про Осаку! – попросила она Та­кахаси.
   – Про Осаку – пожалуйста! – обрадовался мальчик. Говорил он ясно и рассудительно, как взрослый. Но тут прозвенел звонок на урок.
   – Жаль! – вздохнула Тотто-тян.
   Покачиваясь из стороны в сторону, почти не видимый за ранцем, Такахаси с веселым видом прошел в класс и уселся за первой партой. Тотто-тян торопливо уселась рядом с ним – очень уж не хотелось расставаться с маль­чиком. Она была рада, что в их школе можно было самой выбирать место.
   Так Такахаси стал одним из ее друзей.

Не спросясь броду…

   По пути домой, совсем неподалеку от школы, на дорожной обочине Тотто-тян обнаружила большую кучу песка. Девочка была в восторге. Подумать только, найти столько песка, да еще на таком расстоянии от моря! Возможно ли это?!
   Для разминки Тотто-тян пару раз подпрыгнула, быстро разбежалась и приземлилась на самой верхушке кучи. Но в действительности песок оказался густо замешанным се­рым раствором, тем, что штукатурят стенки. Тотто-тян плюхнулась в вязкую массу и, погрузившись в нее по самую грудь вместе с ранцем и сумкой для сменной обуви, застыла в ней словно статуя. Она попыталась выбраться, но ноги, обутые в легкие туфельки, вязли в растворе. Тут Тотто-тян поняла, что если она будет шевелиться, то может вообще уйти туда с головой. Единственное, что ей оставалось, – это стоять не двигаясь с застрявшей в вяз­ком месиве левой рукой, в которой она крепко держала сменную обувь. Мимо проходили какие-то женщины – одна, другая… Девочка робко окликала их: «Извините…», но те только улыбались ей, думая, что это какая-то осо­бенная игра.
   Когда наступил вечер и стало темнеть, мама двинулась на поиски пропавшей дочки. Можно представить ее удив­ление, когда она увидела торчащую из кучи голову Тот­то-тян. Отыскав длинную палку, мама подала один конец Тотто-тян и вытащила ее на дорогу. А до этого она едва не увязла сама, так как первым делом бросилась выта­скивать дочку руками. Когда перед мамой предстала Тот­то-тян, серая, словно свежеоштукатуренная стенка, она не удержалась и напомнила:
   – Я ж тебя предупреждала однажды: смотри, куда прыгаешь. Говорят же: не спросясь броду, не суйся в воду!
   Так что же произошло однажды? Как-то во время большой перемены Тотто-тян прохаживалась позади ак­тового зала и заметила газету, лежавшую посреди дороги. «Интересно! А что, если прыгнуть на нее?!» – подумала Тотто-тян. Она отошла на несколько шагов назад, разбе­жалась и прыгнула на газетный лист, метясь в его центр.