Йен ПИРС
ГИБЕЛЬ И ВОЗРОЖДЕНИЕ

   Рут

ГЛАВА 1

   С незапамятных времен все деловые встречи в любой точке мира проходят по одному сценарию. Всегда имеются главный и тот, кто в действительности является таковым, а также тот, кто хочет им стать. Кроме того, есть еще их ставленники, враги и те, кто просто плывет по течению в надежде, что такая политика позволит им избежать неприятностей.
   Любая деловая встреча всегда предполагает предмет обсуждения и неизменно проявляет скрытое противостояние, вынуждает участников спора принять чью-то сторону. Иногда предмет спора является по-настоящему значимым и даже оправдывает затраченную на него энергию. Но лишь иногда.
   Одна из подобных встреч состоялась в сентябрьский полдень в Риме. Она проходила в большом, незатейливо обставленном помещении ветхого, покосившегося здания, характерного для района, известного в народе как Авентино.
   На собрании присутствовало двадцать человек в возрасте от тридцати пяти до семидесяти пяти лет, только мужчины. В повестке дня значилось четырнадцать вопросов, но только один из них был по-настоящему важным. Собравшиеся негласно разделились на две команды, каждая из которых была готова дать решительный бой по этому вопросу и наголову разгромить противника. При этом одни считали необходимым поставить заслон несерьезным и весьма опасным, на их взгляд, нововведениям, а другие боролись с косностью традиционалистов, не способных соответствовать запросам современного общества.
   «Встреча затянется до вечера», — подумал председательствующий, набрав в грудь побольше воздуха. Он от всей души надеялся, что их совместная двухчасовая молитва, предшествовавшая собранию, будет услышана и неминуемые разногласия не выльются в безобразную склоку.
   Однако он сомневался в возможности столь благополучного исхода. Сознавая, что подобные мысли граничат с ересью, он иногда жалел, что Господь не послал ему более скромных желаний — тогда, возможно, его не мучил бы страх, что он, отец Ксавье Мюнстер, тридцать девятый глава ордена пиетистов1 им. святого Иоанна, окажется последним. Он узрел воинственный блеск в глазах оппонентов, и сердце упало у него в груди.
   Возглавлял оппозицию отец Жан; он перемещал перед собой бумаги, словно танковые дивизионы, и ждал лишь сигнала, чтобы ринуться в бой. «Жан настроен на решительную битву, а ведь он не знает истинного положения дел, — с грустью отметил отец Ксавье. — Хотя, в сущности, какая разница?»
   — Ну что? — твердым голосом начал он, обращаясь к членам римского отделения ордена. — Быть может, начнем?
 
   Прошло пять часов. Истомленные долгими спорами братья потянулись к выходу. На террасе их, как обычно, ждал стол с аперитивами, но сегодня к нему подошли только несколько человек, не принимавших активного участия в непристойно жаркой перепалке. Остальные разбрелись по кельям (они больше напоминали комнаты в студенческом общежитии, но по старинке продолжали именоваться кельями): одни хотели помолиться в уединении, другие — выплеснуть негодование, распиравшее грудь.
   — Я очень рад, что вопрос наконец закрыт, — пробормотал один из младших братьев — высокий, красивый камерунец отец Поль. Он произнес это без малейшей обиды, что с его стороны было большим великодушием — вопрос о его возвращении в Африку стоял в самом конце повестки и на него в который уж раз не хватило времени.
   Молодой человек произнес эти слова в пространство, ни к кому в особенности не обращаясь. Услышал его только седой отец Жан, пристроившийся рядом с бутылкой перно. Он закинул голову вверх — отец Поль был выше его на добрых восемнадцать дюймов — и кивнул. Сегодняшняя дискуссия отняла у старика все силы; иногда он сам удивлялся и даже страшился той ненависти, которую будила в его незлобивом сердце реформистская деятельность отца Ксавье. Сегодня отец Жан пришел на террасу не для того, чтобы пообщаться с братьями; как ни странно, сегодня он пришел сюда выпить.
   «Раньше я не позволял себе подобной горячности», — сокрушался отец Жан, так и не сумевший до конца сжиться с новой для него ролью лидера оппозиции.
