особое послание, обещая заново отстроить их город, ибо предки их некогда
предоставили свою землю для сражения за свободу Греции. Часть военной добычи
царь послал в Италию жителям Кротона, желая почтить доблесть и усердие
атлета Фаилла, который во время персидских войн, несмотря на то, что все
остальные италиоты уже отчаялись в победе греков, снарядил на собственный
счет корабль и поплыл к Саламину, желая разделить опасность со всеми. Так
ценил Александр доблесть, так усердно хранил он благодарную память о славных
деяниях.
XXXV. ВО ВРЕМЯ перехода через Вавилонию, которая вся сразу же
покорилась ему, Александр более всего был поражен пропастью в... {Текст
испорчен.}, из которой, словно из некоего источника, непрерывно вырывался
огонь, и обильным потоком нефти, образовавшим озеро невдалеке от пропасти.
Нефть очень напоминает горную смолу, но она столь восприимчива к огню, что
загорается еще до соприкосновения с пламенем от одного только света,
излучаемого огнем, и нередко воспламеняет окружающий воздух. Желая показать
Александру природную силу нефти, варвары опрыскали этой жидкостью улицу,
которая вела к дому, где остановился царь; затем, когда стемнело, они встали
на одном конце этой улицы и поднесли факелы к местам, смоченным нефтью.
Нефть тотчас вспыхнула; пламя распространилось молниеносно, в мгновение ока
оно достигло противоположного конца улицы, так что вся она казалась объятой
огнем.
Среди тех, кто обычно омывал и умащал царя, забавляя его разными
шутками и стремясь привести в веселое расположение духа, был некий афинянин
Афинофан. Однажды, когда в купальне вместе с царем находился мальчик Стефан,
обладавший прекрасным голосом, но очень некрасивый и смешной, Афинофан
сказал: "Не хочешь ли, царь, чтобы мы испробовали это вещество на Стефане?
Если даже к нему оно пристанет и не потухнет, то я без колебаний признаю,
что сила этого вещества страшна и неодолима!" Стефан сам охотно соглашался
на это испытание, но, как только мальчика обмазали нефтью и огонь коснулся
его, яркое пламя охватило его с головы до пят, что привело Александра в
крайнее смятение и страх. Не случись там, по счастью, нескольких
прислужников, державших в руках сосуды с водой, предназначенной для
омовения, остановить пламя не удалось бы вовсе, но даже и эти прислужники
лишь с большим трудом потушили огонь на теле мальчика, который после этого
находился в очень тяжелом состоянии.
Некоторые люди, стремясь примирить предание с истиной, вполне
правдоподобно утверждают, что именно нефть была тем зельем, которым Медея
смазала воспетые в трагедиях венок и пеплос. По их предположению, огонь не
вырвался из этих предметов и не возник сам по себе; лишь когда пламя было
поднесено близко, венок и пеплос сразу же притянули его к себе и мгновенно
загорелись, ибо притекающие издалека лучи и струи огня некоторым телам
приносят только свет и тепло, а в других телах, сухих и пористых или
пропитанных жирной влагой, скапливаются, превращаются в огонь и быстро
изменяют вещество.
По вопросу о происхождении нефти возникли споры, была ли она... {Текст
испорчен.} или, скорее, горючей жидкостью, вытекающей из недр там, где земля
по своей природе жирная и огненная. Вавилония - страна очень жаркая, так что
ячменные зерна нередко подпрыгивают и отскакивают от почвы, которая в этих
местах под влиянием зноя постоянно колеблется; жители же Вавилонии в жаркую
погоду спят на кожаных мехах, наполненных водою. Гарпал, оставленный
наместником в этой стране, пожелал украсить греческими растениями царский
дворец и места для прогулок и добился успеха; только плюща земля не
принимала. Климат там знойный, а плющ - растение, любящее прохладу,
совместить это невозможно, и потому плющ неизменно погибает. Я думаю, что
подобные отступления, если только они не будут слишком пространными, не
вызовут упреков даже со стороны придирчивых читателей.
