336
   семени, в мужском органе, в мужской страсти, в характерном мужском жаре; но обычного для всего этого восприемника, обычного, но, однако, не абсолютного, именно влагалища И матки - нет; и тогда происходит "питание мужским жаром" так, этак, иначе, еще иначе - что и производит чрезвычайную множественность образов содомии, способов содомии, как это и свидетельствуется медицинскими же показаниями, медицинскими рассказами, "всей клиникой извращения" (якобы). Все, однако, сводится к прикосновению. Вот этого нигде не отсутствует, рассказов об этом нет. Как бы "прикоснуться", "получить прививку" ("садоводство"), "зажечься жаром мужчины". Вот еще аналогия "оплодотворения": ведь в нем действительно один организм "вспыхивает" от другого. А необходимость этих "вспыхиваний", мировая необходимость, вытекает из того, что "мир вообще горит", что "жизнь вообще пожар". Как это остановить? как этому сказать "не будь"? И таким образом как вы скажете содомиту "не зажигайся мужским огнем", когда зажечь его женщиной не может медик, бессильна медицина?А "не гореть" он не может, ибо жизнь есть огонь и теплота. Вот куда заходят все эти вопросы: медицина (и юриспруденция) хочет, чтобы некоторые тела "оставались сырыми", "не загорались": но этого они так же не могут, как птицу обратить в ящерицу, человека - в рыбу, и вообще теплокровное - в хладнокровное. Пока не найдено средства пробудить в содомите влечение к женщине (вот - пусть работают юристы и медики) - оставьте им совокупление, какое они имеют: это "зажигание", "прививка", а без зажигания - нет огня, без огня - жизни, без прививки и оплодотворения - нет всего вообще растущего. Оплодотворение раньше "вот этого совокупления"; ему предшествует. "Хочу оплодотвориться крик всей природы, которого никто не вправе вырвать у существа. Теперь: как ? Медик говорит: "Как все". Содомит отвечает: "Хорошо, сделайте мне, как всем". Что "пропишет" медик? Нечего прописать, нет средств: ну, напр., у пассивного содомита вообще не происходит никогда эрекций и не выделяется никакого семени. Что же тут "прописать"? "Третьей ноги" не вырастит медик!! Тогда содомит, опрокидывая баночки, реторты, откидывая пластыри и микстуры, говорит: "Оставьте меня в покое, вы - сапожники в собственной науке, и я делаю то, что мне дано природой, что мне оставлено природой, беру ту милостыню - в которой она, благая, мне не отказала". И прибегает к своим "прикосновениям-прививкам" с их тысячею модусов, с "влюбленностью" и "романами" (тысяча свидетельств, примеров, рассказов).
   Пол - волнующееся, волнение; пол - текущее, от "О" до "бесконечности" (у рыб - мириады рождений в год, сколько икринок в рыбе), от "-1" до "+1". Вполне бы можно сказать, что "мужского" и "женского" - вовсе нет, а есть "стремление
   337
   по кругу", "все возможности" в каждом, но обычно в каждом же преобладает которое-нибудь одно, и когда преобладает "к самке - мы это называем "мужской организацией" и "мужским влечением", а когда преобладает "к самцу", то мы называем это женской организацией и женским влечением. Но "преобладает" - значит "совмещается еще с другим". Эти "совмещения" в каждом есть; и как в содомите есть хотя бы "миллионная часть" нормального совокупления, так в нормальном мужчине есть хотя бы миллионная часть содомического влечения. Миллионная или тысячная, а то, может быть, сотая, наконец может быть десятая, и, наконец, как в приведенном рассказе - почти 1/2, точнее - в приведенном рассказе содомии 2/з, нормы - 1/з, случай "излечимый", "исцелимый", "поправимый".
   * * *
   Случай этот - совершенно темного человека, едва умеющего (судя по рукописи) писать. Вот блестящий рассказ о себе талантливого философа-женщины, не подозревающей ничего о своей природе, но как ярко те же духовные черты сказались в рассказе! Она сама чувствует, говорит: "я не так родилась, как все", "с детства я чувствовала в себе что-то странное", "не ошиблась ли акушерка матери, приняв у нее девочку, ибо всегда я чувствовала себя мальчиком, мужчиной". У нее половое притяжение остановилось на нуле: высокий талант к науке, к наукам, к философии, и абсолютная безразличность к кавалерам, самцам. Вот эта автобиография без всяких пропусков:
   Рассказ о себе доктора философии,
   Марии Владимировны Безобразовой,
   дочери автора и редактора
   "Сборника государственных знаний"
   "Существуют странные люди, к которым я несомненно принадлежу, и потому рассказать о себе я не могу так, как это делают другие; к тому же не знаю, стоит ли это делать, может ли быть интересно то, что я могу сказать?
