"К числу первейших деяний государя, - писал Болотов, - относилось и попечение его о том, чтобы все повеления его не только исполняемы были в точности, но и скорее и всюду были доставляемы. Он умножил количество курьеров сенатских, как слух носился, до 120 человек, а сверх того, для побуждения их к скорейшей и исправнейшей езде, увеличил он и жалованье оных. А сие произвело то следствие, что никогда так скоро курьеры не разъезжали, как в сие время, и от Петербурга до Москвы не более почти двух суток, если было надобно... Словом, никогда так много курьеров во все стороны не рассылалось, как в сие время, и никогда в такое короткое время повеления государские всюду и всюду доставляемы не были, как в сей достопамятный период".
   "Эти первые распоряжения поразили петербугское общество. До него доходили слухи о характере великого князя, о его отношениях к матери и ее политике, и жители Петербурга чуяли беду с начала нового царствования, ожидая, что все пойдет по-новому, и так как старое было так приятно, что от нового не ожидали ничего хорошего. Первые распоряжения нового императора заставили всех подумать о том, как они глубоко в нем ошибались, впрочем, это приятное разочарование продолжалось недолго: следовал ряд распоряжений, в которых высказался истинный характер нового правителя. Прежде всего из забытой могилы отрыт был император Петр III, гроб его поставили во дворце, рядом с покойной императрицей, и они похоронены были вместе, как будто они скончались вместе. Сопровождать гроб императора назначили и нашего знакомого Алексея Орлова..." - пишет В. О. Ключевский.
   В своей опочивальне, в богато драпированной малиновым бархатом с серебряным флером кровати, в русском платье из серебряной парчи покоилось тело императрицы. "...По обе стороны и вдоль всей кровати стояли шесть кавалергардов с карабинами на плече, у обеих дверей на часах по два кавалергарда, а у ног, также в нескольких шагах, стояло четыре пажа... Дежурили денно и нощно при оном по восемь дам первых четырех классов и по восемь кавалеров при отправлении ежедневного обряда божественной службы. Допускаемы были к руке покойной императрицы всякого чина обоего пола люди, кроме крестьян... 15 ноября тело покойной императрицы в провожанье всей императорской фамилии и всех придворных дам и кавалеров из опочивальни было возложено в тронную залу для прощания с народом".
   И как гром средь ясного неба последовал указ "О возложении годичного траура по скончавшейся императрице и ее мужу императору Петру Федоровичу". Сын решил соединить их вместе!
   Тело несчастного, всеми забытого императора пролежало тридцать четыре года в скромной могиле Невского монастыря. Его похоронили без всяких почестей, как простого смертного.
   "Павел вместе с сыновьями перенес прах отца своего в церковь сего монастыря, и стоял он в оной несколько дней, покуда привезена была корона, - сообщает Болотов. - ...Потом возложил на голову корону и, положив гроб в другой, серебряный, с пышною церемониею препроводил оный сам с детьми своими во дворец. Тут встречали его супруга, его императрица с дочерьми своими и проводила его до катафалка".
   Обе гробницы были торжественно установлены на катафалк, и начались панихиды до "самого дня печальной процессии и переноса их в Петропавловский собор для погребения". 2 декабря в лютую стужу вдоль всего Невского проспекта выстроились гвардейские полки. Император, великие князья, сенаторы и вельможи сопровождали катафалк, покоившийся на орудийном лафете. Впереди траурной процессии с короной в руках шел Алексей Орлов, рядом с ним, еле передвигая ноги, шествовал другой цареубийца князь Барятинский. Целый час подвергались они насмешкам и проклятиям безжалостной толпы. Войдя в собор, Орлов покачнулся, прислонился к колонне и, затем упав на колени, стал неистово молиться, не сдерживая рыданий.