XXXVI. АЛЕКСАНДР овладел Сузами, где нашел в царском дворце сорок тысяч
талантов в чеканной монете, а также различную утварь и бесчисленные
сокровища. Обнаружили там, как рассказывают, и пять тысяч талантов
гермионского пурпура, пролежавшего в сокровищнице сто девяносто лет, но все
еще сохранявшего свежесть и яркость. Это было возможно, как полагают,
благодаря тому, что краску для багряных тканей изготовляют на меду, а для
белых - на белом масле, а мед и масло надолго придают тканям чистый и яркий
блеск. Динон рассказывает, что персидские цари хранили в своей сокровищнице
сосуды с водой, привезенной из Нила и из Истра, что должно было
свидетельствовать об огромных размерах персидской державы и могуществе
власти, покорившей себе весь мир.
XXXVII. ВТОРЖЕНИЕ в Персиду было связано с большими трудностями, так
как места там горные, малодоступные; к тому же страну обороняли знатнейшие
персы (сам Дарий обратился в бегство). Но у Александра оказался проводник,
который повел войско в обход, кратчайшим путем. Человек этот владел двумя
языками, так как по отцу был ликийцем, а по матери - персом. Это, как
говорят, и имела в виду Пифия, предсказавшая Александру, тогда еще мальчику,
что ликиец будет служить ему проводником в походе на персов... {Текст
испорчен.}. Здесь было перебито множество пленников. Сам Александр пишет,
что отдал приказ умертвить пленных, ибо считал это полезным для себя.
Рассказывают, что денег там было найдено столько же, сколько в Сузах, а
сокровища и драгоценности были вывезены оттуда на десяти тысячах повозок,
запряженных мулами, и на пяти тысячах верблюдов.
Увидев большую статую Ксеркса, опрокинутую толпой, беспорядочно
стекавшейся в царский дворец, Александр остановился и, обратившись к статуе,
как к живому человеку, сказал: "Оставить ли тебя лежать здесь за то, что ты
пошел войной на греков или поднять тебя за величие духа и доблесть,
проявленные тобой в других делах?" Простояв долгое время в раздумье,
Александр молча отошел. Желая дать отдых своим воинам, - а время было
зимнее, - он провел там четыре месяца.
Рассказывают, что, когда он в первый раз сел под шитый золотом балдахин
на царский трон, коринфянин Демарат, преданный друг Филиппа и Александра,
по-стариковски заплакал и сказал: "Какой великой радости лишились те из
греков, которые умерли, не увидав Александра восседающим на троне Дария!"
XXXVIII. ОДНАЖДЫ, перед тем как снова пуститься в погоню за Дарием,
Александр пировал и веселился с друзьями. В общем веселье вместе со своими
возлюбленными принимали участие и женщины. Среди них особенно выделялась
Таида, родом из Аттики, подруга будущего царя Птолемея. То умно прославляя
Александра, то подшучивая над ним, она, во власти хмеля, решилась произнести
слова, вполне соответствующие нравам и обычаям ее родины, но слишком
возвышенные для нее самой. Таида сказала, что в этот день, глумясь над
надменными чертогами персидских царей, она чувствует себя вознагражденной за
все лишения, испытанные ею в скитаниях по Азии. Но еще приятнее было бы для
нее теперь же с веселой гурьбой пирующих пойти и собственной рукой на глазах
у царя поджечь дворец Ксеркса, предавшего Афины губительному огню. Пусть
говорят люди, что женщины, сопровождавшие Александра, сумели отомстить
персам за Грецию лучше, чем знаменитые предводители войска и флота. Слова
эти были встречены гулом одобрения и громкими рукоплесканиями. Побуждаемый
упорными настояниями друзей, Александр вскочил с места и с венком на голове
и с факелом в руке пошел впереди всех. Последовавшие за ним шумной толпой
окружили царский дворец, сюда же с великой радостью сбежались, неся в руках
факелы, и другие македоняне, узнавшие о происшедшем. Они надеялись, что, раз
Александр хочет поджечь и уничтожить царский дворец, значит, он помышляет о
возвращении на родину и не намеревается жить среди варваров. Так
рассказывают об этом некоторые, другие же утверждают, будто поджог дворца
был здраво обдуман заранее. Но все сходятся в одном: Александр вскоре
одумался и приказал потушить огонь.
XXXIX. НЕОБЫКНОВЕННАЯ щедрость, свойственная Александру от природы, в
еще большей мере, чем прежде, проявлялась теперь, когда могущество его столь
возросло. При этом щедрости всегда сопутствовала благожелательность, которая
одна только и придает дарам подлинную ценность. Приведу лишь немногие
примеры. Аристон, предводитель пеонийцев, убил как-то вражеского воина и,
показав его голову Александру, сказал: "Такой дар считается у нас достойным
золотого кубка". "Всего лишь пустого кубка, - ответил Александр, смеясь, - и
я подарю тебе кубок, но сначала наполню его вином и выпью за твое здоровье".