   Потом, когда я хочу что-нибудь рассказать, то наталкиваюсь на одну большую трудность: я не умею рассказывать или не владею той формой, в которой ведется обыкновенно повествование.
   Тот язык, который я себе выработала, по возможности кратко передает содержание моих мыслей, он прежде всего точен и сжат1, а с таким языком нельзя приступать к повествованию. Или пропустишь то, что с моей точки зрения не за
   ------------------
   1 Мужской, научный слог В. Р-в.
   338
   служивает внимания, или же впадешь в другую крайность - начнешь размазывать.
   И потому я заранее прошу о снисхождении всех тех, которые будут читать эти строки: я не родилась повествователъницей.
   Может быть, удивит еще больше, когда я скажу, что не родилась женщиной. Не воскрес ли во мне потомок какой-нибудь современницы матриархата! Или в меня не вошло чего-то, что в течение веков обусловливало собой тот тип женщины, которую мы все знаем, - итог ее порабощения? Моей натуре чужды все чисто женские элементы женщины, чуждо ее порабощение.
   С самого раннего детства я чувствовала, что не родилась девочкой.
   - Не ошиблась ли Луиза Христиановна (акушерка матери), меня принимавшая"? - был вопрос, который я не раз задавала.
   Но нет, она не ошиблась.
   Я родилась не только девочкой, но даже красивой девочкой; и все те знаки внимания, которые мне оказывали, должны были разубедить меня в возможности физиологической игры природы...
   Драма была на духовной почве. Все мои психические задатки и способности не вязались с тем, что обыкновенно природа дает женщине, все мои вкусы шли вразрез с издавна сложившимся строем жизни вообще девочек.
   Я не только никогда не играла в куклы, но возненавидела повод, по которому их дарят, - елку. На елку приезжали те старшие родные, для которых мои молодые родители не были законодателями и не могли им сказать: "не дарите". Эти старшие заваливали меня, как первенца, аршинными куклами, их кроватками, шкапиками и другой дребеденью, а я была несчастна не потому только, что все это было мне ненужно, а по совсем другой причине. Мне надо было показать благодарность, даже радость. Как неглупая девочка, я знала, что это было необходимо, а между тем для меня всего тяжелее была ложь. Потому-то я искренно радовалась, когда проходил этот несносный вечер, уезжали старшие, провожаемые всеми знаками почтения, и я могла забросить или, лучше сказать, забыть аршинных кукол, пищавших "мама". Для меня не было большего праздника, чем когда мы с братьями принимались опустошать елку, и я могла поиграть в их игрушки. Я совсем не была выше игрушек. До сих пор помню один подарок отца - он подарил мне его задолго до елки так же, как и я, сгорая от нетерпения. Как сейчас вижу эти белые сани, такие большие, что в них могли усесться оба брата, с облучком для меня; сани, запряженные парой вороных в серебряной сбруе. Сбруя снималась и надевалась, и моему блаженству не было конца. Милый папа знал, что подарить.
   Отец кончил курс с серебряной медалью в Александровском лицее и 23 лет женился на своей троюродной сестре
   339
   Масловой. Матери было только 18 лет. Она воспитывалась за границей и знала по-французски лучше, чем по-русски. Сестры ее даже едва говорили на своем родном языке, а вышли обе за провинциалов. Две сестры отца всю жизнь провели в провинции и оказались замужем за итальянцами - одна даже за ревнивым сицилианцем, доведшем ее до чахотки, другая за известным санскритистом Де-Губернатисом. Отец очень быстро шел по службе, чуть не 25 лет был начальником отделения, а 32 лет действительным статским советником. И отец, и мать оба писали1.