   Любимец Петра III Измайлов, "сделавшийся первым соорудителем его несчастья", и княгиня Дашкова отправляются в ссылку. "Напротив, - пишет Болотов, - лица, оставшиеся преданными покойному императору, были отмечены и облагодетельствованы". Барон Унгерн-Стернберг, генерал-майор князь Голицын, генерал-майор Андрей Гудович, служившие "при родителе его генерал-адъютантами", были произведены в генерал-аншефы и награждены орденом Александра Невского. Представитель императора Рунич был послан на Урал, "выразить высочайшее доверие и милость тем, кто некогда поддержал Петра III".
   Иностранные наблюдатели отмечали народную радость во время перезахоронения Петра III.
   "Восшествие на престол преемника Екатерины исследуемо было крутыми переворотами во всех частях государственного управления", - отмечает И. Дмитриев.
   Ч А С Т Ь  В Т О Р А Я
   ________________________
   Глава десятая
   "РОМАНТИЧЕСКИЙ ИМПЕРАТОР"
   Царь - всего-навсего человек...
   Самое, на мой взгляд, тягостное и
   трудное на свете дело - это достойно
   царствовать.
   М. Монтень
   Говорили много о Павле I,
   романтическом нашем императоре.
   А. Пушкин
   17 марта 1834 года А. С. Пушкин заносит в дневник: "Сидя втроем с австрийским посланником и его женою, разговорился я об 11-ом марте". В последние годы поэт все больше занимался историей. Уже были написаны "Годунов" и "История пугачевского бунта". В начале апреля этого года Пушкин писал Погодину: "К Петру приступаю со страхом и трепетом, как вы к исторической кафедре". Не ослабевал его интерес и к Павлу I, "романтическому нашему императору", так назвал его Пушкин. Об этом свидетельствуют записи в дневнике и начатая трагедия "Павел I", о которой рассказывал он друзьям в 1828 году.
   Вот запись от 8 марта 1834 года: "Жуковский поймал недавно на бале у Фикельмон (куда я не явился, потому что все были в мундирах) цареубийцу Скарятина и заставил его рассказывать 11-е марта. Они сели. В эту минуту входит государь с гр. Бенкендорфом и застает наставника своего сына, дружелюбно беседующего с убийцей его отца! Скарятин снял с себя шарф, прекративший жизнь Павла I". Далее: "На похоронах Уварова покойный государь следовал за гробом. Аракчеев сказал громко (кажется, А. Орлову): "Один царь здесь его провожает, каково-то другой там его встретит?" (Уваров один из цареубийц 11-го марта)".
   Запись от 2 июня 1834 года: "Вчера вечер у Катерины Андреевны (Карамзиной). Она едет в Таицы, принадлежащие некогда Ганнибалу, моему прадеду. У ней был Вяземский, Жуковский и Полетика. Я очень люблю Полетику. Говорили много о Павле I, романтическом нашем императоре".
   "Если говорить кратко и несколько упрощенно, - пишет по этому поводу Н. Эйдельман, - то в 1830-х годах поэт смотрит на Павла и его царствование многостороннее и объективнее, чем прежде; не осудить, приговорить, оправдать, но понять, объяснить "романтического" императора и закономерность того, что с ним произошло в связи с более ранними и поздними событиями, объяснить в духе высокого историзма - вот к чему стремился Пушкин".
   В 1832 году Пушкин довольно коротко (на "ты") сошелся с Н. М. Смирновым, после его женитьбы на Александре Осиповне Россет ("черноокой Россети"): на этой свадьбе поэт был шафером. Оставаясь "добрым малым", Смирнов постепенно шел в гору и закончил губернатором в Петербурге. Он искренне уважал таланты Пушкина, но еще большая дружба связывала поэта с его женой. Поэтому можно предположить, что ее взгляды, изложенные в "Автобиографии" А. О. Смирновой, были близки и Пушкину. Ее рассуждения отличаются от упрощенной, распространенной в разных общественных кругах версии о "сумасшедшем деспоте". "Нет сомнений, - записывает мемуаристка, что несчастный Павел был подвержен припадкам сумасшествия. Но кого же он сделал несчастным? Он ссылал в Москву, в дальние губернии. При нем не было рекрутского набора, нового налога, не было войны. Россия была покойна. Я раз говорила князю Дмитрию Александровичу Хилкову, что император Павел навел страх божий на всю Россию. "Скажите - на Петербург. Страх божий начало премудрости".
