Все!
   Кончена прошлая жизнь!
   Кончены игры в солдатиков и мишек!
   Дядя Матвей прав – я стану офицером. Когда вырасту. Когда вырасту... Что-то тупое и безнадежное было в этих словах. Нет! Я стану офицером не когда-нибудь, а сейчас.
   Я сел на постели и одними губами произнес:
   – Клянусь быть настоящим офицером!
   И снова бухнулся на подушку.
   ...Вот я иду по улице. Никто не знает, что этот мальчик – офицер невидимого фронта. Что он точно выполняет приказы невидимого командования.
   ...Проехала иностранная машина. На секунду обернулся водитель в черных очках. Гад! Думает, если в очках, я ни о чем не догадываюсь.
   Иду дальше. Пусть проедет хоть сто иностранных машин. Голыми руками меня не возьмешь. Я здесь все дворы знаю.
   Слежка за врагом. Вот этот, в шляпе. Эх, прижать бы тебе браунинг к пузу, спросить спокойно: «Служил у фрицев?» Но нельзя. Мирное время.
   А вот из этого окна, если установить пулемет, вся улица будет простреливаться. Попробуйте подойдите!
   Странная фантазия овладела мной. Вдали тонко и тревожно запела труба. Часто и глубоко дыша, я глядел в одну черную, мертвую точку пространства.
   ...Наутро я встал поздно, разбитый и усталый. И сразу крикнул маме:
   – Ма, где моя военная рубашка?
   – Может, умоешься сначала? – язвительно спросила она.
   Я зашел в ванную и включил воду, постоял просто так, глядя в зеркало.
   «Ничего не будет. Я все придумал», – отчетливо подумал я.
   Во рту стало кисло от этой мысли.
   – Ты нашла рубашку? – спросил я, выйдя из ванной.
   – Да что с тобой сегодня! – она грохнула на плиту сковородку. – Все его ждут, сидят голодные, а у него одни рубашки на уме.
   В голосе мамы была какая-то растерянность.
   – На! – она порылась в шкафу и кинула оттуда мою старую зеленую рубашку. Я закрыл за собой дверь, лихорадочно переоделся и приложил погоны к плечам. Погоны были велики. Непоправимо, немыслимо велики.
   – Мама! – заорал я.
   Она испуганно вбежала в комнату.
   – Что с тобой? – крикнула мама.
   – Пришей! Пожалуйста! Погоны! – медленно и четко выговаривая слова, произнес я. Видно, было в моем голосе что-то военное. Мама сразу послушалась. Она села на кровать и пятью грубыми стежками прикрепила погоны.
   – На, носи! – сказала она. Погоны косо свисали, как крылышки дохлой курицы.
   Я упрямо натянул рубашку и посмотрелся в зеркало.
   – А ты обрежь, – тихо сказал кто-то. Я обернулся. На пороге стоял дядя Матвей и улыбался.
   Картон оказался плотный, грубый, ножницам он не поддавался. На пальцах сразу выступили ярко-красные рубцы. Зажмуриваясь от боли, пыхтя и нажимая изо всех сил, я резал погоны.
   Раз! И лопнула первая блестящая нитка. Раз! И лопнула вторая. Под расползающейся материей выступил серый рыхлый картон. Одна за другой рвались нитки. Обрезки картона выпирали из-под рваного материала.
   В доме стоял горький, противный запах яичницы. На кухне громко орало радио.
   Я с наслаждением докромсал погоны и пошел на кухню.
   Там стоял дядя Матвей в парадной майорской форме. – Я в парк Горького иду! – весело сказал он. – На чертовом колесе катался?
   Я сунул обрезки в помойное ведро и посмотрел ему в глаза.
   А потом постарался улыбнуться. Как учила меня мама.

В ГОСТИ К ТЕТЕ РОЗЕ

   Ночью к нам иногда приходил дядя Юра.
   Сначала он несколько секунд стоял в прихожей. И только после этого говорил свое всегда одинаковое:
   – Сима дома?
   («Ни здрасьте, ни вообще, – частенько сердилась мама. – Сима дома? Сима дома? А меня как будто тут нет».)