   Страсти, разгоревшиеся вокруг противостояния между ним и отцом Ксавье, сильно огорчали отца Жана; даже недовольство Ватикана не вызывало у него столь тяжелого чувства, как повисшее сегодня в воздухе недоброжелательство, но воспрепятствовать этому он не мог и не хотел. О примирении не могло быть и речи, ибо на кону, по глубокому убеждению отца Жана, стояло спасение человеческой души.
   Отец Жан по-прежнему считал себя верным членом ордена. Он не мыслил себя без него: ему едва исполнилось двенадцать лет, когда местный священник разглядел в нем нужные качества и забрал из сельской школы в монастырь.
   А Ксавье… без сомнения, светлый человек, но — дерзновенный. Конечно, в давние времена святые тоже не всегда были милосердными и кроткими проповедниками. Им тоже приходилось отстаивать свои взгляды в жесткой борьбе. Взять хотя бы святого Бернара или святого Игнасия: о них никто не скажет, что они были лояльны к чужому мнению. Но сейчас не средние века и даже не семнадцатый век. Старые методы остались в прошлом, теперь оружие святых отцов — терпение, такт, способность убеждать; и ни одно из этих качеств нельзя назвать сильной стороной Ксавье.
   Отец Жан печально кивал в такт своим мыслям.
   — Закрыт? — переспросил он. — Надолго ли? Боюсь, это была не последняя наша схватка.
   Отец Поль изогнул бровь.
   — Что можно добавить к сказанному? Все решено, разве нет? Вы добились своего и должны радоваться.
   Отец Поль мог говорить об этом спокойно, потому что он, едва ли не единственный из братьев, так и не принял ничьей стороны. Возможно, оттого что плохо понимал предмет спора. То есть он, конечно, знал, о чем речь, но не понимал истинного значения разногласий. Ему казалось, что братья могли бы потратить силы на решение более важных проблем.
   — Я победил с перевесом в один голос, — ответил отец Жан. — Всего в один голос. В прошлом году — что же Ксавье предлагал в тот раз? — его идею отклонили с перевесом в пять голосов. Так что для него этот проигрыш не поражение, а скорее победа. Время работает на него.
   Отец Поль налил себе апельсинового сока и медленно потягивал его через соломинку.
   — О Господи, как же мне хотелось бы вернуться домой! То, чем я занимаюсь здесь, не имеет никакого отношения к вере.
   Я знаю, — кивнул отец Жан, раздумывая, позволительно ли ему выпить еще одну рюмочку перно. — Наши раздоры, должно быть, шокировали вас, да это и неудивительно. Жаль, что мы опять не успели рассмотреть ваш вопрос. Надеюсь, в следующий раз, когда страсти улягутся, мы все же дойдем до него. Во всяком случае, я поспособствую этому.
 
   В то же самое время в нескольких километрах от Авентино, в самом центре города, протекала жизнь совсем другой, более многочисленной организации. Парадная дверь, недавно оборудованная новой дорогушей электроникой (как обычно, без всякой необходимости), открывалась и закрывалась, впуская и выпуская озабоченных полицейских. В тесных кабинетах с искусственным освещением секретари и делопроизводители сосредоточенно корпели над бумагами в надежде продвинуться по служебной лестнице. Этажом выше царила полная гармония: следователи дружно писали, читали, звонили — словом, делали все от них зависящее, чтобы вернуть народу утраченные ценности итальянского художественного наследия. А на самом верху, в кабинете, который корреспонденты уважаемых газет окрестили мозговым центром управления по борьбе с кражами произведений искусства, висела тишина, нарушаемая лишь надоедливым жужжанием большой синей мухи.
   Отлаженный механизм работал на автопилоте, мозговой центр отдыхал. День выдался жарким, и генерал Таддео Боттандо крепко спал.
   Только не торопитесь делать выводы. Боттандо перевалило за шестьдесят, и он уже сам признавал, что молодой задор перестал быть доминантной чертой его характера, однако громадный опыт следовательской работы с лихвой возмещал эту потерю. Ну и что, если временами он экономит силы? Его цепкая хватка, стратегическое мышление и блестящие организаторские способности ничуть не ослабли с течением лет. Каждый сотрудник управления отвечал за свой участок работы, и генерал не видел необходимости денно и нощно следить за подчиненными. Когда случалось нечто экстраординарное, а Боттандо, фигурально выражаясь, не было под рукой, любой член команды — например, Флавия ди Стефано — мог взять управление на себя.