   Летом разыгрывалась фантазия матери. С нетерпением ждала я своих именин, зная, что она готовит мне сюрприз. Но то, что она дарила, всегда превосходило мои ожидания. За деревянным топором следовала маленькая соха с железными лемехами - соха, в которую я впрягала братьев; и, наконец, явилась коса, в сообществе бруска в брусочнице и молотка с бабкой.
   Когда этой настоящей маленькой косой я выкашивала наш так называемый чистый двор, ремешок брусочницы опоясывал мою красную кумачовую рубашку с косым воротом, а внизу торчали высокие голенища сапог. Летом мать уступала моей слабости и позволяла мне ходить в рубашке2. Но зато зимой мне оставалось только завидовать. У этих счастливых мальчиков были такие красивые синие кафтаны с золотыми пуговками, отороченные серым барашком, и, к довершению моей зависти, еще красные кушаки и шапки, а я... ходила в салопе и капоре3.
   Мои прогулки в городе были отравлены этими атрибутами "девочки". Мне было неловко в них, и они казались мне некрасивыми.
   В рубашке было так удобно вскочить в телегу, править, лазить на каждое дерево.
   Я ездила, правда, в платье, на козлах нашего большого крытого тарантаса, потому что уговорить меня сесть в клетку было трудно, и править я любила больше всего на свете, пока не стала ездить верхом, и тогда править показалось мне уже скучным.
   Кучер был нередко пьян, как это подобает деревенскому кучеру, и я совсем одна справлялась с тройкой. Я изучила все нехитрые приемы этого управления, и лошади меня слушались: вожжей я не дергала - для этого я слишком любила лошадей. Любила и собак, и помню, как 4-х лет ничем не сумела угостить
   --------------
   1Пробуждение литературного таланта в генерации перед тем, как родиться замечательному ребенку-урнингу. В. Р-в.
   2 Т. е. в мужской крестьянской рубашке. Какие все подробности! См. стр. 76-81, в главе "Прослойки содомии у Л. Толстого", извлечение из его "Воскресения" о подруге Екатерины Масловой. В. Р-в.
   3 Поразительно. Полная аналогия примеров Крафт-Эбинга. В. Р-в.
   340
   собаку, кроме освященной просфоры, и до чего все перепугались.
   Уже если я завидовала братьям, то еще больше кучеру, у которого все было настоящее. Его шляпа с павлиньими перьями И наборный пояс были лучше того, что носили мальчики.
   Но хотя у меня не было ни шляпы с павлиньими перьями, ни кушака, зато уже в 13 лет у меня была собственная лошадь. Не зная, что мне покупать, отец давно дарил мне деньги, и на них-то я купила лошадку.
   Хотя "Каренькую" не только кормила на свой счет бабушка (в ее имении мы жили всегда летом), но моя лошадка и пахала, и возила навоз и сено1, все же я каталась на ней раза два в неделю, а остальное время заботилась о том, чтоб ее не мучили. Впрочем, бабушка и сама любила лошадей2, и им жилось у нее хорошо.
   Мое мальчишество не нравилось старушке. Она пыталась иногда читать мне наставления, хотя и делала это в очень мягкой форме. "Зачем мама тебе это позволяет? Разве девочке можно?"
   И я вспыхивала, хотя бабушка была такая добрая и слабая, что на нее нельзя было сердиться. К тому же она и сама меня опасалась; то же, как я проводила время, подкупало ее в мою пользу.
   А именно: летом я вся отдавалась своему садику.
   Бабушка отвела мне лужок за домом, и на этом лужке я
   1 Рабочие инстинкты у богатой и знатной девочки, которую все нежат. Сравни, как полную аналогию, слова Толстого об урнинге-дочери генерала, подруге Масловой, в "Воскресении" ("Прослойки содомии у Толстого и Вл. Соловьева"). И при этом тут не просто рабочие влечения, но названы специальные мужицкие работы. Не вытекает ли в самом деле "работа" из пола! Потому что ребенок Безобразова еще ни о какой культуре не задумывалась, ни о цивилизации, ни об истории, ни о классификации работ между полами. Но она берет "соху" и хочет "пахать", как урнинг-Деметра "научила жителей Аттики земледелию". Настоящее призвание самца - охота, звероловство, и "звериная", "животная" жертва Авеля-зверолова "угодна Богу". Но - аналогия монашескому зову Евы - Каин начал заниматься земледелием, и плоды рук этого первого на земле урнинга были "отвергнуты Богом" (как и Ева "пала" в анти-уранистическом Ветхом Завете). В самом деле, вглядитесь в фигуру пахаря, идущего за сохой, в этот "мирный труд" его, на который хочется "позвать благословение Божие". Лучшие в мире земледельцы - китайцы, полу-бабы, "с косами". Но и, вообще, идти за сохой, проводить борозду и бросать в нее зерна - как это близко к чисто уже женскому занятию - ткать полотно. По форме, по методу, беспорывному и без "кулака", земледелие есть типичное муже-бабное дело, содомическое и уранистическое. В. Р-в.
