...Нежданно-негаданно вернувшаяся с базара Соня обнаружила на диване с подушками и валиком барахтающихся Витеньку и Лельку. Витенька задрал падчерице юбку и пытался стянуть с неё трусы. Лелька сопротивлялась весьма вяло и неохотно, издавала какие-то ахающие и стонущие звуки, пухлыми губами тянулась к губам отчима.
   Соня была женщиной суровой и решительной. Она, глазом не моргнув, твердой походкой подошла к лапающимся, схватила дочь за черные кудри и так резко дернула её голову на себя, что та потеряла равновесие и грохнулась на пол, так и пребывая с наполовину оголенной задницей. Затем переключила внимание на законного мужа. Правда, мудрый Витенька, получив добрый удар кулаком в висок, сделал вид, что отключился. Так было безопаснее. И львиная доля побоев пришлась на пятнадцатилетнюю дочурку, извивавшуюся на полу. Избитая в кровь Лелька была посажена в темный чулан, где просидела почти сутки, до следующего утра.
   "Выходи!" - гаркнула мать, открывая утром дверь. - "Пошла в школу, шлюха! Пожри вон тюри и шуруй!"
   Зареванная голодная Лелька умылась, пошамала тюри и поперлась в школу. Когда она вернулась, мать с отчимом пили водку и целовались на том же самом диване. "У, блудница!" - погрозила ей пальцем пьяная мать. "Задавлю, шалава... Водки хочешь?" Лелька отрицательно покачала головой и вышла на улицу.
   Тем не менее, Витенька Удищев своего момента не упустил и стал-таки первым мужчиной у Лельки. Но домашние события все меньше и меньше интересовали её. Она уготовила себе большое будущее. Стала писать для школьной стенгазеты стихи и заметки. Стишки получались откровенно говенные, туговато было с рифмами, крутившимися вокруг "Сталин - крепче стали, мы стали", "Берия - пионерия", "на парте я - партия" и тому подобное, зато с заметками вышло куда удачнее. Одна из них, про безродного космополита-учителя, попала в "Пионерскую правду". Глупый учитель позволил себе на уроке какие-то комплименты по поводу одаренности еврейской нации, и Лелька поняла, что пробил её час - как раз начиналась борьба с безродными космополитами. Учителя забрали, и больше его никто не видел, а к Лельке приехал корреспондент из Москвы и отобрал некоторые её стихи для публикации в центральной печати. Она стала пружанской знаменитостью. Областное издательство выпустило книжечку её стихов "Великий кормчий". После окончания школы она поехала в Москву и поступила в литературный институт. Жила в общаге, изредка печаталась в газетах под псевдонимом Ольга Сашина. Мать и отчим материально помогать категорически отказались. "Никак соответствовать не можем", - заявила перед её отъездом мать, находившаяся, как всегда в последнее время в полупьяном состоянии. - "Куда нам, серым и голоштанным? Ничего, ты и без нас вывернешься, "- решила она, однако, обнадежить дочь теплым словом, - "ты ещё загремишь, сволочь ты, чую я, очень большая, вся в папашу пошла, царство ему небесное..."
   В Москве устроилась домработницей к одному летчику. Долго не продержалась, стала откровенно приставать к хозяину, красавцу и богатырю. Ее уже спроваживали из дома, но оставили на пару дней, так как намечался сорокалетний юбилей хозяина, и новую прислугу за два дня найти было проблематично, а помощь была нужна. Лелька вела себя тише воды, ниже травы, ходила, опустив глаза, пряча их от грозной хозяйки. А вот, когда стали собираться гости, решила пойти ва-банк - надела единственное хорошее платье бордового цвета, ради покупки которого порой недоедала, туфли на каблуке, сделала прическу. В таком виде и вышла к гостям, принося напитки и закуски. А среди гостей был сорокадвухлетний генерал МГБ Егор Балясников, холостяк, человек основательный, крутой. Если молчит, то молчит многозначительно, если скажет, то уж скажет по делу.