   Все это он объяснил сегодня утром двум государственным мужам, тоже весьма почтенного возраста, пригласившим его на ленч в дорогой ресторан. Даже слишком дорого!!. По непонятным ему причинам Боттандо вдруг стал очень популярной фигурой. Единственное объяснение, которое он этому находил, — грандиозная операция, которую он успешно провернул несколько месяцев назад. Его вдруг необычайно полюбили в министерстве; оказалось, что у него там всегда было много доброжелателей, которые ему тайно покровительствовали и всячески пресекали козни его врагов. Странно, почему он раньше не замечал этой поддержки — все предыдущие годы он только и делал, что с кровью выбивал из министерства деньги на более или менее сносное существование отдела.
   Убаюканный похвалами, Боттандо разнежился и чуть ли не мурлыкал от удовольствия, почти единолично прикончив вторую, а затем и третью бутылку кьянти.
   И все же такой стреляный воробей, как он, должен был догадаться, что его пригласили сюда неспроста. Все эти знаки дружбы и восхищения должны были насторожить его, однако вино и жара сыграли с ним злую шутку — он напрочь утратил бдительность. К тому же в глубине души Боттандо был очень доверчив, несмотря на многолетнюю службу в полиции и обширный опыт общения с мошенниками всех мастей и даже более того — с высоким начальством.
   Он совершил сразу две ошибки: во-первых, убедил себя, что все они — коллеги, а значит, играют на одной стороне. А во-вторых, поверил, что они и в самом деле восхищаются им и ценят его заслуги.
   Боттандо купался в самодовольстве и благодушии до тех самых пор, пока старший из сотрапезников — в прошлой жизни, когда Боттандо возглавлял полицейский отдел в Милане, он отослал этого типа подальше с глаз долой — не наклонился к нему и с вкрадчивой улыбкой сказал:
   — Скажи, Таддео, как ты себе представляешь будущее управления? Я имею в виду отдаленное будущее, на годы вперед.
   Боттандо начал разглагольствовать о международном сотрудничестве и связях с регионами, о новых компьютерах, об оборудовании и о новых законах, которые облегчат процедуру конфискации незаконно вывезенных ценностей.
   — А ты сам? Какую роль ты отводишь себе?
   Если до этих пор он еще не почуял подвоха, то здесь уж точно должен был догадаться. Но нет, он и тут не заметил, что дверца огромной ловушки гостеприимно распахнута и готова принять его в свои объятия. Он заговорил о командном духе, о лидерстве, о наблюдательных функциях, об изучении иностранного языка; сам он владел французским — если не в совершенстве, то вполне свободно.
   — Хорошо, хорошо. Я так рад, что мы мыслим в одном направлении. Это значительно облегчает нашу задачу.
   И только сейчас, несмотря на одурманивающее действие жары, еды и питья, Боттандо вдруг ощутил предупреждающий укол где-то в основании массивного затылка. Он мысленно подобрался, приготовившись к отпору, и ждал, что последует дальше.
   — Ты, наверное, знаешь: грядет большая реорганизация. Создается новая структура.
   — Какая именно? Я снова что-то упустил?
   Нервное покашливание.
   — О Боже, нет. Проект еще не опубликован. Ты фактически первый, кто слышит о нем. Мы решили, что так будет лучше, поскольку он напрямую коснется тебя.
   Боттандо продолжал молчать, вопросительно выгнув бровь и насторожившись еще больше.
   — Честно говоря, я сам не в восторге от этих перестановок.
   Боттандо не сомневался в фальшивости подобного заявления. «Небось сам и затеял», — подумал он.
   — У нас столько людей не имеют ни малейшей перспективы карьерного роста. Продолжительность жизни увеличивается, старики активно работают, а куда девать молодежь? Из правительства уходят лучшие кадры, молодые люди не видят перспективы роста.
   К счастью, мы теперь живем в общеевропейском пространстве. Мы вступаем в новую эру, Таддео, и должны быть готовы к запросам этого времени. Нужно готовить себе место заранее — потом будет поздно. В связи с этим мы приняли решение — не подумай, что это только моя идея, ознакомить тебя с грядущими переменами.