   И когда папа наконец появлялся, дядя Юра говорил ему с большим глубоким чувством:
   – Привет, Сима!
   Папа здоровался с ним обязательно за руку, и дядя Юра тогда наконец расслаблялся и говорил довольно весело:
   – Привет всем братцам-кроликам!
   – Ну привет, привет, – ворчливо отвечала ему моя мама. – Есть будешь?
   Дядя Юра кивал и шел мыть руки. А мама вздыхала и шла на кухню.
   Дело в том, что дядя Юра был полностью несчастным человеком. Милиция не разрешала ему жить дома с тетей
   Розой. Это была какая-то глупость, которую я никак не мог понять.
   – Мама, – говорил я частенько, – ведь дядю Юру уже освободили из лагеря?
   – Да, освободили, – кивала мама. И тут же она начинала совершенно непроизвольно хихикать и отворачиваться, чтобы скрыть свой глупый неуместный смех. Дело в том, что я не знал, что такое лагерь, и когда родители в первый раз сказали мне: «Дядя Юра пришел из лагеря», я деловито переспросил:
   – Из пионерского?
   Эта история настолько нравилась моей маме, что она рассказывала ее всем кому ни попадя и даже по несколько раз.
   При этом она делала вид, что забыла, кому она ее уже рассказывала, а кому нет, и начинала рассказывать по новой, настолько ей нравилась эта история. Например, тете Розе она рассказывала ее раз шесть, и тетя Роза давно уже даже не улыбалась, а только сидела тихо и смотрела куда-нибудь в окно, когда мама вновь начинала ее веселить этой историей.
   Не то чтобы мама моя была таким нечутким человеком. В данном случае все было гораздо сложнее.
   Теперь я дорасскажу, почему дядя Юра ночевал у нас, а не у тети Розы.
   В Москве после лагеря ему было жить нельзя. В Подмосковье можно, а в Москве нет. Но поскольку дядя Юра очень любил тетю Розу, мою двоюродную сестру Лариску и вообще хотел хоть немного побыть дома после «пионерского лагеря», то иногда приезжал к ним и даже оставался на пару дней.
   Но вот ночевать дома он не мог. Милиция, как предупредили дядю Юру хорошие знакомые, запросто могла нагрянуть ночью и проверить, не ночует ли дома такой-то вот гражданин. И тогда дяде Юре опять грозили крупные неприятности... Ну, например, его могли выслать из Подмосковья. В другую область.
   Всего этого мама объяснить мне, конечно, никак не могла.
   – Мама, – пытался понять я, – ну почему, если он может их видеть, он не может у них ночевать?
   – Ну вот не может, и все! – сердилась мама. – Ты вообще уже должен спать в это время, понял?
   ...Да, дядя Юра действительно старался приходить к нам уже после того, как я лягу спать. Так просила мама.
   Но если это ему удавалось, было еще гораздо хуже. Я почему-то каждую ночь обязательно вставал во сне и шел в туалет, и хотя мама прибегала ко всяким всем известным маминым уловкам, чтобы я этого не делал (кто их вдруг не знает или забыл, пусть спросит у своей мамы), – вставал я обязательно, как робот. При этом я обязательно шел мимо кухни, где на раскладушке спал дядя Юра. Шел практически во сне. Не просыпаясь. И в этот момент иногда раздавался чрезвычайно густой и сложный звук – храп дяди Юры, смешанный с гудением холодильника.
   У холодильников, если кто не знает, ток переменный. В связи с этим холодильники, особенно старые, очень любят помолчать-помолчать, а потом вдруг как заговорить!.. Делают они это совершенно как люди, только не простые люди, а сумасшедшие (иногда даже как буйно помешанные). Когда
   холодильник начинает говорить после непродолжительного молчания (за время которого все, впрочем, привыкают к тишине, потому что к хорошему привыкаешь быстро) – он сначала трясется, потом заикается и плюется, а потом сразу берет истеричную высокую ноту. И только после этого успокаивается и начинает ровно гудеть о чем-то своем.
