Луис Ламур
Походный барабан

   Посвящаю Лу и Эмили Вулф

Глава 1

   Все замерло без движения, только пролетал ветер и изредка падали последние, замешкавшиеся капли дождя, да стекала вода с разрушенной стены. Я долго прислушивался, но других звуков уловить не мог. Мне мерещились враги там, где их не было.
   Несколько часов назад это место посетила смерть. Эта куча обугленных развалин была моим домом, и ещё прошлой ночью, уставившись в темный потолок своей комнаты, я, как всегда, мечтал здесь о заморских странах.
   А теперь моя мать лежит в неглубокой могиле, вырытой моими собственными руками, родной дом превратился в руины и дождевая вода собирается лужами в выбоинах древнего каменного пола… пола, выложенного моими предками в незапамятные времена.
   Рассвет уже послал небу первую весть о себе. Я покрепче сжал в кулаке нож, выждал ещё немного в тени и сказал себе: «Я достану это золото или убью каждого, кто встанет между ним и мной».
   Тлеющие угли уже не просвечивали между обрушившимися балками крыши — дождь загасил их, оставив лишь смрад намокшего обгорелого дерева и запах смерти.
   Я стрелой метнулся из своего укрытия к колодцу, опустил руку внутрь и стал отсчитывать холодные камни.
   Два… три… четыре… пять!
   Острием великолепного дамасского кинжала я расковырял известку. Несмотря на пронизывающую ночную сырость, пот крупными каплями выступил у меня на лбу. Люди Турнеминя могли вернуться в любую минуту.
   Наконец камень подался. Я расшатал его пальцами и поднял наверх. Вложил кинжал в ножны и запустил руку в углубление от камня, нащупывая шкатулку, которую спрятал там мой отец. Вот она! Мягко, осторожно я вытащил её из ниши — маленькую коробочку из дерева со странным, нездешним запахом…
   И тут за спиной у меня раздались приглушенные шаги!
   Обернувшись, я увидел смутно вырисовывающуюся почти рядом со мной темную фигуру. Таким высоким мог быть только Тайллефер, наемник, ближайший помощник Турнеминя, ветеран грабительских войн.
   — Ага-а! — Тайллефер был доволен. — Я так и знал! Старый волк спрятал сокровище, а волчонок вернулся за ним.
   — Это ничего не стоит, — солгал я, — просто пустяки, которые оставил мне отец…
   — Вот и отдай мне эти пустяки, — Тайллефер протянул руку, — и можешь идти своей дорогой. Пускай Турнеминь сам охотится за детьми.
   Ночь была холодная. Ветер студил мое тело под мокрой от дождя одеждой. Где-то поблизости крупная капля упала в лужу, раздался едва различимый звук — «кап»!
   Среди тех, кто останавливался в доме моего отца за многие годы, был один тощий, жилистый, свирепый с виду моряк с кожей, покрытой оспинами и ножевыми шрамами. Однажды, впившись мне в плечо твердыми и острыми, как когти, пальцами, он криво улыбнулся на одну сторону и дал мне совет:
   — Доверяйся своей смекалке, парнишка, и своей крепкой правой руке.
   И, глядя на меня искоса, осушил стакан.
   — А если у тебя ещё и левая крепкая и есть немного золота — это тоже не повредит!
   Моя левая… Моя левая рука ещё лежала на камне, вынутом из углубления.
   Может, я пока и парнишка, но уже сейчас высок и силен, как взрослый мужчина, и, как араб, черен от солнца, потому что совсем недавно вернулся с рыболовных банок за Исландией, куда ходил с людьми с острова Брега.
   — А ты точно отпустишь меня, если отдам тебе шкатулку? — спросил я и покрепче сжал камень.
   — Мне до тебя дела нет. Давай её сюда.
   Он потянулся к шкатулке, и тут я ударил его камнем.
   Слишком поздно Тайллефер вскинул руку, чтобы защититься от удара. Он, правда, сумел сохранить в целости череп, но свалился как подкошенный.
   Я перескочил через неподвижное тело и побежал — во второй раз за последние несколько часов искал я спасения на вересковых пустошах.
   Какой мальчишка не изучил вдоль и поперек землю своего детства? Каждую пещерку, каждый дольмен, каждую рытвину в земле и каждую дырку в изгородях, и весь безлюдный, зажатый скалами берег на целые мили в обе стороны. Здесь я играл и вел воображаемые войны, и здесь я смогу удирать, прятаться, ускользать. Только сегодня перед вечером я бежал, спасаясь от людей Турнеминя, и вот теперь снова приходится это делать.