   Выйдя покурить на кухню, генерал буравил водянистыми глазами Лельку, хлопотавшую у плиты над горячим в своем новом, эффектно обтягивающим талию и бедра, платье. Похвалил её усердие, поинтересовался, откуда она. "Из Пружанска? Жуткая дыра", - поморщился генерал. - "Бывал я там в тридцать седьмом, чистку делали. А что ты в домработницы пошла? Молодая, учиться надо." - "Я учусь", - пролепетала Лелька, чувствуя приближение чего-то заманчивого. - "Где?" - "В литинституте". - "Так ты что, выходит, писательница будущая?" - напрягся генерал. - "Я печатаюсь. У меня есть книга стихов "Великий кормчий" и несколько публикаций в газетах." "Эх-ма!" - только и сумел сказать Балясников, и началась с этого "эх-ма" для Лельки совсем другая жизнь...
   Исчезла в никуда пружанская шлюха Лелька Цинга, исчезла и провинциальная поэтесса Ольга Сашина. Появилась восходящая звезда советской поэзии Ольга Александровна Бермудская...
   Жил Балясников в трехкомнатной квартире на улице Горького. Туда он и привел из общаги свою молодую жену.
   ... На приеме в честь Дня чекиста цветущую, принаряженную мужем, красавицу Ольгу Бермудскую увидел сам министр. "Эге, Егорка!" - плотоядно улыбнулся он. - "Ты что, изменил своей холостяцкой привычке? Ну, отхватил... На повышение пойдешь скоро..."
   Ольга побывала в особняке всемогущего министра тихи и как бы незаметно от мужа. После чего Балясников получил повышение и пятикомнатную квартиру на Кутузовском проспекте. А сам отзывался о министре с неизменным уважением и почтением. Вплоть до его падения. "Сволочной кобель", прорычал он с бешенством, узнав о крахе временщика и метнул на жену яростный взгляд. Та поняла, что он все знает. Больше разговоров на эту тему не возникало никогда.
   Ольгина же карьера неуклонно ползла вверх. После двадцатого съезда не изменилось ничего - напротив, гонорары становились все выше и выше...
   Ольга Александровна не любила мужа, скучного, малоразговорчивого, с некрасивым безбровым лицом. И любую свою командировку старалась использовать для удовлетворения своей могучей плоти, баба она была неутомимая... Сначала Балясников ревновал, устраивал скандалы, а потом свыкся со своим положением и махнул рукой. Завела Ольга себе и постоянного любовника - молодого функционера из Союза писателей, а по сути - самого обычного стукача Андрюшу Шмыдаренко. С ним было безопаснее всего - его оловянные глаза и безукоризненная вежливость внушали доверие даже подозрительному Балясникову. А уж полезен был выше всех возможных пределов. И всегда в курсе всего, малейшее дуновение ветерка в творческом мире не ускользало от него. И каждое это дуновение он умел использовать во благо.
   Бермудская была членом правления Союза писателей. К ней на стол попадали многие рукописи. Однажды Шмыдаренко принес ей пухлую папку с романами некого Валентина Нарышкина, школьного учителя литературы из Подмосковья... Прочитав эти романы, Бермудская была поражена. Такого она не читала никогда. "Так вот надо писать", - подумалось ей. Захотелось познакомиться с автором...
   - Как быстро пролетела жизнь! - произнесла вслух Бермудская, встала из-за старинного письменного стола и подошла к окну. - Третье тысячелетие на носу. А хороша была жизнь. Между прочим...
   Перед ней промелькнули лица её многочисленных любовников. Пользовалась вниманием, пользовалась... Но не у всех! Бермудская покраснела от стыда при воспоминании о своей самой крупной любовной неудаче... Неудаче ли? Нет... Она сжала свои крепкие кулаки... Разве э т о можно назвать неудачей? Да такая неудача гораздо интереснее любой другой удачи... Смешанное чувство стыда и гордости за себя охватило Бермудскую... И потом, ещё не вечер... Нет, ещё не вечер... Она погремит ещё и в третьем тысячелетии, она не из хлюпиков, она не сгибается перед превратностями судьбы... Ее так просто не возьмешь... Что такое шестьдесят пять лет? Она абсолютно здорова, а мозг работает так хорошо, как никогда... Раньше все шло само собой, по крайней мере, с момента женитьбы с Балясниковым. А теперь надо бороться, сражаться за свою судьбу... Именно за свою, не за судьбу же этого недоноска Степана. Это ничтожество обречено, а ей ещё жить, да жить... Нет, не пролетела ещё жизнь, начинается самое интересное...