Один македонянин из рядовых воинов гнал однажды мула, нагруженного царским
золотом. Животное устало, и воин, взвалив груз на себя, сам понес его
дальше. Когда царь увидел его мучения и разузнал, в чем дело, он сказал
македонянину, намеревавшемуся снять с себя ношу: "Не поддавайся усталости,
пройди остаток пути и отнеси это к себе в палатку". Вообще же он больше
сердился на тех, кто отказывался от его даров, чем на тех, кто выпрашивал
их. Так, Александр написал однажды в письме Фокиону, что не будет более
считать его своим другом, если он и впредь будет отклонять его благодеяния.
Серапиону, одному из тех юношей, с которыми он играл в мяч, он не дал
ничего, так как тот ни о чем его и не просил. Однажды во время игры Серапион
ни разу не бросил мяч Александру. Царь спросил его: "Почему ты не бросаешь
мяч мне?" Серапион ответил: "Так ты ведь не просишь". Тогда Александр
рассмеялся и щедро одарил юношу. Протей, один из тех, кто умел развлекать
царя шутками за вином, казалось, впал у Александра в немилость. Когда друзья
стали просить за него и сам он заплакал, Александр сказал, что прощает его.
"О царь, - попросил Протей, - дай же мне какой-нибудь залог твоего
расположения". В ответ на это Александр приказал выдать ему пять талантов.
О том, сколь огромны были богатства, которые Александр раздавал друзьям
и телохранителям, можно понять из письма Олимпиады к сыну: "Оказывай своим
друзьям благодеяния и проявляй к ним уважение как-нибудь иначе: ведь ты
делаешь их всех равными царю, ты предоставляешь им возможность иметь много
друзей, самого же себя обрекаешь на одиночество". Такие письма Александр
получал от Олимпиады часто, но хранил их в тайне. Только однажды, когда
Гефестион хотел по обыкновению вместе с ним прочесть распечатанное письмо,
Александр не воспрепятствовал ему, но, сняв с пальца кольцо, приложил печать
к губам Гефестиона.
Сына Мазея, одного из влиятельнейших людей при дворе Дария, Александр
жаловал второй сатрапией, еще более обширной, чем та, которой он уже
управлял, но сатрап не принял дара и сказал царю: "Некогда был один Дарий,
теперь же ты создал много Александров". Пармениону Александр подарил дворец
Багоя, в котором, как говорят, было захвачено одеяний на тысячу талантов. В
письме к Антипатру он велел ему завести телохранителей, чтобы они защищали
его от злоумышленников. Своей матери Александр отослал много даров, но не
позволял ей вмешиваться в государственные и военные дела и кротко сносил ее
упреки по этому поводу. Однажды, прочтя длинное письмо Антипатра с
обвинениями против Олимпиады, Александр сказал: "Антипатр не знает, что одна
слеза матери заставит забыть тысячи таких писем".
XL. АЛЕКСАНДР видел, что его приближенные изнежились вконец, что их
роскошь превысила всякую меру: теосец Гагнон носил башмаки с серебряными
гвоздями; Леоннату для гимнасия привозили на верблюдах песок из Египта; у
Филота скопилось так много сетей для охоты, что их можно было растянуть на
сто стадиев; при купании и натирании друзья царя чаще пользовались
благовонной мазью, чем оливковым маслом, повсюду возили с собой банщиков и
спальников. За все это царь мягко и разумно упрекал своих приближенных.
Александр высказывал удивление, как это они, побывавшие в стольких жестоких
боях, не помнят о том, что потрудившиеся и победившие спят слаще
побежденных. Разве не видят они, сравнивая свой образ жизни с образом жизни
персов, что нет ничего более рабского, чем роскошь и нега, и ничего более
царственного, чем труд? "Сможет ли кто-либо из вас, - говорил он, - сам
ухаживать за конем, чистить свое копье или свой шлем, если вы отвыкли
прикасаться руками к тому, что всего дороже, - к собственному телу? Разве вы
не знаете, что конечная цель победы заключается для нас в том, чтобы не
делать того, что делают побежденные?" Сам он еще больше, чем прежде,
подвергал себя лишениям и опасностям в походах и на охоте. Однажды лаконский
посол, видевший, как Александр убил большого льва, воскликнул: "Александр,
ты прекрасно сражался со львом за царскую власть". Изображение этой охоты
Кратер пожертвовал в Дельфы. Медные статуи льва, собак, царя, вступившего в
борьбу со львом, и самого Кратера, бегущего на помощь, созданы частью
Лисиппом, частью Леохаром.