   Так вот, если наш холодильник совпадал по фазе с дяди Юриным храпом – я мог испугаться по-настоящему. Даже, я думаю, для взрослого человека, идущего ночью в туалет, это было бы немножко неожиданно. А для меня, который и не знал, что ночью кто-то пришел и спит на кухне, – это было неожиданно вдвойне. Или втройне. Или вчетверне. Короче, я начинал иногда непроизвольно реветь и орать, а иногда – спотыкаться и биться головой о двери. В лучшем случае я просто долго не мог снова заснуть и лежал в темноте, слушая сложные звуки с кухни. А утром прилежно жаловался маме, поскольку привык ей на все жаловаться. И она тут же надолго расстраивалась.
   Однако постепенно мы все друг к другу привыкли.
   Дядя Юра привык к нашему холодильнику и даже стал меньше храпеть. Я привык, что у нас кто-то спит чужой и к тому, что дяди Юрины ноги торчат из кухни в коридор.
   Папа привык, что вечером в дверь могут неожиданно позвонить и сказать на вопрос: «Кто там?» – «Сима, открой, это я». Мама – к тому, что дяде Юре надо готовить отдельный ужин.
   Дяде Юре оставалось до полного освобождения совсем немного – пять месяцев, три, два, один... В общем, совсем
   чуть-чуть. Как принято говорить, он уже задышал полной грудью. Почти. Во сне он, наверное, улыбался – если не храпел. Наступил март. Весна. Становилось тепло и тревожно. И на душе. И на улице.
   ... Дядя Юра в благодарность за все хорошее подарил мне первый в жизни аквариум. Он страшно любил аквариумы. Дома у него было, как я потом узнал, штук двадцать аквариумов. Светлые, теплые, с ракушками и гротами. Дядя Юра вообще был мастер золотые руки. На этом он и погорел.
   Примерно так родители и объясняли мне причины дяди Юриного попадания в «пионерский лагерь».
   – Дядя Юра – мастер золотые руки. На этом он и погорел, – сказал как-то раз папа.
   – Ну и, кроме того, он попал под дурное влияние нехороших людей, – ответила мама. – А так-то в принципе он человек очень хороший. Но только дурак.
   Я в это время находился в соседней комнате.
   Тут папа, как я теперь думаю, покраснел и стал стучать пальцами себе по лбу. Как бы проверяя, на месте ли его лоб. Это был папин обычный жест.
   – Ну что ты стучишь? Что ты стучишь? – возмутилась мама. – Он прекрасно все понимает. Если ты думаешь, что он чего-то не понимает, это твое глубочайшее заблуждение.
   – Может, он и все понимает, – рассердился тогда папа, – только все равно дядя Юра никакой не дурак. Он несчастный человек. И это тебе прекрасно известно.
   – Несчастная прежде всего твоя сестра Роза! – сказала мама тоже в сердцах. – Вот она действительно несчастная. Живет между небом и землей. Несчастная Лариска, потому что должна врать в школе, где ее отец. И я несчастная, потому что живу тут как на иголках... То ли милиция с облавой придет, то ли соседи с проверкой.
   Наступила тишина.
   – Так... – сказал папа тихо. – И что дальше?
   – Ну ты же знаешь, что я совершенно не против! – громко сказала мама. – Я совершенно не против. Но только при чем тут несчастный человек? Не надо было кормить свою овчарку ананасами, и не было бы несчастья.
   – Что? – сказал я. – Какими еще ананасами?
   – Лева, ты что, подслушиваешь? – наивно спросил папа.
   – Конечно, подслушиваю. Вы же и хотите, чтобы я подслушивал, – сказал я из другой комнаты.
   – Нет, мы не хотим, чтобы ты подслушивал, – скандально сказала мама. – Подслушивать нехорошо. Но раз уж ты все подслушал, будь добр, выйди к нам и разговаривай с нами, а не со стенкой.
   – Да пусть уж лучше со стенкой... – устало сказал папа.
   – Сима! – сказала мама, как любила выражаться тетя Роза, «на повышенных тонах». – Я не понимаю! Ну в чем дело? Я Юру очень люблю. Он хороший мужик. Он погорел ни за что. Я делаю все, что в моих силах.