   После страшной распущенности царствования Екатерины II нужна была строгая рука. Он разогнал толпу и оставил при себе Куракина, который вполне заслуживал его доверия. Павел был человеком религиозным и нравственным. Павел получил столовый фарфоровый сервиз от прусского короля. Никогда не был так весел, как в этот вечер 11 марта, шутил с Нарышкиным, разговаривал о Наполеоне и его войнах. Он сказал великие слова: "Мне кажется, что государи не имеют права проливать кровь своих подданных. Надо ввести "божии суды" старых времен и биться один на один в открытом поле". Павел был рыцарь в полном смысле этого слова..."
   Об интересе Пушкина к Павлу I свидетельствует и В. А. Соллогуб:
   "Пушкин рассказывал, что, когда он служил в Министерстве иностранных дел, ему случилось дежурить с одним весьма старым чиновником. Желая извлечь из него хоть что-нибудь, Пушкин расспрашивал его про службу и услышал от него следующее. Однажды он дежурил в этой комнате, у этого самого стола. Это было за несколько дней перед смертью Павла. Было уже за полночь. Вдруг дверь с шумом растворилась. Вбежал сторож, впопыхах объявляя, что за ним идет государь. Павел вошел и в большом волнении начал ходить по комнате; потом приказал чиновнику взять лист бумаги и начал диктовать с большим жаром. Чиновник начал с заголовка: "Указ его императорского величества" - и капнул чернилами. Поспешно схватил он другой лист, снова начал писать заголовок, а государь все ходил по комнате и продолжал диктовать. Чиновник до того растерялся, что не мог вспомнить начала приказания и боялся начать с середины, сидел ни жив ни мертв перед бумагой. Павел вдруг остановился и потребовал указ для подписания. Дрожащий чиновник подал ему лист, на котором был написан заголовок и больше ничего.
   - Что государь? - спросил Пушкин.
   - Да ничего-с. Изволил только ударить меня в рожу и вышел.
   - А что же диктовал вам государь? - спросил снова Пушкин.
   - Хоть убейте, не могу сказать. Я до того был испуган, что ни одного слова припомнить не могу".
   Взгляд Пушкина на Павла I трансформируется от "увенчанного злодея", "тирана" до "романтического императора" - "врага коварства и невежд". "Он человек! Им властвует мгновенье", - писал он о Павле I.
   А вот мнение о Павле I другого русского гения.
   Запись в дневнике от 24 октября 1853 года: "Несмотря на часто слышанную мною лесть и пристрастное мнение людей, робко преклоняющихся перед всем Царским, мне кажется, что действительно характер, особенно политический, - Павла I благородный рыцарский характер. Охотнее принимаешь клевету за ложь, чем лесть за правду".
   "Читал Павла, - записывает Л. Н. Толстой 12 октября 1905 года. Какой предмет! Удивительный!.." В другом месте: "...признанный, потому что его убили, полубешеным, Павел... так же как его отец, был несравненно лучше жены и матери..."
   В "Русском архиве" были опубликованы "Любопытные и достопамятные деяния и анекдоты государя императора Павла Петровича", собранные в конце XVIII века А. Т. Болотовым. 31 марта 1867 года Лев Николаевич обращается к издателю "Русского архива" историку П. И. Бартеневу с просьбой: "Напишите мне, ежели это не составит для вас большого труда, материалы для истории Павла-императора. Не стесняйтесь тем, что вы не все знаете. Я ничего не знаю, кроме того, что есть в Архиве. Но то, что есть в Архиве, привело меня в восторг".