   Бермудская стояла у окна, глядела на снег, на сумерки, на большой двор дома, в котором прожила сорок пять лет и чувствовала захлестывающую её гордость за саму себя... То, что затеяла в этой жизни она, никому до того в голову не приходило... Она играет жизнью, как хочет... Она играет в страшную, порочную игру, а люди в этой игре словно пешки, словно марионетки, которых она переставляет, дергает за ниточки... Что, собственно говоря, в жизни вышло не по её желанию? Все получилось именно так, как хотела она. И так будет дальше...
   Ольга Александровна выкурила ещё одну сигарету и пошла смотреть телевизор. Говорили о предстоящих выборах. "Выборы, выборы", - фыркнула Бермудская. - "Какая все это чушь и глупость. Люди как бараны. При любой власти можно жить прекрасно, ели иметь голову на плечах. Жила при Сталине, жила при Хрущеве, при Брежневе, жила и не тужила. И теперь проживу. Главное - всех давить, давить, не жалея..." И снова откуда ни возьмись, появилось это предательское чувство стыда, стыда за тот окаянный день, когда ей дали понять, что кого-то она может не интересовать, как женщина... И кто дал понять? Кто? Человек, в которого она влюбилась без памяти... Ведь влюбилась же, теперь-то что врать перед самой собой?... А он, придурок... Ничтожество, талантливое ничтожество... Оживить бы его, гада, да ещё раз убить, да пострашнее еще...
   Бермудская выключила телевизор и сунула в рот очередную сигарету...
   7.
   ... Взявшись за дело, Игорь Дьяконов, избавившись от чувства эйфории по поводу предложенной ему интересной работы, решил сесть и как следует подумать. Тут надо было, прежде всего, рассуждать логически... Некто, в странном облике преследует женщину. Одинокую, тридцатилетнюю женщину. Довольно симпатичную, но, в общем-то, ничем не примечательную - таких много. Маньяк? Возможно... Возможно, но не очень логично. Поймать этого маньяка, скрывающего под шарфом и очками свое лицо - дело плевое. Он, в общем-то, и не особенно-то хоронится. Тут дело не в этом. Игорь был склонен верить словам человека в черной шапочке, что Рите угрожает опасность. Но от кого? Почему он бросился на её бывшего мужа Степана? Потому что... Потому что, по его мнению, именно от него и исходит смертельная опасность для Маргариты, как он её называет... Игорю сразу же захотелось взглянуть на этого Степана. Ему повезло - он взглянул. И не пожалел, что взглянул. Очень ему не понравился этот хлипкий сынок с бегающим взглядом. Но что ему могло быть нужно от бывшей жены, медсестры в частной клинике, не очень молодой, вовсе не зажиточной? Что? Сесть к ней на шею? Но какая же в этом опасность? Разумеется, может быть и то, и другое. Маньяк влюблен в нее, он знает Степана и хочет оградить любимую женщину от посягательств альфонса. Может быть, может быть... Но что-то подсказывало Игорю, что это не так... Нарышкина рассказывала Игорю про семью бывшего мужа, о том, что его отец был генералом КГБ, что мать известная поэтесса Бермудская, топорные стихи которой им заставляли учить наизусть в школе... Конечно, Нарышкина рассказывала ему очень мало, поскольку сама знала не так уж много про семью мужа, и надо было покопаться в этом направлении. Он чувствовал, что рыть надо именно тут. Он знал домашний адрес Бермудской и решил с утра поехать туда поспрошать соседей, очень уж заинтересовала его эта личность.
   Учитывая некоторые обстоятельства, Дьяконов решил, что Бермудская вряд ли пользуется большой любовью соседей. И за неимением времени пошел ва-банк... Сунулся в одну квартиру - там оказались недавно живущие жильцы из "новых русских", потом в другую, в третью... Все не то... В четвертой ему повезло. Старушка, вдова художника, хорошо знала эту семью... Дьяконов представился налоговым инспектором.