   – А от тебя ничего и не требуется. Только держать язык за зубами.
   – Да? – опять сказала мама на повышенных тонах. – А кормить его ужином не требуется? А врать соседям от меня не требуется? А вытирать сопли этому балбесу, который стукается каждый раз лбом, когда Юра храпит. Тоже не требуется? Ты же знаешь, как он храпит. Или ты не знаешь, как он храпит?
   – Мама, – сказал я, наконец выйдя из своей комнаты. – Понизь тоны. Я больше не боюсь, когда дядя Юра храпит. Только я не понимаю, на чем он погорел. Его что, бензином облили?
   Опять наступила тяжелая тишина.
   – Лева! – вздохнув, сказал папа. – Как хорошо, что ты есть!
   – Лева! – сказала мама. – Это фигуральное выражение. Просто дядя Юра попал в компанию нехороших людей. И его посадили. С ними заодно. Хотя он был почти не виноват.
   – А зачем он тогда кормил ананасами свою овчарку? – спросил я упрямо.
   – О боже! – застонал папа. – Ну что за бред!
   – Никакой не бред, – опять обиделась мама. – Я сама видела. Берет ананас недоеденный и кидает этой своей... Лайме, что ли? Или Сайме... Я уж не помню. Давно это было.
   – Да... – тихо и задумчиво сказал папа. – Пять лет прошло, как одна копеечка. Только все равно ты что-то путаешь. Никогда он не кормил собаку ананасами. Собака просто не ест ананасов.
   – Ну как же не ест? Все она прекрасно ест – и колбасу, и фрукты, и пироги. Ты что, не помнишь?
   Тут родители грустно замолчали. Видно, они вспоминали то счастливое время, когда жили на Кропоткинской и были совсем-совсем молодые. А у тети Розы все было хорошо. Даже очень. Только я-то всего этого не знал!
   Поэтому я тоже возмутился и потребовал, чтобы мне, наконец, объяснили про собак и ананасы.
   – У них был дом полная чаша! – с чувством сказала мама. – Понимаешь?
   – В каком смысле? – не понял я.
   – Ну это такое выражение. Это значит, что у них все было.
   – Ну что все?
   – Ну что-что! – начала сердиться мама. – Собака большая. Радиоприемник немецкий «телефункен». Часы золотые. У Розы шуба чернобурка. Пришлось потом продать.
   – Шубу ей подарил отец, – сухо добавил папа.
   – Ну тогда ты рассказывай! – наконец не выдержав, сказала мама и ушла, как всегда, на кухню, и там стала стучать тарелками и громко ворчать.
   И папа начал долго и скучно мне объяснять что-то про какой-то завод, на котором сначала был один директор, потом другой директор, потом начались проверки, и выяснилось, что главный технолог организовал бригаду, которая работала сверхурочно и делала дополнительную продукцию, а потом выяснилось, что эти часы нигде не учитывались и их продавали налево...
   В общем, я ничего не понял и пошел на кухню к маме.
   – Мама! – сказал я. – Ну скажи честно, он был виноват?
   Мама помолчала и тихо сказала:
   – Ну конечно виноват... Взрослый мужик, должен был понимать, чем это все кончится. Но знаешь, сажать на пять лет – за золотые руки... Это... Это только у нас может быть. Ну штраф. Ну самое большее год условно. Но пять лет... Какой кошмар!
   И мама вдруг начала всхлипывать.
   Так я узнал про несчастье дяди Юры, которое от меня так долго и старательно скрывали.
   Насколько я понимаю, дядя Юра в молодости просто любил деньги. По большому счету, это вообще не недостаток. Но... дядя Юра немного поспешил родиться. С такими руками и с такой прирожденной любовью к хорошей жизни ему надо было родиться гораздо позже. Однако в то время, о котором идет речь, я еще не мог осознать дяди Юрину жизнь в грядущей перспективе.