   Многие "анекдоты" поразили Толстого человеческим подходом к государственным делам. Он заботился о том, чтобы богатые не обижали бедных. И Толстой, заканчивая "Войну и мир", собрался писать историю царя, который, минуя "испорченное меньшинство", тянулся к народу, ставил интересы бедных и незнатных выше интересов вельмож и, главное, чувствовал, чего ждет от него народ. Павел казался Толстому наиболее подходящим примером правителя, улавливающего эти идущие снизу, из глубины, токи миллионы человеческих воль.
   По его убеждению, эти токи, идущие из нижнего, коренного слоя, в конечном счете определяют исторические процессы. Но, как и Пушкину, написать историю Павла I Толстому не пришлось.
   Обратимся к свидетельствам историков и современников "полубезумного царя".
   Историк В. О. Ключевский: "...Он не лишен был дарований, все знавшие его в то время отлично отзывались о его нравственных качествах; у него было природное чувство порядка и дисциплины, он вынес довольно хорошие и разнообразные сведения из своей молодости, хотя сведения эти были беспорядочны... Притом это был очень набожный человек; в Гатчине долго потом указывали на место, где он молился по ночам: здесь был выбит паркет..."
   Историк Г. Цшокке: "...Деятельный, всегда торопливый, вспыльчивый, повелительный, любезный, обольстительный даже под царским венцом, он хотел править один, все видеть, все делать лучше; он породил много неблагодарных и умер несчастливым".
   Историк А. Брикнер: "Характер - странная смесь противоположных качеств, иногда поразительное добродушие, доверчивость и склонность к шутке, желание поострить... В последние годы царствования Екатерины II развиваются недоверчивость и раздражительность, малейшее противоречие вызывало в нем гнев, так подготовивший целый ряд насилий и ошибок".
   Уже в начале нашего века профессор Харьковского университета П. И. Буцинский в своем исследовании "Отзывы о Павле I его современников" делает следующий вывод: "По отзывам беспристрастных современников, как русских, так и иностранных, Павел Петрович - этот царь-демократ - был человеком редким в нравственном отношении, глубоко религиозным, прекрасным семьянином с недюжинным умом, феноменальной памятью, высокообразованным, энергичным и трудолюбивым и, наконец, мудрым правителем государства как в делах внешней политики, так и внутренней".
   П. А. Вяземский: "Его беда заключалась прежде всего в том, что он был слишком честен, слишком искренен, слишком благороден, то есть обладал рыцарскими качествами, которые противопоказаны успешной политической деятельности. "Верность", "долг", "честь" - были для него абсолютными ценностями".
   Полковник Н. А. Саблуков: "...Доброжелательный и великодушный, склонный прощать обиды, готовый каяться в ошибках, любитель правды, ненавистник лжи и обмана, заботлив о правосудии, гонитель всякого злоупотребления власти, особенно лихоимства и взяточничества. К сожалению, все эти добрые качества становились совершенно бесполезными и для него и для государства вследствие совершенного отсутствия меры, крайней раздражительности и нетерпеливой требовательности безусловного повиновения. Малейшее колебание в исполнении его приказаний, малейшая неисправность по службе влекли строжайший выговор и даже наказание без всякого различия лиц... Считая себя всегда правым, упорно держался своих мнений и был до того раздражителен от малейшего противоречия, что часто казался совершенно вне себя. Сам сознавал это и глубоко этим огорчался, но не имел достаточно воли, чтобы победить себя".
   Сенатор И. В. Лопухин: "В Павле соединялись все противоположные свойства, только острота ума, деятельность и беспредельная щедрость никогда не покидали. С детства страхи и подозрения, а безмерная энергия стеснялась невольным бездействием до немолодых уже лет. При редком государе можно было бы больше сделать добра для государства при усердии к отечеству окружающих".