   - Это страшные люди, - шамкала беззубым ртом крохотная старушка. Теперь стало все известно, её покойный муж - палач... Это из-за таких, как он, мой покойный муж отсидел восемь лет в лагерях. А сама? Что она писала? То, что нужно для момента, лишь бы хорошо жить, "в ногу со временем", как она сама писала. И Балясникова я хорошо помню, ужасный человек... Я просто боялась встретиться с ним в подъезде, до того у него был нехороший взгляд. И хоть он уже был в годах и на пенсии, все равно от него исходила какая-то опасность... Эти надбровные дуги почти без бровей, крутой лоб, глубоко посаженные колючие глазки... Я честно скажу, хоть это и грех, вздохнула с облегчением, когда он умер... Конечно, мы сочувствовали, когда умер их малолетний сын, это большое горе, даже заходили с соболезнованиями... Но туда даже приехал муж покойной сестры Балясникова Бауэр, немец по национальности, сосланный во время войны в Казахстан. А у него-то были основания ненавидеть эту семью, у них самих сразу после войны умер семилетний сын... На поминках он мне мельком упомянул, что его покойная жена обращалась за помощью к генералу, но тот и пальцем не пошевелил, чтобы помочь сестре и племяннику. И малыш умер от элементарной дистрофии. А потом Бог их наказал, лишив их и своего ребенка... Но, вы не подумайте, этот самый Бауэр не злорадствовал, он так переживал за умершего сына Балясникова, как будто только что потерял своего... Потом он ещё приезжал на похороны самого генерала, совсем старенький уже... Да, - вздохнула она. - Зато их младшенький пожил за двоих... Большой спец по амурной части, любым моментом пользовался, чтобы какую-нибудь шлюху к себе притащить, тихой, так сказать, сапой...
   - А сама-то она? Что из себя представляет сама Ольга Александровна? Мы, понимаете, подозреваем её в уклонении от уплаты налогов...
   Старушка хитреньким взглядом поглядела на Игоря, позволив себе усомниться в том, что он налоговый инспектор. Но ей просто хотелось поговорить, излить душу, давно не с кем было. И этим Игорь не преминул воспользоваться.
   - Сама-то? Приехала из глухой провинции, училась в литературном институте, подрабатывала домработницей, видимо, там и познакомилась с Балясниковым, он женился на ней. Остальное пошло как по маслу, он был почти всесилен...
   - Откуда она родом, не знаете?
   - Знаю. Из Пружанска. Слухами земля полнится, тем более, о таких, с позволения сказать, небожителях. Мир тесен. Моя покойная кузина Лиза жила там в ссылке после войны. Ей было запрещено жить в Москве. Отец Ольги Александровны работал грузчиком на торговом складе и был убит в пьяной драке. А сама она... Простите... Неудобно даже как-то говорить... Это такая грязь, сплетни... Но скажу, раз начала. Она сожительствовала со своим отчимом, аптекарем. Боже мой, какая кругом мерзость... Что раньше, что теперь... Извините, я разговорилась, но мне так неприятно об этом говорить... Я ещё читала книжку воспоминаний Белицкого. Там много про товарища Балясникова. Прочтите, там и про его супругу тоже кое-что имеется...
   - А невестку её вы знаете?
   - Маргариту-то? А как же? Бедная девочка, бедная... В какое логово она попала, мы с мужем так сочувствовали ей. Как-то раз, помнится, она выскочила из квартиры вся в слезах, а я как раз выходила гулять с собакой, с моим бедным Лориком, такой чудный английский бульдог у нас был... Я пригласила Маргариту к нам, мой муж Аркадий Васильевич показывал ей свои картины, мы поили её чаем с малиновым вареньем. Ее так обижали в этом страшном доме. И муж, и свекровь... Вы знаете, она такая чистая, наивная, беспомощная... Куда ей против них? Она почти ничего не рассказывала про то, что происходило у них в доме, ей было стыдно выносить сор из избы. Она рассказывала только, что круглая сирота, что мать у неё умерла, когда ей было шесть лет, а отец погиб во время пожара на даче, когда ей было одиннадцать. Риточка очень понравилась моему сыну Василию, он тоже был тогда дома... Рита говорила, что её отец писал романы, но их никто не хотел печатать. Да, вот что вам должно быть интересно - месяца три Василий приехал из Америки... Да, наш сын теперь живет там, в штате Нью-Джерси... Зовет меня, а я не могу... Не могу, - заплакала старушка. - Хотя, наверное, придется поехать, когда стану совсем беспомощной... Так вот, приезжал Василий и сказал, что видел в Америке книги некого Валентина Нарышкина. Василий математик, он очень рассеян, сосредоточен только на науке и романами в красивых переплетах не интересуется. Поначалу до него не дошло, чьи это книги, и он, естественно не стал их покупать... А когда приехал в родные стены, до него дошло, что это, видимо, книги Ритиного отца, сообразил, так сказать, задним числом.