   Позади меня Тайллефер, шатаясь, поднимался на ноги. Он встал и, ещё оглушенный после удара, натолкнулся на стену. Я слышал, как он ругается. Должно быть, наемник заметил меня, потому что громко заорал и бросился вдогонку.
   Нырнув в низинку, заросшую кустарником, я прополз по узкому проходу вроде туннеля, известному лишь окрестным волкам да мальчишкам, а когда штормовые облака рассыпались, словно овцы, чтобы попастись на лугах небесных, опять вышел к бухточке.
   Там стоял корабль. Команда возилась на берегу, наполняя бочки водой. Увидев, что я приближаюсь, двое моряков выхватили мечи, а третий наложил на лук стрелу; так они стояли и смотрели мне за спину, не следует ли за мной ещё кто-нибудь.
   Судно у них было неуклюжее, плохо покрашенное, с наклонной мачтой и одним рядом весел — ничего похожего на стройные черные корабли моего отца-корсара.
   Матросы с мечами, разглядев, что я совсем ещё мальчишка, пришел один и опасаться им нечего, выступили вперед, — теперь вид у них стал более свирепым.
   — Я желаю говорить с вашим капитаном, — сказал я.
   Они указали на приземистого, жиреющего человека в грязном красном плаще. Смуглый, с глубоко посаженными хитрыми глазами, он мне сразу не понравился, и я охотно подался бы назад, если бы не разыскивающие меня люди Турнеминя.
   — Мальчишка! — пренебрежительно бросил капитан.
   — Но рослый, — заверил его один из подчиненных, — и сильный парень.
   — Куда вы плывете? — спросил я.
   — Куда ветер несет. — Он оглядел меня недружелюбно, но оценивающе.
   — Может, на Кипр? Или на Сицилию?
   Капитан посмотрел на меня с новым интересом, так как эти места были известны лишь немногим, помимо странствующих купцов или крестоносцев. Но мы, жители побережья Бретани, рождались для моря. Мы были потомками венетов — тех кельтских мореплавателей, которые, вслед за своими жрецами-друидами, отказались платить дань Риму и устояли перед легионами Юлия Цезаря.
   — Да ты, никак, знаешь о Кипре? — глумливо усмехнулся толстяк.
   — Может быть, там мой отец. Я его разыскиваю.
   — Кипр — это далеко. Что ему там делать?
   — Моего отца, — гордо сказал я, — зовут Кербушар!
   Как я и надеялся, они остолбенели, потому что корабли Кербушара опустошали берега и нападали на суда многих народов, ведущих торговлю за самыми дальними морями. Имя моего отца было легендарным.
   — Твое путешествие будет напрасным. Пока ты доберешься до Кипра, он уже уплывет оттуда.
   Мне ещё предстояло получить множество уроков, и один из них заключался в том, что нельзя говорить слишком много.
   — Его корабль был потоплен, а отец или убит, или продан в рабство. Я должен разыскать его.
   Ни один человек не пожелал бы по доброй воле навлечь на себя гнев Кербушара; но после моих слов капитан, видимо, успокоился, и теперь знал, что делать. Я был высок, а в плечах шире любого из его команды — кроме двоих.
   — Ну так как, если поплывешь с нами, ты будешь работать или заплатишь?
   — Если цена не слишком высока, то заплачу.
   Тут уже вся команда придвинулась ближе, и мне очень захотелось, чтобы со мной был меч… Но что оставалось делать? Я должен либо бежать с ними, либо стать лицом к лицу с псами Турнеминя.
   — Я могу дать золотую монету, — предложил я.
   — Да ты же сожрешь больше! — презрительно произнес он, однако взгляд недобрых маленьких глаз стал острее.
   — Две монеты?
   — А где ж такой мальчишка мог раздобыть золото?
   Его внезапный жест застал меня врасплох, и, прежде чем я успел шевельнуться, меня схватили и швырнули наземь. Несмотря на мое сопротивление, шкатулку вырвали из-под рубахи и взломали. Сияющее золото потоком полилось на песок, несколько монет раскатилось в стороны, ускользая от жадных пальцев.
   Капитан отобрал золото — как неохотно разжимались пальцы! — чтобы разделить между командой.
   — Ладно, возьмите его на борт, — приказал он. — Дорогу свою он оплатил, но работать будет все равно, а не то отведает кнута.