XLI. ВОЗЛАГАЯ труды на себя и побуждая к доблести других, Александр не
избегал никаких опасностей, а его друзья, разбогатев и возгордившись,
стремились только к роскоши и безделью, они стали тяготиться скитаниями и
походами и постепенно дошли до того, что осмеливались порицать царя и дурно
отзываться о нем. Сначала Александр относился к этому очень спокойно, он
говорил, что царям не в диковину слышать хулу в ответ на свои благодеяния.
Действительно, даже самое малое из того, что он сделал для своих
приближенных, свидетельствовало о его большой любви и уважении к ним. Я
приведу лишь несколько примеров. Певкеста, который был ранен медведем,
Александр упрекал в письме за то, что он не известил его об этом, хотя
сообщил о своем ранении многим другим. "Но теперь, - просил Александр, -
напиши мне, как ты себя чувствуешь, а также сообщи, кто из твоих спутников
на охоте покинул тебя в беде, ибо эти люди должны понести наказание".
Гефестиону, уехавшему куда-то по делам, Александр сообщает, что Пердикка
копьем случайно ранил Кратера в бедро, в то время как они дразнили мангусту.
Как-то раз, когда Певкест оправился от болезни, Александр написал его врачу
Алексиппу благодарственное письмо. Увидев однажды во сне, что Кратер болен,
Александр и сам принес за него жертвы, и Кратеру велел сделать то же самое.
Врачу Павсанию, намеревавшемуся лечить Кратера чемерицей, Александр написал
письмо, в котором выражал свою тревогу и советовал, как лучше применять это
средство. Эфиальта и Кисса, которые первыми сообщили об измене и бегстве
Гарпала, Александр велел заковать в кандалы как клеветников. Когда Александр
отправлял на родину больных и старых воинов, некий Эврилох из Эг записался в
число больных. Но впоследствии было обнаружено, что он ничем не болен, и
Эврилох признался, что он горячо любит Телесиппу и хотел отправиться к морю
вместе с ней. Александр спросил тогда, кто эта женщина, и услышав в ответ,
что она свободная гетера, сказал: "Мы сочувствуем твоей любви, Эврилох, но
ведь Телесиппа свободнорожденная - постарайся же с помощью речей или
подарков склонить ее к тому, чтобы она осталась здесь".
XLII. МОЖНО только удивляться тому, сколько внимания уделял он своим
друзьям. Он находил время писать письма даже о самых маловажных вещах, если
только они касались близких ему людей. В одном письме он приказывает, чтобы
был разыскан раб Селевка, бежавший в Киликию. Певкесту он выражает в письме
благодарность за то, что тот поймал некоего Никона, который был рабом
Кратера. Мегабизу Александр пишет о рабе, нашедшем убежище в храме: он
советует Мегабизу при первой возможности выманить этого раба из его убежища
и схватить вне храма, но внутри храма не трогать его. Рассказывают, что в
первые годы царствования, разбирая дела об уголовных преступлениях,
наказуемых смертной казнью, Александр во время речи обвинителя закрывал
рукой одно ухо, чтобы сохранить слух беспристрастным и не предубежденным
против обвиняемого. Позднее, однако, его ожесточили многочисленные
измышления, скрывавшие ложь под личиной истины, и в эту пору, если до него
доходили оскорбительные речи по его адресу, он совершенно выходил из себя,
становился неумолимым и беспощадным, так как славой дорожил больше, чем
жизнью и царской властью. Намереваясь вновь сразиться с Дарием, Александр
выступил в поход. Услышав о том, что Дарий взят в плен Бессом, Александр
отпустил домой фессалийцев, вручив им в подарок, помимо жалованья, две
тысячи талантов. Преследование было тягостным и длительным: за одиннадцать
дней они проехали верхом три тысячи триста стадиев, многие воины были
изнурены до предела, главным образом из-за отсутствия воды. В этих местах
Александр однажды встретил каких-то македонян, возивших на мулах мехи с
водой из реки. Увидев Александра, страдавшего от жажды, - был уже полдень, -
они быстро наполнили водой шлем и поднесли его царю. Александр спросил их,
кому везут они воду, и македоняне ответили: "Нашим сыновьям; но если ты
будешь жить, мы родим других детей, пусть даже и потеряем этих". Услышав
это, Александр взял в руки шлем, но, оглянувшись и увидев, что все
окружавшие его всадники обернулись и смотрят на воду, он возвратил шлем, не
отхлебнув ни глотка. Похвалив тех, кто принес ему воду, он сказал: "Если я
буду пить один, они падут духом". Видя самообладание и великодушие царя,
всадники, хлестнув коней, воскликнули, чтобы он не колеблясь вел их дальше,
ибо они не могут чувствовать усталости, не могут испытывать жажду и даже
смертными считать себя не могут, пока имеют такого царя.