   - Вот оно как? - весь напружинился Игорь Дьяконов. По спине пробежали мурашки, глаза загорелись. Он понял, что напал на след и находится на верном пути...
   - Вы ведь не налоговый инспектор? - усмехнулась старушка. - Не похожи совсем. Хотя, впрочем, я никогда не видела налоговых инспекторов. По этой части Ольга Александровна чиста, как слеза ребенка. Ну разве что, дачу сдает и налогов с этого не платит. А кто их платит? Я, например, не плачу, я сдаю нашу скромненькую дачку в поселке художников и на это живу. Ну и сын помогает, разумеется, но, в основном, живу на это. А у Бермудской дача шикарная, она, наверное, много имеет. Только ведь ей этого мало. Она привыкла к другой жизни. Она из загранкомандировок не вылезала, на иномарках катались ещё тогда, когда их ни у кого не было. А какими тиражами издавались её безграмотные бездушные вирши...
   - Спасибо вам огромное, - встал с кресла Игорь. - Вы оказали мне неоценимую услугу. И если можно, дайте мне телефон вашего сына. Я бы хотел поговорить с ним по поводу книг Валентина Нарышкина.
   - Я дам, разумеется. Но вы, однако, представьтесь. Кто вы на самом деле? Частный детектив? Я знаю, что теперь у нас появились люди этой профессии.
   - Угадали, - вздохнул Дьяконов и вытащил свое удостоверение. Плохой, выходит, я детектив, раз вы меня так сразу раскусили. Но это не суть важно. Я верю в вашу порядочность, а вы поверьте мне. Я отстаиваю интересы именно Маргариты Валентиновны Нарышкиной.
   - Это прекрасно, молодой человек, это именно то, что надо сделать. Я не знаю, что писал её отец, не читала, но если на Западе издаются его книги, она должна что-то иметь с этого. Одна моя знакомая недавно получила из Парижа целых три тысячи долларов, вы представляете? Там вышли воспоминания её покойного мужа...
   - Целых три тысячи? - покачал головой Игорь. - Надо же...
   Старушка предложила позвонить сыну немедленно.
   - Это было бы великолепно, - обрадовался Дьяконов.
   Однако, сына на месте не оказалось. Старушка дала Игорю его номер телефона в штате Нью-Джерси, и он вышел из квартиры, вдохновленный и готовый к действиям. Он спустился вниз и стал открывать ключом дверь автомобиля. Но вдруг почувствовал на своем затылке пристальный взгляд и резко обернулся... Метрах в пяти от него стояла крупная женщина в норковой шубе и платке. Ей на вид было лет шестьдесят пять. Выразительные черные глаза с каким-то странным, задорно вызывающим выражением глядели на Игоря.
   - Вам что-то нужно? - спросил он.
   - Мне-то? - усмехнулась женщина. - Мне-то, как раз ничего от вас не нужно. А вот вам, очевидно, нужно. Машина у вас приметная, цвет очень красивый. Видимо, особенно красивый при ярком солнце. Жаль, что декабрь такой пасмурный, и ваша машина не играет всеми положенными ей красками. Да, машина красивая, и её обладатель тоже мужчина что надо. Вам сколько лет?
   - А вам-то какое дело? - как-то растерялся от её напора Игорь. - До него, наконец, дошло, к т о эта женщина.
   - Скрываете возраст? - расхохоталась женщина. - А я вот не скрываю, хоть я и дама. Мне, например, шестьдесят пять лет. А вам, очевидно, лет на тридцать меньше. И тем не менее, сколько серебра в ваших волосах... Впрочем, это лишь придает вам шарма. Да, мне шестьдесят пять. Не каждому доводится дожить до таких лет в наше бурное время... Особенно тем, кто пытается заглянуть в бездну...
   Она улыбнулась так зловеще и многозначительно, что Игорь невольно поежился и как-то дернулся назад. Женщина усмехнулась.
   - Вы, я гляжу, какой-то нервный молодой человек. Нервный, суетливый. Дома вам не сидится ни днем, ни вечером. Вечером там, утром здесь... Езжайте, молодой человек, езжайте... Мне очень понравились и ваша машина, и вы сами... Мы с вами обязательно ещё встретимся...