   Мой кинжал вырвал из ножен какой-то урод с круглым, как луна, лицом и нечесаными волосами, — вырвал и сунул себе за пояс. Уж его-то я никогда не забуду. Дамасские клинки нелегко достать, а этот к тому же был отцовским подарком.
   — Ну вот, кое-чему ты уже научился, — сказал капитан, злорадно усмехаясь. — Никогда нельзя показывать свои деньги чужим людям… Ладно, делай послушно свое дело — и доживешь до Сицилии. Я знаю там одного турка, который даст отличную цену за такого смазливого мальчика… — Он ухмыльнулся: — Впрочем, когда попадешь к нему в руки, долго ты мальчиком уже не останешься…
   Я был избит, весь в синяках, но все равно, стоило ноге моей коснуться палубы, как вдоль спины пробежали мурашки. Однако когда меня подвели к свободному месту гребца на рабской скамье и я увидел, в какой грязи мне придется работать, я попытался отбиваться. Казалось невозможным, чтобы люди могли существовать в таких отвратительных условиях, хотя, надо признаться, жилища у нас на побережье не блистали чистотой — кроме дома моего отца.
   Он путешествовал по мусульманским странам в Африке и в Испании и принес в наш дом оттуда не только богатые ткани, но и другой образ жизни — среди прочего, любовь к купанью в горячей воде.
   Прикованный к веслу, я с отвращением огляделся вокруг. Тогда я не представлял себе, что смогу все это выдержать… хотя со временем мне довелось узнать, как много может вынести человек — и все-таки выжить. Положение рабов на этой галере было жалким, я жалел их — и себя вместе с ними. Их спины носили свидетельства того, что происходит, когда надсмотрщик прохаживается вдоль скамей со своим бичом.
   На нашем судне требовалось по два человека на каждое весло, и рядом со мной был прикован крупный рыжий здоровяк самого разбойничьего вида.
   — Недолго ты дрался, — презрительно сказал он. — Неужто кельты так ослабели?
   — Это судно идет на Сицилию, а мне туда и нужно… — я сплюнул кровью и добавил: — А кроме того, на берегу меня ждет смерть.
   Его громкий хохот показал, что этот рыжий ещё сохранил силу и присутствие дух; видно, плеть пока не сумела сломить его и превратить в настоящего раба.
   — Эх, добрались бы твои враги сюда! — цинично произнес он. — Здешний сброд мало что понимает в драке и ещё меньше в мореплавании. Будет истинным чудом Господним, если они нас всех не утопят.
   Звали его Рыжий Марк.
   — Остерегайся, — предупредил он меня. — Этот зверь с плетью, там, в проходе, очень скор на руку. Старайся, работай как следует, а не то шкуру спустит.
   — Меня зовут Кербушар, — сказал я и, произнеся это имя, почувствовал себя бодрее.
   — Это имя кое-что да значит, — согласился он.
   Немного высокопарно — по молодости — я рассказал ему о своем отце.
   — Мужчины нашего рода вели в бой других венетов, когда дрались с Цезарем, и говорят, среди монахов, которые приветствовали викингов, когда те впервые приплыли в Исландию, был один Кербушар.
   — Вчерашним ветром паруса не надуешь, — ответил Рыжий Марк. — Я знаю, бретонские корсары свершили много дел, но вот сам-то ты чего стоишь?
   — Спроси у меня об этом лет через пять. Тогда я найду, что тебе ответить.
   Прошло четыре года с тех пор, как отец отправился в свое последнее путешествие — торговать и грабить, ибо пиратством занимались все корабли, когда представлялся случай. Бретонцы были корсарами с тех самых пор, как корабли начали плавать по глубоким морям.
   А сам я только недавно вернулся из путешествия к богатым рыбным полям далеко на западе, куда плавал с людьми с острова Брега. Месяцы, проведенные в море, прибавили мне мускулов на руках и плечах и научили, как жить и работать среди мужчин.
   Вернувшись домой, я обнаружил, что лошадей наших украли, стада угнали, а на двоих старейших вассалов отца напали близ Бриньогана и убили их.
   Пока мой отец был дома, Турнеминь трясся от страха у себя в замке: отец пообещал в случае чего повесить его за ноги на стене этого самого замка. Но сейчас я, как ни старался, не смог поднять людей против барона. Они были напуганы и осторожны: «Подожди, пока возвратится Кербушар».