XLIII. ВСЕ ПРОЯВИЛИ одинаковое усердие, но только шестьдесят всадников
ворвалось во вражеский лагерь вместе с царем. Не обратив внимания на
разбросанное повсюду в изобилии серебро и золото, проскакав мимо
многочисленных повозок, которые были переполнены детьми и женщинами и
катились без цели и направления, лишенные возничих, македоняне устремились
за теми, кто бежал впереди, полагая, что* Дарий находится среди них.
Наконец, они нашли ле*жащего на колеснице Дария, пронзенного множеством
копий и уже умирающего. Дарий попросил пить, и Полистрат принес холодной
воды; Дарий, утолив жажду, сказал: "То, что я не могу воздать благодарность
за оказанное мне благодеяние, - вершина моего несчастья, но Александр
вознаградит тебя, а Александра вознаградят боги за ту доброту, которую он
проявил к моей матери, моей жене и моим детям. Передай ему мое рукопожатие".
С этими словами он взял руку Полистрата и тотчас скончался.
Александр подошел к трупу и с нескрываемою скорбью снял с себя плащ и
покрыл тело Дария. Впоследствии Александр нашел Бесса и казнил его. Два
прямых дерева были согнуты и соединены вершинами, к вершинам привязали
Бесса, а затем деревья отпустили, и, с силою выпрямившись, они разорвали
его. Тело Дария, убранное по-царски, Александр отослал его матери, а
Эксатра, брата Дария, принял в свое окружение.
XLIV. ЗАТЕМ Александр с лучшей частью войска отправился в Гирканию. Там
он увидел морской залив, вода в котором была гораздо менее соленой, чем в
других морях. Об этом заливе, который, казалось; не уступал по величине
Понту, Александру не удалось узнать ничего определенного, и царь решил, что
это край Меотиды. Между тем естествоиспытатели были уже знакомы с истиной:
за много лет до похода Александра они писали, что Гирканский залив, или
Каспийское море, - самый северный из четырех заливов Океана.
В тех местах какие-то варвары похитили царского коня Букефала,
неожиданно напав на конюхов. Александр пришел в ярость и объявил через
вестника, что если ему не возвратят коня, он перебьет всех местных жителей с
их детьми и женами. Но когда ему привели коня и города добровольно
покорились ему, Александр обошелся со всеми милостиво и даже заплатил
похитителям выкуп за Букефала.
XLV. ИЗ ГИРКАНИИ Александр выступил с войсками в Парфию, и в этой
стране, отдыхая от трудов, он впервые надел варварское платье, то ли потому,
что умышленно подражал местным нравам, хорошо понимая, сколь подкупает людей
все привычное и родное, то ли, готовясь учредить поклонение собственной
особе, он хотел таким способом постепенно приучить македонян к новым
обычаям. Но все же он не пожелал облачаться полностью в индийское платье,
которое было слишком уж варварским и необычным, не надел ни шаровар, ни
кандия, ни тиары, а выбрал такое одеяние, в котором удачно сочеталось
кое-что от мидийского платья и кое-что от персидского: более скромное, чем
первое, оно было пышнее второго. Сначала он надевал это платье только тогда,
когда встречался с варварами или беседовал дома с друзьями, но позднее его
можно было видеть в таком одеянии даже во время выездов и приемов. Зрелище
это было тягостным для македонян, но, восхищаясь доблестью, которую он
проявлял во всем остальном, они относились снисходительно к таким его
слабостям, как любовь к наслаждениям и показному блеску. Ведь, не говоря уже
о том, что он перенес прежде, совсем незадолго до описываемых здесь событий
он был ранен стрелой в голень, и так сильно, что кость сломалась и вышла
наружу, в другой раз он получил удар камнем в шею, и долгое время туманная
пелена застилала ему взор. И все же он не щадил себя, а непрестанно рвался
навстречу всяческим опасностям; так, страдая поносом, он перешел реку
Орексарт, которую принял за Танаид, и, обратив скифов в бегство, гнался за
ними верхом на коне целых сто стадиев.