   В то время, о котором идет речь, я твердо сказал себе, что сделаю все для того, чтобы милиция не проникла в наш дом, в наш двор, на нашу улицу и не напала на след дяди Юры.
   Пусть дядя Юра по мнению милиции преступник – но по мнению нашей семьи дядя Юра просто хороший человек и мастер золотые руки. И я немедленно приступил к выполнению своего плана.
   Тут может возникнуть вопрос: а почему я решил именно охранять дядю Юру? Может быть, лучше было бы решить что-то другое? Может, лучше было бы просто больше любить и сильнее уважать дядю Юру? Вежливо здороваться, приносить ему тарелку и чашку, развлекать его разговором? Без всякой, так сказать, отсебятины?
   Но посмотрел бы я на вас, будь вы тогда на моем месте! Настала пора описать внешность дяди Юры! А это, между прочим, непростая задача. И не случайно я так долго откладывал ее в течение всего этого рассказа.
   Мама называла дядю Юру просто – Цыган.
   Папа мрачно шутил, что «пионерский лагерь» дяди Юры был в каких-то необычных местах, потому что на Севере так загореть нельзя, только на юге.
   Короче, дядя Юра был почти весь черный. Только волосы на висках седые.
   Глаза у него были черные. Кожа темная, смуглая. Волосы... Ну, короче, он был совсем темен лицом. Кроме того, кожа у человека, побывавшего в лагере, приобретает совершенно иной оттенок, чем у москвича. На ней появляется обветренность и здоровый румянец. По такому лицу сразу видно, что человек побывал в разных переделках и знает, почем фунт лиха.
   Когда дядя Юра улыбался, зубы у него на темном лице блестели как у негра.
   Кроме того, у дяди Юры был скрипучий голос. Букву «р» он выговаривал так же как я. И имел несколько неприятных привычек. Например, мою маму он называл так:
   – Мариночка, душечка...
   Она обижалась и иногда даже плакала.
   Кроме того, дядя Юра носил очки и, снимая их, слегка протирал об нашу занавеску. Это тоже не нравилось моей маме. Сняв очки, он смотрел на окружающий мир подслеповатым, но при этом очень колючим взглядом.
   И наконец, дядя Юра постоянно дарил папе ножи.
   Это были совершенно замечательные ножи-самоделки – длинные, острые, блестящие, красивой формы и с отличными наборными ручками. Не ножи, а сказка. Но мама их боялась. Она говорила, что боится резать этой сказкой мясо и капусту, потому что таким ножом можно отхватить сразу полпальца. А если я схвачу такой нож – добавляла она про меня – то отхвачу сразу всю ладонь. Или руку по локоть.
   Кроме того, логично заключала мама, если дядя Юра опасается наших соседей, им эти ножи показывать нельзя. Соответственно, ими нельзя пользоваться. Потому что соседи имеют обыкновение приходить за солью в самое неподходящее время. Так что мама убрала все до единого дяди Юрины ножи в стенной шкафчик. А ножей было три-четыре или даже пять.
   Дядя Юра пока никак по-другому моего папу отблагодарить не мог. Мне, как я уже сказал, он подарил аквариум. А папе ножи. Но поскольку ножи были убраны в стенной шкафчик, каждый раз при его появлении происходила такая сцена – мама начинала резать хлеб или овощи на салат, и дядя Юра спрашивал:
   – Марин, а где мой нож?
   Мама краснела, равнодушно пожимала плечами и бросала через плечо:
   – Да не помню... Здесь где-то.
   Дядя Юра обиженно надувался и замолкал.
   Наконец папе это надоело, и он переложил ножи обратно в кухонный стол. В первый же вечер мама порезала палец – как сказал папа, нарочно.
   Мама кричала на него сквозь слезы:
   – Ну конечно, нарочно! Конечно! Тебе твой шурин дороже моего пальца! А уж твоя сестра тебе дороже жены в тыщу раз! Или даже в миллион!
   На что папа молчал и молча злился.