   — Э-э… с какими переменами?
   — Первое: есть идея учредить межправительственную контактную группу, сотрудники которой будут заниматься согласованием общеевропейских проектов. Для начала предполагается попробовать ее силы в какой-нибудь одной сфере.
   Боттандо кивнул. Он уже слышал об этом. Каждые полгода какой-нибудь умник из министерства пытался продвинуться за счет очередного международного проекта. Правда, пока из этого ни разу не вышло ничего путного.
   — И второе, в конечном счете связанное с первым. Суть его заключается во взаимодействии твоего управления с новой международной структурой, призванной заниматься охраной культурного наследия.
   — Что-что?
   — Это общеевропейская организация, финансируемая Брюсселем, но нашему министру удалось убедить всех, что возглавить ее должен итальянец. Конкретно — ты.
   — Ну да: сидеть и сочинять меморандумы, которые никто никогда не станет читать.
   А вот это уже зависит от тебя. Вероятно, ты столкнешься с сопротивлением. Да ты и сам всегда сопротивляешься любым нововведениям. В общем, твоя задача сделать эту структуру полезной и нужной.
   — Там будет много иностранцев? — с подозрением спросил Боттандо.
   Они пожали плечами.
   — Тебе решать, кто там будет работать. Нужно еще обдумать бюджет, зарплаты. Естественно, штатное расписание должно быть сбалансированным.
   — Значит, будут иностранцы.
   — Да.
   — И где же будет находиться штаб новой еврочепухи?
   — Это пока под вопросом. Конечно, разумнее всего было бы расположить его в Брюсселе, но…
   — В Брюссель я не поеду, — заявил Боттандо. — Там дождь и…
   — …но исходя из других соображений предпочтительнее было бы здесь.
   — Из каких же?
   — Ну, например, из таких, что деньги, потраченные в Брюсселе, идут в бюджет Бельгии, а деньги, потраченные в Италии, идут в наш карман. Не говоря о том, что Италия — культурный центр Европы. Количество памятников на каждый квадратный километр у нас самое высокое в мире. По кражам у нас тоже первое место. Так что мы будем изо всех сил лоббировать в пользу Италии.
   — А как же мое управление?
   — Номинально остается за тобой, но, само собой разумеется, львиную долю работы тебе придется переложить на плечи кого-нибудь, кому ты можешь доверять.
   Боттандо откинулся на спинку стула, и по мере того, как сказанное доходило до него во всей своей полноте, его хорошее настроение медленно испарялось.
   — У меня есть выбор?
   — Никакого. Дело слишком важное, чтобы учитывать личные пожелания. Это вопрос национальной чести. Если ты откажешься, твое место займет другой. Через неделю ты должен приехать в Брюссель с готовым планом работы новой организации. В ближайшие дни тебе придется как следует потрудиться.
   Не зная, радоваться ему или сердиться, Боттандо вернулся в офис, чтобы обмозговать все плюсы и минусы неожиданного предложения, и, по своему обыкновению, вскоре заснул.
   Таким образом, время для анонимного звонка о готовящемся ограблении было выбрано не совсем удачно.
 
   В половине седьмого вечера Джонатан Аргайл шагал по римским улицам, отчасти даже наслаждаясь вечерней сутолокой — горожане спешили к ужину домой. Он устал. День выдался длинный и утомительный: с утра — лекции, которые превратились в рутину с тех пор, как он понял, что его знаний более чем достаточно, чтобы удовлетворить невысокие запросы слабых студентов, и перестал их бояться; потом два часа в душном чулане, служившем ему кабинетом, где к нему постоянно врывались студенты: «Нельзя ли мне сдать эту работу попозже?» или «Не могли бы вы снять ксерокопию с этой книги, чтобы мне не торчать из-за нее в библиотеке?» Он отсылал всех прочь и просил впредь не отвлекать его по пустякам. На все их просьбы он отвечал: «Нет».