   "Павел... такой имел дар приласкать, когда хотел, что ни с кем во всю жизнь не был я так свободен при первом свидании, как с сим грозным императором".
   Генерал А. П. Ермолов, герой Отечественной войны 1812 года: "...У покойного императора были великие черты, и исторический его характер еще не определен у нас".
   Княгиня Д. Х. Ливен: "В основе его характера лежало величие и благородство - великодушный враг, чудный друг, он умеет прощать с величием, а свою вину или несправедливость исправлять с большою искренностью... Он обладал прекрасными манерами и был очень вежлив с женщинами - все это запечатлело его особу истинным изяществом и легко обличало в нем дворянина и великого князя... Его шутки никогда не носили дурного вкуса, и трудно себе представить что-либо более изящное, чем краткие милостивые слова, с которыми он обращался к окружающим в минуты благодушия".
   В. И. Штейнгель, декабрист: "...государь редкую неделю не посещал корпус, и всегда неожиданно. Он все хотел видеть собственными глазами, входил в самые мелочи, заглядывал во все уголки... Заботливость гласная разительная. "Логин! Не обманываешь ли ты меня, всегда ли у тебя так хорошо?" - спрашивал государь однажды нашего генерала И. Л. Кутузова во всеуслышание, пробуя хлеб в столовой зале... Со вступлением Павла на престол все переменилось. В этом отношении строгость его принесла великую пользу".
   И. И. Дмитриев, поэт, сенатор, министр юстиции: "...я находил в поступках его что-то рыцарское, откровенное... Пусть судит его потомство, от меня же признательность и сердечный вздох над его прахом".
   "Павел был весьма склонен к романтизму и любил все, что имело рыцарский характер, - пишет Н. Саблуков. - ...Как доказательство его рыцарских, доходивших даже до крайности воззрений может служить то, что он совершенно серьезно предложил Бонапарту дуэль в Гамбурге с целью положить этим поединком предел разорительным войнам, опустошавшим Европу... Несмотря на всю причудливость и несовременность подобного вызова, большинство монархов, не исключая самого Наполеона, отдали полную справедливость высокогуманным побуждениям, руководящим русским государем, сделавшим столь рыцарское предложение с полною искренностью и чистосердечием".
   Умный и проницательный Наполеон Бонапарт назвал его "Российским Дон-Кихотом" - благородным "рыцарем печального образа".
   "Рыцарство", "царь-рыцарь" - об этом в ту пору говорили и писали многие, не раз толкуя о причудливом совмещении "рыцаря" и "тирана".
   * * *
   Он враг Коварства и невежд...
   А. Пушкин
   Еще в детстве Павел увлекался подвигами храбрых и благородных рыцарей во имя любви, добра и справедливости.
   "Читал я его высочеству Вертову историю об ордене мальтийских рыцарей, - пишет в дневнике Порошин 23 февраля 1765 года. - Изволил он потом забавляться и, привязав к кавалерии свой флот адмиральский, представлять себя кавалером Мальтийским". Запись Порошина несколько дней спустя: "Представлял себя послом Мальтийским и говорил перед маленьким князем Куракиным".
   Любовь к рыцарям и "рыцарству" сохраняется и в зрелые годы. "После женитьбы раза два в неделю происходили турниры с придворными кавалерами в особых костюмах", - пишет Ключевский.
   Можно представить, какова была радость Павла, когда исполнилась его детская мечта и он стал гроссмейстером рыцарей Мальтийского ордена! На невских берегах появляются мальтийские кавалеры, мальтийские кресты, орден Иоанна Иерусалимского.
   С Англией, захватившей остров Мальта, разрываются дипломатические отношения; это же послужило немаловажной причиной к сближению с Францией Бонапарт сумел использовать такой случай. 4 января 1797 года император Павел Первый принял под свое покровительство орден мальтийских рыцарей, а 2 ноября 1798 года по их просьбе возложил на себя звание магистра ордена. Благодаря этому Россия твердой ногой становится на Средиземном море, где в это время господствует блистательный российский флот под флагом выдающегося флотоводца адмирала Ушакова.