   С аквариумом тоже ничего не вышло. Рыбки, за которыми мы с мамой долго и нудно ездили на Арбат в зоомагазин, на следующий день сдохли. При этом мы с мамой переливали воду, уставили всю квартиру баночками, рассыпали по полу половину рыбьего корма, жалели рыб изо всех сил, и в конце этого следующего дня мама так устала, что легла на диван и лежала до самого вечера, пока не пришел папа.
   Папа молча выслушал наш рассказ и поставил пустой круглый аквариум на шкаф.
   – Ничего страшного, – сказал он. – Не всем это дано. Любить природу тоже надо уметь.
   Короче говоря, дядя Юра был непростым человеком. С его огромным ростом, скрипучим голосом и густыми, как проволока, волосами, с его осторожными ночными визитами – он как-то плохо вписывался в нашу малюсенькую квартирку. Поэтому, хотя жалость и любовь к дяде Юре была для меня святым и непреложным чувством, я решил любить его не в открытых, а в закрытых формах. Чтобы он об этом не знал. А знал один я.
   Стоял ли я во дворе, смотрел ли из окна, шел ли из школы – глаза мои теперь были зоркими, а движения осторожными. Не идут ли за дядей Юрой? Не крадутся ли милиционеры за мной по пятам?
   Даже когда мои друзья начинали играть в футбол, я иногда покидал их и садился на деревянный столик, краем глаза наблюдая за всеми входящими и выходящими.
   И надо же было так случиться, что однажды я действительно увидел милиционера в фуражке и плаще, который
   входил в наш подъезд! А дядя Юра как раз был у нас в гостях!
   Я помчался домой и с порога крикнул:
   – В доме милиция!
   Дядя Юра шатнулся и сразу бросился к окну.
   – Машины во дворе нет! Это не за мной! – крикнул он. – Может, участковый?
   В тот раз я впервые увидел, как он побледнел. Лицо сразу стало нормального цвета.
   Зачем-то дядя Юра полез на балкон, и папа с большим трудом уговорил его не прыгать с шестого этажа.
   – Сима, ну все! Ну все! Прости меня, Сима! Прости меня, Марина! – отчаянно шептал дядя Юра.
   Потом он надел ботинки и исчез.
   Было уже темно.
   – Куда же он пойдет? – отчаянно спросила мама. – Ведь к Розе ему нельзя...
   – Ну один раз переночует на вокзале, – сказал я, не без оснований чувствуя себя причастным ко всей этой истории. – Это гораздо лучше. Безопаснее.
   – По-моему, – тихо сказал папа, – на вокзале его точно заметут.
   – Не кричи на ребенка! При чем тут ребенок! – тихо закричала мама. – Иди лучше догони его. И ты иди! – подтолкнула она меня в плечо довольно сильно. – У тебя глаза лучше.
   ...Так поздно я еще никогда не выходил из дома.
   Светила луна, отдаленно шумели трамваи, в лужах отражались московские бледные фонари.
   Папа бежал, тяжело дыша, по направлению к улице Заморенова.
   Потом он понял, что мы бежим не туда. И повернул к скверу.
   – Папа, он точно здесь! Он точно здесь! – шептал я.
   Темные фигуры шастали по скверу туда-сюда. Я чувствовал, что папу трясло. И сам затрясся вместе с ним. Удивительно, но дядя Юра не поехал в свое Подмосковье на ночь глядя, не спрятался в подвале, не сделал чего-нибудь еще такого же безумного. Он сидел в сквере на лавочке, закрыв лицо руками.
   Папа подошел к нему, сел и положил ему руку на голову.
   – Ладно, Юра. Кончай! – сказал он. – Не обижайся на ребенка. Ну увидел милиционера. Он же маленький.
   – Сима, – сказал дядя Юра каким-то незнакомым, высоким голосом. – Сима, мне осталась неделя!
   – Я знаю, – ответил папа.
* * *
   Так кончилась наша семейная тайна.
   Но история про дядю Юру и тетю Розу на этом не кончилась. Через год, как раз в апреле, когда у дяди Юры наконец все устроилось и с работой, и вообще – нас всей семьей пригласили на дяди Юрин день рождения.
   У порога нас встретил собачий лай. Этот лай отдаленно напоминал мне мяуканье.