   Когда потом Турнеминь явился к нам, мы с матерью встретили его в воротах; рядом с нами было четверо сильных мужчин и ещё двое с луками наготове. Мы оказались для него слишком острым блюдом, и он только грозился, требуя уплаты дани и обещая спалить наше жилище вместе с нами.
   — Приходи, когда хочешь, — гордо сказала моя мать. — Скоро Кербушар будет здесь, уж он тебя приветит.
   Ядовит и едок был его смех:
   — Ты думаешь, я не слышал? Он убит в бою с маврами у берегов Кипра!
   Все это я рассказал шепотом Рыжему Марку; и еще, как однажды, вернувшись домой, я нашел мать убитой, а дом в огне. Как, обезумев от горя, я выскочил из-за изгороди и бросился на Турнеминя; только стремительный прыжок спас ему жизнь. Клинок мой лишь распорол негодяю щеку, залив одежду кровью. Ошеломленные внезапностью нападения, его люди не успели спохватиться, и я ускользнул… хотя свобода моя и оказалась такой недолгой…
* * *
   Наша галера шла к югу, и за последующие недели я убедился, что Рыжий Марк говорил правду. Эти подонки не были моряками. Они то и дело попадали впросак и упускали ветер. Страшась потерять из виду берег, без нужды подвергали себя опасностям. Крупных кораблей они избегали, зато набрасывались на рыбацкие лодки и крохотные деревушки, не брезгуя даже убивать пастухов ради овцы-другой с горного пастбища.
   Капитана звали Вальтер, но из всей команды мы знали и видели только Мешу — того самого зверя, что расхаживал по проходу с плеткой.
   По материнской линии я был потомок многих поколений друидов и получил друидское воспитание. С самых ранних лет меня обучали ритуалам столь секретным, что их никогда не записывали. Все заучивалось наизусть; друиды вообще славились своей фантастической памятью, которую тренировали от рождения. Среди кельтов друиды почитались выше королей. Они были жрецы, но жрецы особого рода — волшебники, мудрецы и советники королей, хранители тайного священного знания.
   Долгие дни за веслом я забывал о своем несчастье, повторяя про себя древние руны, ритуалы и саги нашего народа, вспоминая также все, что было нам известно о водах, ветрах и полете птиц.
   Каждый удар веслом приближал меня к Сицилии и к отцу — если он ещё жив. Если мертв, я должен в этом удостовериться твердо, а если жив и нуждается в помощи, мне понадобятся силы, чтобы помочь ему.
   Снаружи, в нескольких дюймах от наших обнаженных тел, борт с шелестом рассекал воду. Мы с Рыжим Марком хорошо сработались, и каждый из нас научился беречь силы другого.
   Мы попали в рабство к сборищу обыкновенных отъявленных головорезов, среди них не было ни одного моряка. Каждую ночь они становились на якорь, а зачастую и целые дни напролет валялись, бездельничая и пьянствуя. Рыбаки с Брега, с которыми я ходил в холодные внешние моря, — вот отважные люди, не то что эта мелкая сволочь. С теми рыбаками я плыл вслед за серыми гусями от мыса Малин-Хед в Скоттииnote 1 за Зеленую землю — Гренландию, к неведомым берегам.
   Искусство кораблевождения я знал хорошо, и умел находить курс не только по звездам, но и по морским течениям, по направлению ветров, по полету птиц и по путям рыб. Но до поры до времени обо всем этом помалкивал и выжидал, пока настанет мой час.
   — Вместе, — сказал Рыжий Марк однажды, — вместе мы смогли бы освободиться…
* * *
   Долгие дни мы медленно пробирались вдоль берегов Франции, а потом Испании. Вблизи африканского берега атаковали и захватили маленькое арабское купеческое суденышко.
   Рыжий Марк был полон презрения:
   — Скоты трусливые! Нападают только на самых беспомощных! Даже Вальтер при всех его широких плечах и луженой глотке — тоже трус.
   К скамье впереди меня приковали араба с захваченного судна, а второй гребец на этом весле тоже был мавром note 2. Один моряк с корабля моего отца, бежавший из мавританского плена, научил меня нескольким словам по-арабски — и я стал по утрам здороваться с этими соседями, а потом, задумав получше изучить их язык, начал прислушиваться и практиковаться.
   Однажды вечером мы повернули назад и снова пошли вдоль испанского берега. Один из пиратов — изгой-отщепенец, вор, изгнанный из своего селения, — предложил Вальтеру провести его туда. На галере не хватало хлеба и мяса, а деревушка была небогата оружием. Оставив стражу, команда вооружилась и сошла на берег.