   2Вот как далеко идет в род. Женщина любит корову, а если коня начинает любить - то уже в 1/10, в 1/100 пробудившийся в ней урнинг Конь есть столь же мужицкая вещь, "мужиково хозяйство", - конь и еще собака, "пес", - как кошка и особенно корова суть домашние животные жены и ее "угол", ее "хозяйство" В. Р-в.
   341
   устроила себе сад-огород. Были у меня там и цветы, и овощи, и ягодные кусты, цвела и поспевала клубника. Очень занимала меня компостная куча, которую я постоянно перелопачивала, но не помню, чтоб мои урожаи отличались обилием. Напротив, у бабушки, хотя и не было компоста, все родилось несомненно лучше. Мой уголок был слишком тенист и не удобрен издавна, как бабушкин огород. Тем не менее я гордилась своим садиком и его не бросала чуть ли не до 18-летнего возраста. Тут стало уже не до него, и как жаль, что стало так.
   Мое детство в деревне неразрывно связано с соседями по имению, именно двумя девочками одних со мной лет. Мы проводили два дня в неделю вместе и проводили их неизменно... в бане. Баня изображала избу, а мы - мужиков. Мужики производили все сезонные работы. Роли были распределены раз и навсегда: самая энергичная из нас была хозяином, ее сестра - хозяйкой, а я - работником. И мы совсем уходили в свою крестьянскую жизнь.
   Теперь, когда я вспоминаю эту игру, мне всегда кажется, что мы предугадали в ней свою судьбу. Хозяин действительно стал хозяином, управляет образцово имением, тем самым, где мы играли в бане, хозяйка так же хорошо ведет свое городское хозяйство, а я... так и осталась работником, чем была в бане.
   Хорошо жилось в деревне и, когда наступала осень, не хотелось в город. Не то чтоб я не любила учиться, но весь склад городской жизни, заключенной в стенах, и атрибуты девочки были мне противны.
   Всего менее пришлась я ко двору в пансионе, куда ходила с 10 лет. Это был очень приличный немецкий пансион, где воспитывалось 3-е поколение девочек тихих и выдержанных, готовившихся стать со временем добрыми Hausfrauen1 и Miittere2, а до тех пор усердно зубривших то, что полагалось зубрить. И среди них вдруг очутилась я - этот русский сорванец, добрый товарищ моих братьев, для которых я оказывалась очень часто слишком бойка, когда их муштровала и находила, что они не умеют войти во вкусы лошадей и плохие кучера.
   Что было мне делать в пансионе! Моей удали не было никакого исхода, и во все время существования этого пансиона, с тех пор, как ввелась толстая черная книга, именуемая "журнал", ни у кого еще никогда не было таких баллов за поведение. Я оставалась одна и сама по себе в этом отношении. Меня так много и часто бранили, что я давно перестала слушать и интересоваться тем, что мне собственно говорили. Помню, что мне пророчили ад, но я не боялась и ада. Когда я была в младших классах, моя классная дама - немка - даже выдумывала для
   --------------
   1 Домохозяйками (нем.).
   2 Матерями (нем.).
   342
   меня особенные наказания, никогда в пансионе не существовавшие и, верно, после меня канувшие в вечность. Она отправляла меня завтракать в отдельную комнату, а я этим гордилась.
   Ни баллы, ни наказания не производили на меня ни малейшего впечатления: я так же мало обращала на них внимания, как на слова, и продолжала жить по-своему. Предосудительным я считала говорить по-французски и по-немецки (я недурно уже говорила дома), а, напротив, стремилась обучить лучшему выговору своих товарок-немок, которые немилосердно коверкали русский язык. И совершалось то великое чудо, что немочки, не боясь даже замечаний, отвечали мне по-русски, и я от души могла радоваться их успехам, за которые мне столько доставалось. У немочек же я ничему не научилась.