   Игорь, к стыду своему, почувствовал, что он не в состоянии ничего ответить. Только что он был вдохновлен информацией, полученной о поэтессе Бермудской, а теперь она сама стояла перед ним, и он робел. Он прекрасно чувствовал, что робел. До того уж выразительны были её черные глаза..
   - Зачем нам встречаться? - буркнул Игорь. Бермудская расхохоталась, обнажив прокуренные, но крепкие зубы.
   - Да потому что вы мне очень понравились, молодой человек приятной наружности! А любви, как известно, все возрасты покорны! Может быть, я влюбилась в вас? А? Вы не глядите, что мне седьмой десяток, я женщина хоть куда, молодым фору дам... Ну, что же вы робеете?
   На это Игорь просто не нашел, что ответить. Он сел в машину и завел её. Поглядел в зеркало заднего вида. Увидел там торжествующее лицо поэтессы. Она помахала ему рукой в черной перчатке...
   Только когда Игорь выехал на Кутузовский проспект, он пришел в себя. И ему стало безумно стыдно за то, что он так оробел при личной встрече. Но личность, с которой ему предстояло иметь дело, была весьма непростая, безусловно, опасная, она вызывала невольное уважение. И ждать от неё можно было всего, чего угодно...
   "Три тысячи долларов...", - вспомнил он слова вдовы художника. - "Да она из-за такой суммы и пальцем не шевельнет. Там дело попахивает иными суммами, куда более значительными. А планчик её довольно очевиден, недаром там её сынок постоянно вьется. А теперь надо бы покопаться в Интернете и узнать там все об этом самом Валентине Нарышкине. Но ведь ещё есть и некто в черной шапочке и круглых очках. Это-то кто такой? От него тоже можно ожидать всяких неприятных сюрпризов..."
   К середине дня Игорю не удалось узнать о Нарышкине абсолютно ничего. Зато позвонила Рита в каком-то странном состоянии и сообщила, что незнакомец появился снова. Игорь понял, что теперь пришла пора познакомиться и с ним. Он погнал машину на Комсомольский проспект, занял там удобное для наблюдения место и закурил...
   ... Ждать пришлось часа три. Черная шапочка не появлялась и не появлялась.
   ... В декабре темнеет рано... И фигуру в черной шапочке, круглых очках и шарфом, прикрывающим и нос, и рот, Игорь заметил уже в полутьме.
   Высокая худая фигура в серой куртке и с закрытым для обозрения лицом шла как раз мимо машины. Игорь предусмотрительно открыл заднюю дверцу "девятки" и занял выжидательное положение.
   Когда незнакомец поравнялся с ним, Игорь быстро выскочил из машины и сделал резкое движение по направлению к нему.
   - Можно с вами поговорить? - тихо произнес он.
   - О чем? - раздался глухой бас из-под шарфа.
   - Да вы не беспокойтесь, простые вопросы. Я из службы безопасности. Вы вчера на лестнице напали на гражданина, стали его душить, бить головой о стену. Соседи пожаловались. Выясняем... Не террорист ли вы? Сами понимаете, время сейчас какое... Взрывы, терракты и тому подобное. А вы в таком странном виде расхаживаете по Москве - очки, шарф, прикрывающий лицо. Словно вы скрываете свою внешность...
   Игорь говорил нарочито вежливо, даже вкрадчиво, боясь спровоцировать незнакомца на неадекватные поступки. Он подозревал, что эта личность способна на них...
   - Я не террорист, - глухо произнес неизвестный.
   - Так предъявите ваши документы...
   - Да, ради Бога. Я их постоянно предъявляю, и на улице, и в метро, буквально, каждому милиционеру.
   Он вытащил из внутреннего кармана куртки потрепанный ветхий паспорт и протянул его Игорю.
   Игорь открыл паспорт и первым делом взглянул на фотографию. Было довольно темно, но тем не менее, что-то странное показалось Игорю в этой фотографии, что-то противоестественное и даже жутковатое.
   - Так, - стал вслух изучать документ Игорь. - Бауэр Федор Анатольевич, 1957 года рождения, национальность немец, место рождения поселок Ильичевка Джезказганской области Казахской ССР, прописан Московская область, город Нарофоминск... так... так... Очень хорошо, все в порядке... Сядьте, пожалуйста, в машину, нам надо поговорить...