   За час до рассвета они притащились обратно, пьяные, и приволокли с собой нескольких женщин и девушек; деревню они оставили в огне — даже отсюда виднелись поднимающиеся в небо факелы пожаров.
   Рыжий Марк скрежетал зубами и сыпал проклятьями; на нем тяжким грузом лежало воспоминание. Его собственную деревню разграбили точно так же, пока он спал, мертвецки пьяный.
   Судно отчалило чуть ли не прежде, чем все успели вскарабкаться на борт: так страшились они ответного удара. Парус был поднят наполовину, и галера медленно скользила по темной воде, но с восходом солнца береговой бриз наполнил парус. Руль был закреплен, команда валялась на палубе, мертвецки пьяная, а мы втащили внутрь весла, отдыхали и перешептывались между собой.
   Ветер свежел, и судно шло в открытое море. Рыжий Марк ухмыльнулся:
   — Это подбавит им слабины в коленки! Вшивая шайка береговых крыс!
   А пираты валялись на палубе, как мертвые, и тела их слегка двигались в такт качке.
   Потом что-то шевельнулось — одна из деревенских женщин вывернулась из-под тяжелой мужской руки. Она двигалась с бесконечной осторожностью, и мы, почти ничего не видя, кроме небольшой части палубы, затаили дыхание, надеясь, что ей повезет. Мы, закованные в цепи, наблюдали за ней, свободной, гадая, что она сделает.
   Ее лицо было покрыто синяками и распухло от ударов. Она поднялась на ноги, потом так же осторожно вытащила нож насильника из ножен, опустилась на колени рядом с ним и отвернула его овчинную куртку.
   Эге, да эта женщина знала, где находится сердце у мужчины! Она высоко подняла нож — и резко опустила.
   Его колени дернулись — и медленно расслабились. Она отбросила нож и шагнула к борту. Взглянула в сторону берега, ещё не очень далекого, и прыгнула в воду.
   — Она же утонет! — вырвалось у меня.
   — Может быть… а может, и доплывет.
   Наклонившись над веслами, мы следили, как женщина удаляется и солнце вспыхивает у неё на руках.
   Мне хотелось верить, что она доберется до берега. Галера находилась от него миляхnote 3 в пяти, может, в шести, но это была здоровая, сильная деревенская девка, и мужества ей хватало.
   Мы так никогда и не узнали о её судьбе. Береговой бриз усилился, и галера уходила все дальше в открытое море. Здесь судно стало заметнее крениться с борта на борт, и какой-то бочонок сорвался с места. Он ударился о фальшборт, потом подкатился к нам. Рабы тут же выбили из бочонка днище, и по рядам пошли кружки с крепким красным вином.
   О! Вот это был напиток для мужчин! Крепкое вино потекло в мою пересохшую глотку, согревая мышцы шеи и заставляя сердце сильнее биться. Настоящее вино, мужское вино, полное силы и власти.
   Мы опорожнили бочонок и выбросили его за борт. Никогда я не был охотником до крепких напитков, но сейчас именно вино — а если нет, то что же другое? — подсказало мне, что ветер, уносящий судно в открытое море, может стать свежим ветром моей удачи.
   Я с удовольствием отметил, что качка стала сильнее, усилился и ветер. Очертания берега позади нас исчезли.
   Упало несколько дождевых капель. Какой-то матрос провел рукой по лицу и сел. Тупо уставился в небо, разглядел сквозь хмель надвинувшиеся облака, встревожился, вскочил на ноги так быстро, что потерял равновесие, и чуть не упал. Схватился за фальшборт и в ужасе уставился на высокие волны, гребни которых начинали уже пестреть белыми барашками.
   Дурень заорал, кинулся на ют и начал трясти Вальтера пытался разбудить. Тот, разозленный внезапным пробуждением, свирепо замахал кулаками. Когда же значение слов матроса проникло наконец в его сознание, он неуклюже поднялся на ноги. Команда сбилась в кучу, пошатываясь, падая и ошалело глядя в пустое море. Галера ушла далеко от берега; начинался шторм, а они не имели представления, в какой стороне осталась земля.
   Вальтер уставился на горизонт. Облака заволокли небо сплошной пеленой. Солнца не было видно.
   — Теперь гляди! — Рыжий Марк явно наслаждался. — Он потерял берег и не знает, куда поворачивать!