   "Никогда не было при дворе такого великолепия, такой пышности и строгости в обрядах", - свидетельствует И. И. Дмитриев, отмечая приверженность императора к рыцарским атрибутам: этикету, гербам, эмблемам, стилю и вопросам чести. "Рыцарская тема" ярко проявляется и в любимом Михайловском замке, построенном архитектором Бренной по эскизному проекту самого Павла.
   Рыцарство Павла - в немалой степени защита от якобинства, реакция самодержавного царя на революционные изменения, происходившие во Франции. Обращение к далекому средневековому прошлому с его репутацией благородства, бескорыстного служения, храбрости - попытка противопоставить "облагороженное неравенство" против "злого равенства". "Царь установил в своем дворце очень строгий этикет, мало сообразный с общепринятыми нравами, малейшее нарушение мельчайшей детали которого вызывало его ярость, и за одно это попадали в якобинцы", - писал Наполеон Бонапарт. "Ужасы революции, вопли эмигрантов о ее подавлении железом и кровью, пишет Ключевский, - способствовали тому, что Павел во всем видел революционный дух, везде чудились ему якобинцы".
   Распекая адмирала Чичагова, сидевшего перед этим в крепости за "якобинство", Павел говорит: "Если Вы якобинец, то представьте себе, что у меня красная шапка, что я главный начальник всех якобинцев и слушайтесь меня".
   Основа рыцарства - свободная личность, сохраняющая принципы чести и в отношениях с высшими, с монархами. Павел Петрович был противником всяких монархических церемоний, собраний, благодарственных изъявлений со стороны подданных. Авторитет самодержца часто лишь мешал ему в повседневных делах, где его отличали простота и естественность.
   Рыцарство Павла - всевластие и честь! Политическая цель, осознанная еще до воцарения, - максимальная централизация власти как единственный путь к "блаженству всех и каждого". Мечта о "твердой благородной" власти сочетается с осуждением придворной роскоши, безнравственности, лени, пустословия. "Государь приучал к порядку и вельмож, доводит и самых знатнейших господ до тщательного исполнения своих должностей".
   Честь - любимая тема бесед, приказов, распоряжений. Для них характерен и особый стиль - краткий, ясный, иногда возвышенный, но всегда с выражением чувства. Суворову: "...не мне тебя, герой, награждать, ты выше мер моих"; "Плюньте на Тугута и Бельгарда и выше. Возвращайтесь домой, Вам все рады будут". Салтыкову, московскому губернатору: "Господин фельдмаршал - делаю Вам последний выговор".
   Честь превыше всего, и за ее нарушение виновных ждут самые суровые наказания. Поручик Московского драгунского полка нагрубил сразу нескольким командирам. Аудиториат решил, "лишив чина, выключить из службы". Павел I усиливает наказание: "Сняв чины, посадить в крепость без срока".
   Подпоручик Сумароков в споре с командиром обнажил саблю, аудиториат решает "лишить чинов, выключить из службы". Павел добавляет: "послать в Сибирь на житье".
   "Городничему, уличенному в клевете на офицера, приказано императором во время развода войск встать на колени перед обиженным и просить прощения".
   После утреннего развода войск во дворце собиралось военное общество: "В это время офицеры в самых небольших чинах допускались в комнаты государя. Тут ставилась закуска и водка, но сам Павел никогда ничего не пил, не курил и не терпел спиртного запаха от окружающих". Становится понятной его записка военному губернатору фон Палену: "Офицера сего нашел я в тронной у себя, в шляпе. Судите сами. П а в е л".