   В классе я или читала книгу, или писала сочинение; слушать, как по 10-ти раз отвечают то же самое, казалось мне нестерпимо скучным. И все это делалось на глазах учителей, так как я никогда не скрывала того, чем занималась. Меня оставляли в покое, потому что сделать со мной все равно ничего не могли.
   Учителю французского языка, возле которого я имела удовольствие сидеть (я была у него второй ученицей, а мы помещались за длинным столом по рангам и сидели на стульях), я даже сама читала наставления, когда мне казалось, что он недостаточно внимательно слушает то, что ему отвечают. Он мне надоедал тем, что на меня смотрел, - и на мой вопрос: "Que me regardez-vous?"1 всегда уверял: "J'etudie votre caractere"2.
   Уроков дома я никогда не учила, а только в классе. Дома я читала и со страстью играла на рояле, потому что мне нравилась моя учительница музыки (ученица Антона Рубинштейна) и хотелось доставить ей удовольствие. Таланта же в музыке у меня не было, как вообще не было никаких талантов.
   Моя жизнь в пансионе протекала довольно спокойно - я умела избавить себя от всех скучных обязанностей, которые на мне лежали, и училась исподволь. Я не знала, что такое переутомление, и не понимала самолюбия хотеть быть первой ученицей. С удивлением пожимала я плечами, когда меня бранили за то, что я недостаточно хорошо учусь. "Ведь в числе же лучших я", - думалось мне, когда я постигала наконец, за что мне досталось на этот раз. "А баллы, какое мне дело до их баллов", - недоумевала я, сидя за Гоголем или Тургеневым и уносясь в иной мир. Все равно умрем, все суета сует и, когда человек живет на земле так недолго, стоит ли заботиться о баллах! В моих глазах это было верхом суеты, и от этой суеты я была избавлена или избавила себя сама3.
   -------------
   1 "Что вы смотрите на меня?" (фр.)
   2 "Я изучаю ваш характер (фр.).
   3 Чисто мужской образ мысли, типичные мысли и отношение к делу гимназистов. В. Р-в.
   343
   Мысль о смерти не давала мне покоя1. Совсем еще маленькой девочкой я видела страшные сны: себя в гробу и пробуждение потом. Это был один из самых обыкновенных моих снов, который развивался во всех подробностях и, как это бывает со снами, часто повторяющимися, у него была своя обстановка, и я относилась к этому сну, как к чему-то своему и родному2.
   Когда я стала старше, мысль о смерти являлась мне и наяву и принимала образ нирваны. В любое время дня или ночи я могла представить себе, что более не существую, и уничтожались для меня время и пространство. Ничего более ужасного не могу вообразить до сих пор. Когда нет времени и пространства, то нет ничего, и состояние беспредельной пустоты, чего-то худшего, чем пустота, потому что пустота все еще наше человеческое понятие, внезапно меня охватывало. Я выходила из этого сомнения, произнося обыкновенно одно слово "мама", и направлялась к матери ближайшим путем.
   Раз я перелезла через комод, потому что путь по полу показался мне длинным. Только когда я видела близкого человека, состояние это проходило3. В нем я изучила понятия пространства и времени и убедилась, что без них человек не может жить. Все обращается в ничто, когда нет времени и пространства, - было мне ясно задолго до того, как я читала Канта4.
   Рано начала я читать все то, что имело какое-нибудь отношение к философии. Никто мне этого не говорил, ноя чутьем знала, что те вопросы, которые меня мучают, создали философию, и философы - те люди, которые одни могут меня утешить и успокоить5. У них искала я разрешения вечных вопросов о происхождении мира и его будущем - разрешение и разгадку того, что составляло мою внутреннюю жизнь. Об этом я не говорила даже с матерью, хотя была с ней дружна и рассказывала ей много такого, чего обыкновенно не говорят матерям.
   -----------
   1 Вот опять направление в сторону мистики и религиозного, "по-ту-светного": обычное направление урнингов. Можно сказать, "тот свет" создан урнингами, потому что они типично сами - не этого света существа и, до некоторой степени, действительно "по-ту-светны". В. Р-в.