   Нет и еще раз нет. К огромному его удовольствию, случайная перемена рода деятельности (девять месяцев назад он оставил карьеру торговца картинами и согласился на предложение университета прочитать цикл лекций по искусству барокко) выявила в нем доселе неведомую ему самому авторитарность. Несчастные, имевшие неосторожность выбрать его курс по романскому искусству и архитектуре с 1600 по 1750 год, дрожали от страха, отправляясь к нему на экзамен, а он ворчал, что студенты невероятно поглупели в сравнении с тем временем, когда он сам учился в университете.
   Барокко. Контрреформация. Бернини и Борромини2, Мадерна3 и Поццо4. Классные ребята. Рим — единственный город мира, где не нужны никакие слайды и репродукции: просто бери своих балбесов и води их по улицам. По понедельникам студенты отправлялись в пешие походы по городу одни, по средам он выводил их на экскурсии самолично. Mens sana in corpore sano5. Здоровье и знания в одном флаконе. Не так уж мало, учитывая не особо сумасшедшую плату, которую вносили ослепленные любовью родители за то, чтобы покрыть своих отпрысков тонким слоем культурного налета.
   Еще более удивлял Аргайла открывшийся в нем педагогический талант. Непостижимым образом ему удалось передать свою безудержную страсть к исследованию «белых пятен» эпохи барокко своим студентам. Не всем, конечно, а лишь одной пятой от общего количества, однако коллеги говорили, что это очень большой процент, учитывая, с каким сырым материалом им приходится работать.
   Он даже не готовился к лекциям: единственной проблемой для него было решить, какие страницы истории оставить за рамками учебного курса. Каждый раз этот выбор давался ему с трудом, потому что рассказать хотелось решительно обо всем.
   — Средневековые монахи наказывали себя березовыми розгами, а мы истязаем себя, задавая студентам эссе, — однажды философски заметил декан факультета Возрождения. — Это практически одно и то же. Также больно и унизительно и так же входит в профессию. Правда, одновременно прозреваешь и начинаешь понимать тщету своих усилий.
   Тем не менее была одна загвоздка. Переход на новую работу неожиданно пробудил в Аргайле ранее дремавшее, а может быть, сознательно подавляемое тщеславие. Поначалу он согласился преподавать в университете только из-за безнадежной ситуации на рынке произведений искусства, однако вскоре обнаружил, что эта работа доставляет ему удовольствие, невзирая на бездарность и лень студентов. Он начал возвращаться к старым привычкам и удовольствиям и даже вытащил на свет давно заброшенную докторскую диссертацию. В нем снова вспыхнуло желание увидеть свое имя напечатанным. Ему будет достаточно даже скромной статьи, но только непременно со сносками и ссылками — чтобы все как положено, Заодно будет оправдание для посещения архивов. Все его коллеги что-нибудь писали, и ему частенько бывало неловко, когда за обедом в университетской столовой его вдруг спрашивали, над чем он сейчас работает. Это был неизбежный вопрос, от которого Джонатан каждый раз вздрагивал. И как же будет приятно ответить наконец что-то конкретное.
   Вот только о чем писать? Два месяца он не мог найти подходящей темы. Одни были слишком большими, другие — слишком незначительными или уже разработанными: общая проблема всей современной профессуры.
   В последнее время Аргайл постоянно обдумывал этот вопрос, за исключением тех дней, когда выставлял оценки. Сегодня, пока он шел домой, мысль о проверке студенческих работ постоянно маячила где-то в глубинах его сознания и даже помешала насладиться видом островка Тибуртина в дымке вечернего угарного газа, когда он проходил по мосту Гарибальди. Пятнадцать сочинений на тему иезуитских построек. Могло быть и хуже — например, если бы все его студенты взяли себя в руки и отнеслись к заданию серьезно. К счастью, некоторые тетрадки были довольно тоненькими. Нет, в принципе Аргайл уважал добросовестных студентов, но когда он проверял их работы, в нем невольно просыпалось отвращение к маленьким зубрилам, исписавшим целый ворох бумаги. Однако ничего не поделаешь: как минимум два часа вечернего времени придется посвятить чтению их писанины, стараясь сохранять спокойствие, когда кто-нибудь из них сообщит ему, что Рафаэль был папой, а Бернини научил ваянию Микеланджело6.