XLVI. МНОГИЕ, в том числе Клитарх, Поликлит, Онесикрит, Антиген и Истр,
рассказывают, что в тех местах к Александру явилась амазонка, но Аристобул,
секретарь Александра Харет, Птолемей, Антиклид, Филон Фиванский, Филипп из
Теангелы, а также Гекатей Эретрийский, Филипп Халкидский и Дурид Самосский
утверждают, что это выдумка. Их мнение как будто подтверждает и сам
Александр. В подробном письме к Антипатру он говорит, что царь скифов дал
ему в жены свою дочь, а об амазонке даже не упоминает. Рассказывают, что,
когда много времени спустя Онесикрит читал Лисимаху, тогда уже царю,
четвертую книгу своего сочинения, в которой написано об амазонке, Лисимах с
легкой усмешкой спросил историка: "А где же я был тогда?" Но как бы мы ни
относились к этому рассказу - как к правдивому или как к вымышленному, -
наше восхищение Александром не становится от этого ни меньшим, ни большим.
XLVII. АЛЕКСАНДР боялся, что македоняне падут духом и не захотят
продолжать поход. Не тревожа до времени остальное войско, он обратился к тем
лучшим из лучших, которые были с ним в Гиркании, - двадцати тысячам
пехотинцев и трем тысячам всадников. Он говорил, что до сих пор варвары
видели македонян как бы во сне, если же теперь, едва лишь приведя Азию в
замешательство, македоняне решат уйти из этой страны, варвары сразу же
нападут на них, как на женщин. Впрочем, тех, кто хочет уйти, он не
собирается удерживать. Но пусть боги будут свидетелями, что македоняне
покинули его с немногими друзьями и добровольцами на произвол судьбы, - его,
который стремится приобрести для македонян весь мир. Примерно в тех же
выражениях Александр пересказывает эту речь в письме к Антипатру; там же
царь пишет, что, когда он кончил говорить, все воины закричали, чтобы он вел
их хоть на край света. После того, как Александр добился успеха у этой части
войска, было уже нетрудно убедить все остальное множество воинов, которые
добровольно выразили готовность следовать за царем.
С этих пор он стал все больше приспосабливать свой образ жизни к
местным обычаям, одновременно сближая их с македонскими, ибо полагал, что
благодаря такому смешению и сближению он добром, а не силой укрепит свою
власть на тот случай, если отправится в далекий поход. С этой же целью он
отобрал тридцать тысяч мальчиков и поставил над ними многочисленных
наставников, чтобы выучить их греческой грамоте и обращению с македонским
оружием. И его брак с Роксаной, красивой и цветущей девушкой, в которую он
однажды влюбился, увидев ее в хороводе на пиру, как всем казалось, вполне
соответствовал его замыслу, ибо брак этот сблизил Александра с варварами, и
они прониклись к нему доверием и горячо полюбили его за то, что он проявил
величайшую воздержность и не захотел незаконно овладеть даже той
единственной женщиной, которая покорила его. Когда Александр увидел, что
один из его ближайших друзей, Гефестион, одобряет его сближение с варварами
и сам подражает ему в этом, а другой, Кратер, остается верен отеческим
нравам, он стал вести дела с варварами через Гефестиона, а с греками и с
македонянами - через Кратера. Горячо любя первого и глубоко уважая второго,
Александр часто говорил, что Гефестион - друг Александра, а Кратер - друг
царя. Из-за этого Гефестион и Кратер питали скрытую вражду друг к другу и
нередко ссорились. Однажды в Индии ссора их дошла до того, что они обнажили
мечи. К тому и к другому бросились на помощь друзья, но Александр, пришпорив
коня, подъехал к ним и при всех обругал Гефестиона, назвал его глупцом и
безумцем, не желающим понять, что он был бы ничем, если бы кто-нибудь отнял
у него Александра. Кратера он сурово разбранил с глазу на глаз, а потом,
приведя их обоих к себе и примирив друг с другом, поклялся Аммоном и всеми
другими богами, что никого из людей не любит так, как их двоих, но если он