   2 Поразительно! См. у Крафт-Эбинга аналогичное признание: "Я говорил с давно умершими людьми, с дальними своими предками" (случай effeminatio врача-мужчины). В. Р-в.
   3 Возвращение от метафизического состояния к физическому состоянию, через прикосновение к другому физическому же, к другому конкретному. В. Р-в.
   4 Вот где даны "врожденные философские концепции", вот как и откуда "учатся философии", и даже объяснение где лежал "наши темные представления" (Лейбниц). Все - в поле, и в его тенях и оттенках, которые бесчисленны ("мировой эллипсис пола", "колесо" Иезекииля*). Б. Р-в.
   5 Вот как "рождается философия" В. Р-в
   344
   Я еще не была в пансионе, когда мне попалась в детском журнале психология, которую я списала и хранила, как святыню. Из этого же источника почерпнула я, верно, правила жизни Франклина - другое мое сокровище, занесенное в тетрадку. Когда задавали урок истории, я шла в кабинет отца и в его пространном немецком Вебере читала о том периоде, который у нас проходился, но читала только то, что делали в это время философы. Я не всегда учила урок, - какое мне было дело до войн и суеты королей, но я всегда читала в Вебере о том, что составляло для меня содержание жизни.
   Мать рано начала удовлетворять моей страсти к чтению. В то же время начались и мои первые литературные опыты, которые были так же неудачны, как и многие последующие. Помню, как я сидела над первым детским чтением сказками, и всеми своими силами пыталась выкинуть из них волшебный элемент. Иногда мне казалось, что я нашла решение, и я долго радовалась, но потом обыкновенно разочаровывалась. Волшебный элемент был так крепко вплетен в сказку, что когда я заменяла его естественным, то ничего не оставалось. Я чувствовала, что ничего не выходит и моя работа пропала.
   Когда сказки заменились нравоучительными повестями вроде "Квичи" и "Le vaste monde"1, я до того сжилась с их героинями, что начала проводить в жизни то, что делали эти девочки. В этих повестях особенно часто шла речь о суете мирской - истинный мир, мир религии не имел ничего общего с нашей жизнью. Иногда я помышляла даже о том, чтобы обратиться к своим близким с вопросом о том, почему они так мало думают о будущей жизни и не делают того, исполнять что мне казалось просто. Иногда я представляла себе, что придет тот день, когда я это скажу всем людям, - они поймут меня, уверуют и перестанут грешить.
   Но как ни казалось просто то, что надо делать, настал тот день, когда я и сама разочаровалась в том, чему прежде так горячо верила.
   Произошло это в Италии, где мы проводили осень. Был ли то переходный возраст - 14 лет, влияние ли католицизма с его процессиями и мадоннами в платьях, или разговоры дяди-атеиста, которые доносились до меня урывками из другой комнаты, - верно, все вместе взятое заставило меня решить, что религия лишь измышление, иллюзия и фантазия человека.
   Вернувшись в пансион, я стала мучить несчастных немочек и ежеминутно их спрашивала: "Веришь ли ты?" Когда мне говорили, что "да", я скорее отвязывалась, чем когда слышала "не знаю". Все мое негодование изливалось на произносившую такие глупые, по моему мнению, слова.
   - Как можешь ты говорить "не знаю", когда это самое
   1 "Целый свет" (фр.).
   345
   важное в жизни, - громила я несчастную девочку и объясняла ей всю важность вопроса.
   Не помню, чтоб я когда-нибудь говорила, что сама не верю, а тем более чтоб развивала свои мотивы. От меня этого никто не требовал, и я считала нужным молчать.
   Только раз помню, что возбудила спор в классе, который долго нас занимал.
   Речь шла о том, как мыслит человек - словами или не словами. Началось с того, что я по своему обыкновению приставала к одной из немочек и на этот раз дразнила ее тем, что она думает по-немецки. Девочка эта говорила по-русски лучше всех, была даже православная, а все же я уверяла, что она немка, и в доказательство и привела этот свой аргумент.
   Она ответила мне так, как я вовсе не ожидала.
   - Совсем не думаю словами.
   - Как не думаешь! - накинулась я на нее. - Нельзя думать без слов! Каждый человек думает словами!
   - А вот, - объясняла она мне, - "придет к нам в класс Флери", неужели ты себе это говоришь, а я так представляю себе его вице-мундир, лысину...