   – Ой, не наступите! – весело кричала тетя Роза. – Не наступите, а то он обидится и будет весь вечер лаять, покоя не даст.
   Карликовая китайская собака с уморительно злым носом, крошечными глазами-пуговками и яростно открытой пастью
   перекочевала на огромные руки дяди Юры. Дядя Юра ласково прижал ее к своей груди и сказал:
   – Ну вот, знакомьтесь. Наша новая собака. Лайма.
   Ананасов на столе не было ни одного. Но сколько же было салатов!
   В общем, я ел, ел, ел эти салаты и никак не мог остановиться.
   – Как из голодного края, – неодобрительно смотрели в мою сторону родители.
   – Да отстаньте вы! – хохотала тетя Роза. – Пусть ребенок наконец поест.
   Наконец я наелся. Но ходить я уже не мог. Меня отнесли в Ларискину комнату и положили на маленький диванчик. Вся комната от пола до потолка была заставлена аквариумами. По моей просьбе в комнате выключили свет, и я увидел фантастическую картину: стаи диких меченосцев, пузатых золотых рыбок, серебристых гуппий кружились почти что вокруг меня в невероятном танце.
   Неожиданно в комнату вошел дядя Юра и сел рядом.
   – Ну как, нравится? – как всегда усмехаясь сквозь колючий взгляд, спросил он своим скрипучим голосом.
   – Ага, – сказал я.
   – Рыбы хорошие. И не врут, – грустно добавил дядя Юра. – Ты на меня не обижаешься?
   – За что? – спросил я.
   Дядя Юра долго и тяжело молчал, а потом закурил.
   – Так... – наконец проронил он. – Вдруг обижаешься. Ну пока, – и он прикрыл за собой дверь.
   Гульба в большой комнате между тем приобрела какой-то невероятный характер. Там танцевали под пластинку, кричали, пели – все одновременно – и, по-моему, били посуду...
   – Марин, только, пожалуйста, больше не рассказывай мне свою историю про пионерский лагерь, я тебя прошу! – хохоча, кричала тетя Роза.
   – Не буду! – кричала мама сквозь шум. – Давай лучше споем!
   – Хасбулат удалой! – кричала тетя Роза.
   После непродолжительного молчания гости запели...
   Мне надоело сидеть с рыбками и я вышел к гостям. Петь-то я тоже любил....
   Сняв пиджак и засучив рукава, с красными щеками сидел мой папа. Он пел, обнимая одной рукой маму, а другой дядю Юру:
 
– Ты уж стар, ты уж сед,
Бедна сакля твоя!..
 
   ...Долго и поздно ехали мы обратно. Автобус трясся и волочился по московским улицам.
   Меня так замучила эта езда, что я сплоховал и по дороге к дому, когда оставалось уже чуть-чуть, меня вырвало.
   А мама отбивалась от папы, который лез к ней, не замечая, что происходит с его любимым сыном:
   – Марин, обними меня! Ну я тебя прошу!
   Мне было стыдно и за себя, и за папу, и потом, уже дома, лежа на кровати, я бил кулаком в стену и шептал:
   – Ну папка! Ну папка!
   Своего отца я видел пьяным в тот вечер в первый и последний раз в жизни.
   Наутро мама сказала нам:
   – Слабы вы, мужики, у меня! Так гулять, как дядя Юра, это надо другое здоровье.
   И мы с папой смущенно посмотрели друг на друга...
   Кстати, именно в этот день соседка с первого этажа Маруся Ивановна, которая когда-то была у меня нянькой и с которой я спорил, как сажать лук в банку – головой вниз или головой вверх, – сказала мне как бы между прочим во дворе:
   – Ну что, ваш досрочно-условно освобожденный-то? Устроился или нет?
   И я спокойно ей ответил:
   – Да вы что, Маруся Ивановна! У него же руки золотые! Он вообще нигде не пропадет!
   Так что вы не думайте, что соседи в нашем дворе про дядю Юру ничего не знали. Знали еще как. Но молчали.
   – Другое время, что ты хочешь, – сказал папа маме однажды по этому поводу.