   Вальтер прошел по проходу между рабами. Некоторые из них, конечно, не спали и должны были заметить курс судна. Он хотел спросить об этом, но не решался — боялся, что ему могут сознательно дать неправильный ответ.
   Галера вперевалку ковыляла по морю, а он все не мог набраться смелости и отдать хоть какой-то приказ: выбранный наугад курс мог запросто увести их ещё дальше от берега. Глянул на Рыжего Марка — знал, что тот был моряком, но лицо великана сакса ничего ему не сказало.
   Наконец он повернулся ко мне. Я был моложе всех на борту, но пришел с берега, где все мальчишки вырастали, зная нрав моря.
   — Куда нас несет ветер? — спросил он. — В какой стороне земля?
   Мой шанс настал даже быстрее, чем в самых смелых моих надеждах.
   — Говори… Быстро!
   — Нет.
   У него на шее вздулись жилы. Жестом он подозвал Мешу с его плетью.
   — Мы вытянем это из тебя, или всю спину исполосуем! — пригрозил он. — Я тебя…
   — Если меня коснется плеть, то я раньше умру, чем хоть слово скажу. Лучше смерть, чем плеть. — Я помолчал. — Но ты мог бы сделать меня кормчим.
   — Что-о-о-о?!
   Без крепкого вина мне, может, и не хватило бы смелости; впрочем, не думаю — я все-таки был сыном своего отца.
   Облокотившись на весло, я сказал:
   — Зачем ты попусту держишь меня здесь? Будь я кормчим, вы бы не попали впросак. Уж я-то не напился бы… К чему растрачивать силы Кербушара на весле?
   В гневе он повернулся ко мне спиной и зашагал прочь; а я огляделся вокруг и увидел, что Рыжий Марк ухмыляется.
   — Так его! Э-эх, жаль я сам до такого не додумался… Но ты, если станешь кормчим, о нас не забудешь?
   — Я ничего не забуду. Надо только выждать, когда придет мое время.
   Облака темнели, и ветер свирепо хлестал море. Волны вздымались все выше, на них заворачивались гребешки и гневно плевались брызгами. Галеру сильно валяло с борта на борт и слегка захлестывало нос; вода неслась по палубе и журчала в шпигатах. Даже у Вальтера рожа позеленела, а команда тряслась в мокрых штанах.
   Наконец он вернулся ко мне.
   — Можешь попробовать, но гляди, если оплошаешь, я тебя повешу вниз головой на носу, и будешь там висеть, пока не сдохнешь!
   И приказал Меше:
   — Сбей с него кандалы.
   Когда цепи спали с меня, я встал и широко раскинул руки. Так хорошо быть свободным! Потом повернулся к круглолицему уроду, укравшему мой нож.
   — Отдай кинжал! — потребовал я.
   Он презрительно расхохотался:
   — Отдать тебе?.. Клянусь всеми богами, я его тебе…
   Я свирепо лягнул его по коленной чашечке, а когда он взвыл от дикой боли и, скорчившись, схватился за ногу, я сцепил вместе кулаки и, словно молотом, двинул его сверху по почке. Мордатый завизжал и рухнул на колени. Я протянул руку и вытащил нож у него из-за пояса.
   — Тебе понадобится раб на мое место, — сказал я Вальтеру. — Вот он!
   Вальтер уставился на меня; в его маленьких глазках пылала ненависть. Да-а, теперь он не успокоится, пока я не лягу трупом у его ног.
   — Приведи нас к берегу, — угрюмо буркнул он и зашагал прочь.
   Однако через несколько минут мордатый матрос был прикован на мое место.

Глава 2

   Ни один человек на этой палубе не был мне другом, и долго я не протяну, если не сумею доказать, что им без меня не обойтись.
   Возвратить корабль к берегу было нетрудно. Без сомнения, многие из тех, кто ещё сидел в цепях, справились бы с этим ничуть не хуже меня. Просто мне выпала удача — я заговорил первым; урок, который стоит запомнить.
   После пьянки палуба изрядно напоминала конюшню, и я, положив галеру на курс, начал приборку. Я, однако, не выбрал курс, который привел бы нас прямо к берегу, а пустился на всяческие хитрости, чтобы эта задача показалась сложной.
   Подойдя к фальшборту, я понаблюдал за водой, потом посмотрел на облака. Смочил палец и поднял его вверх, чтобы определить направление ветра, хотя оно и так было довольно очевидно. Задумчиво походил по палубе, сделал вид, что вдруг принял решение, и, отобрав румпель у вахтенного, повел судно своими руками.