 
   А ему так хотелось провести тихий вечер с Флавией. Сегодня утром она поклялась прийти пораньше и даже обещала приготовить ужин, что случалось от силы раз в несколько недель. Теперь (когда они решили в качестве эксперимента официально зарегистрировать свои отношения и жить вместе уже на законных основаниях; когда Аргайл обосновался на новой работе и перестал переживать из-за отсутствия денег) жизнь стала чудесной — насколько она может быть таковой, когда связываешь свою судьбу с женщиной, которая никогда не знает, во сколько она будет дома.
   Конечно, это не ее вина — так работают все полицейские, но иногда Аргайл злился: все-таки неприятно, когда тебя отодвигают на второй план из-за пропажи серебряного кубка, даже если это шедевр тосканской работы шестнадцатого века. И ладно бы один раз, но ведь эти кубки воровали постоянно! Казалось, воры не знают отдыха. Неужели им никогда не хочется провести вечер дома, задрав ноги повыше, как всем нормальным людям?
   Но сегодня Флавия точно придет: полчаса назад она позвонила ему, чтобы порадовать этим сообщением. В предвкушении встречи Аргайл решил исполнить свой долг и накупил всякой еды — поедят, как цивилизованные люди. Ему так не терпелось увидеться с Флавией, что, свернув на Виколоди-Седро, откуда до дома было уже рукой подать, он почти побежал.
   И тут же увидел, как навстречу ему торопливо шагает Флавия. Она быстро поцеловала его и виновато заглянула в лицо.
   — Ты что, возвращаешься в офис? — тоном прокурора спросил он. — Я знаю этот твой взгляд.
   — Совсем ненадолго. Я не задержусь.
   — Флавия, ты же обещала…
   — Не волнуйся, я быстро.
   — Знаю я твое «быстро».
   — Джонатан, ну что я могу поделать? Есть проблема, совсем небольшая — это действительно ненадолго.
   Он нахмурился; его хорошее настроение мгновенно испарилось.
   — Ладно, пойду проверять сочинения.
   — Хорошая мысль. К тому времени как ты закончишь, я уже вернусь. И весь оставшийся вечер мы проведем вместе.
   Сетуя вполголоса на необходимость проверять сочинения, Аргайл вошел в подъезд и поздоровался с пожилой синьорой с первого этажа. На втором он вежливо, но довольно прохладно кивнул Бруно — этот молодой парень наполнял ночную тишину очень громкой и очень плохой музыкой — и на третьем достал ключи от своей квартиры. Странно, подумал он, такое впечатление, что существует неразрывная связь между громкостью музыки и ее качеством: если громкая, то обязательно плохая. Почему-то в юности он этого не замечал.
   Через два часа он закончил проверку сочинений, а Флавии все не было. Через три часа он поужинал и все еще ждал. Через четыре часа Джонатан отправился спать.

ГЛАВА 2

   — Когда поступил звонок? — недоверчиво спросила Флавия, когда ей вручили листок с расшифровкой анонимного звонка.
   Джулия, молодая практикантка со свежим личиком, которая, судя по всему, до сих пор продолжала отчитываться перед мамой, покраснела от волнения. Она ни в чем не провинилась: звонок поступил, когда все уже разошлись и, кроме нее, принять его было некому.
   — Около пяти. Вас уже не было, и я поднялась в кабинет к генералу.
   — И что он сказал?
   — Ничего, — нехотя ответила девушка. — Он спал.
   — И ты не стала его будить, потому что ты новенькая и еще не знаешь, что при определенных обстоятельствах это вполне позволительно. Хорошо. Не расстраивайся. Ты ни в чем не виновата.
   Флавия вздохнула. Иногда очень трудно быть справедливой. Ей было бы легче, если бы она могла наорать на практикантку.
   — Ладно, забудем. Значит, ты сама ответила на звонок?
   Дитя кивнуло, чувствуя, что гроза миновала.
   — Да, но ничего конкретного не сказали.
   — Никаких кодовых слов? Как ты думаешь: он не из тех, кто обычно звонит нам?
   — Нет. Он просто сказал, что в ближайшие дни произойдет серьезное ограбление. И назвал место — монастырь Сан-Джованни.
   — Ты пробила по компьютеру что у них есть? Джулия снова кивнула, радуясь, что догадалась просмотреть данные, занесенные в компьютер.