   За нарушение правил чести нет пощады никому! Канцлер Ростопчин, заподозренный в неблаговидном поступке, немедленно отстраняется от дел. "Ростопчин Чудовище! Он хочет делать из меня орудие своей личной мести, негодует Павел. - Ну, так я же постараюсь, чтобы она обрушилась на нем самом".
   Напротив, к тем, кто дорожил своей честью и достоинством, кто не лукавил и не боялся чистосердечного признания, император был справедлив и великодушен. "Все знавшие государя еще великим князем уверяли об нем, что он всегда отменно жаловал и любил, если кто ему в чем чистосердечно признавался; напротив того, не мог терпеть лукавства и запирательства. Черту сию характера задействовал он, может быть, от прадеда своего, государя Петра Великого".
   Рассказ современника: "Павел замечает пьяного офицера на часах у Адмиралтейства и приказывает его арестовать; тот не дается и напоминает: "Прежде чем арестовать. Вы должны сменить меня". Царь велит наградить офицера следующим чином: "Он пьяный, лучше вас, трезвых, свое дело знает".
   Молодой чиновник Каразин, в будущем известный общественный деятель, пытается бежать за границу. "Когда был пойман, откровенно написал императору, что хотел укрыться от жестокости его правления, и хотя не знает за собой вины, но уже свободный образ мыслей его мог быть преступлением. Павел, не чуждый порывов великодушия, простил Каразина и дозволил ему поступить на службу".
   И. И. Дмитриев рассказывает, как по подметному письму он, только что вышедший в отставку полковник Семеновского полка, и штабс-капитан того же полка Лихачев были обвинены в замысле на жизнь императора. Они были арестованы и привезены во дворец. "...Окруженный военным генералитетом и офицерами, - пишет Дмитриев, - государь ожидал нас в той комнате, где отдавались пароль и императорские приказы. При входе нашем в нее он указывает нам место против себя, потом, обратясь к генералитету, объявляет ему, что неизвестный человек оставил у будочника письмо на императорское имя, извещающее, будто полковник Дмитриев и штабс-капитан Лихачев умышляют на жизнь его. "Слушайте", - продолжал он и начал читать письмо, которое лежало у него в шляпе. По прочтении оного государь сказал: "Имя не подписано, но я поручил военному губернатору отыскать доносителя. Между тем, - продолжал он, обратясь к нам, - я отдаю вас ему на руки. Хотя мне и приятно думать, что все это клевета, но со всем тем я не могу оставить такого случая без уважения. Впрочем, - прибавил он, говоря уже на общее лицо, - я сам знаю, что государь такой же человек, как и все, что и он может иметь и слабости и пороки; но я так еще мало царствую, что едва ли мог успеть сделать кому-либо какое зло, хотя бы и хотел того..." Спустя три дня, - продолжает Дмитриев, - император принял нас в прежней комнате и также посреди генералитета и офицерства. Он глядел на нас весело и, дав нам занять место, сказал собранию: "С удовольствием объявляю вам, что г. полковник Дмитриев и штабс-капитан Лихачев нашлись, как я ожидал, совершенно невинными; клевета обнаружена, и виновный предан суду. Подойдите, - продолжал, обратясь к нам, - и поцелуемся". Мы подошли к руке, а он поцеловал нас в щеку... Потом император пригласил нас к обеденному столу и отправился со всею свитою в дворцовую церковь для слушания литургии. Таким образом кончилось сие чрезвычайное для меня происшествие. Скажем несколько слов о последствиях оного: сколько я ни поражен был в ту минуту, когда внезапно увидел себя выставленным на позорище всей столицы, но ни тогда, ни после не восставала во мне мысль к обвинению государя; напротив того, я находил еще в таковом поступке его что-то рыцарское, откровенное и даже некоторое внимание к гражданам. Без сомнения, он хотел показать, что не хочет ни в каком случае действовать, подобно азиатскому деспоту, скрытно и самовластно. Он хотел, чтобы все знали причину, за что взят под стражу сочлен их и равно причину его освобождения..."