Республиканец Даллес, приверженец Томаса Дьюи, многолетнего кандидата на пост президента от своей партии, тем не менее оказывал постоянное покровительство всем, кто составлял структуруОСС, — а это были в основном демократы, выпускники университетов восточного побережья, либералы левой ориентации, все как один члены демократической партии, члены «Лиги плюща».
   — Эти люди сидят с нами за одним столом, — повторял Даллес своему другу Вильяму Джексону, генеральному директору издательского концерна «Джордж Г. Витни энд компани». — Они едят одну и ту же еду из одних и тех же тарелок. Пусть они верят в осла, если их пугает слон, какая разница? Нет ничего страшнее драки среди своих... На этом Гитлер свернул себе шею... Когда армейская разведка тянула одеяло на себя, гестапо на себя, а несчастный Шелленберг суетился между двумя этими слепыми гигантами, начались хаос и взаимопожирание.
   (Именно они, Вильям Джексон и Аллен Даллес, были приглашены к президенту Трумэну; именно им он поручил сконструировать духнового разведывательного управления.)
   — Я не против молодых левых демократов, в конце концов мы — единственно свободная страна на этой земле, — ответил Джексон. — Просто они часто впадают в транс и костят все то, на чем стоим не только мы, но и они сами... Надо же думать о будущем, о подрастающем поколении! Если низвергать все святое, молодежь может разболтаться, ее надо держать, как хорошего коня, в узде.
   — Ах, перестаньте, Вильям, — возразил Даллес. — Коня не удержишь уздой. Его можно удержать обильным овсом в закромах, сочным пастбищем и правом выступать на хорошей гаревой дорожке ипподрома... Кони, как и люди, обожают быть первыми... Уздой ничего не удержишь, — повторил он. — Только свободой поступка, правом на самость, когда выигрывает сильный. Мы — страна, живущая по закону отбора талантливых... Неприспособленные отваливаются, становясь удобрением для тех, кто определит будущее нации американцев. Ребята из «Лиги плюща» должны на деле почувствовать преимущества от того, как они служат этой стране... Повторяю — на деле, а не декларативно... Человек есть то, что он ест, — в этом смысле я не берусь спорить с Марксом...
   — Аллен, простите поздний звонок, — сказал Фрэнк Визнер, — но я только что от государственного секретаря, мне не терпится обсудить с вами состоявшуюся беседу.
   — Приезжайте, рад вас видеть.
   Этим человеком Даллес восторгался; именно он тридцатого апреля сорок пятого года привез на своем заляпанном грязью «виллисе» генерала Гелена; тот под его диктовку написал: «Обязуюсь работать во имя интересов Соединенных Штатов, — до той поры, пока не будет создана демократическая Германия, антибольшевистский бастион Европы; однако же и тогда я буду координировать каждый свой шаг с американской стороной, признав — отныне и навсегда — ее первенство в вопросах тотального противоборства с тоталитаризмом».
   Именно Фрэнк Визнер (мог бы, кстати, сидеть в Нью-Йорке, денег куры не клюют) ворвался с тремя солдатами в маленький силезский городок, куда немцы вывезли архивы СД; на улицах еще стояли танки вермахта; слышалась канонада, наступали русские; сумев угнать оттуда пять грузовиков с бесценными документами в американскую зону, он сделал практически невозможное.
   В свое время именно Фрэнк Визнер (у него не было интересов в Латинской Америке, все филиалы его фирм находились в Европе и Юго-Восточной Азии) сразу же поддержал идею Аллена Даллеса: да. Юг континента необходимо очистить от красных, да, во время войны они наработали авторитет и симпатии латиносов, это угрожает Соединенным Штатам; при этом — одновременно с ударом на Юге — необходимо планировать операции в Восточной Европе; русские должны жить в своей берлоге, общение с цивилизацией — даже восточноевропейской — может принести Москве определенные дивиденды; кооперация с передовой технологией, дисциплиной, организованностью венгров и чехов может оказаться таким стимулятором, который позволит Сталину превратить свою страну не только в военного, но и в промышленного колосса; недопустимо.
   Визнер сразу же согласился с тем, что филиалами разведывательного сообщества на Юге должны стать представительства ИТТ: «Нет, я лишен чувства ревности, Аллен; я не против того, что Бэн стрижет купоны, риск следует вознаграждать сторицей, только чуть придержите аппетиты полковника в Европе; пусть Латинская Америка сделается его вотчиной, я не возражаю, думаю, с Рокфеллерами вы договоритесь без моей помощи, они меня не очень-то жалуют...»
   ...Фрэнк приехал через двадцать минут; в Вашингтоне Даллес снимал скромную трехкомнатную квартирку, чаще жил у себя в Нью-Йорке; тихие комнаты сразу же наполнились шумом, смехом, грохочущими раскатами голоса Визнера, — как все добрые и смелые люди, он был невероятно открыт и шумен.
   — Слушайте, Аллен, признайтесь, вы знали, что мне предложат?
   — Вам предложили пост заместителя государственного секретаря? — Даллес улыбнулся, радуясь той жизни, которая ворвалась с этим человеком в его тихий, грустный дом. — Отказывайтесь. Вы не умеете подчиняться, и это прекрасно.
   — Мне предложили продумать организацию разведывательного управления, которое бы проводило политику активных корректив: то, чего не смогут добиться дипломаты, должен выбить я.
   — Поздравляю, Фрэнк. Это великое дело. Не стану отказываться — моя идея. Я предложил ее Трумэну, но вы же знаете эту черепаху: пока-то он посоветуется со всеми своими галантерейщиками, пока разложит пасьянс и выслушает мнение жены... Если бог хочет покарать страну, он награждает ее медлительным и слабым лидером, который живет традициями, боясь необходимых новаций... Как думаете назвать свое детище?
   — За этим я к вам и приехал.
   — Назовите Управлением по координации политики... Пока что вы будете иметь нескольких хозяев: и государственного секретаря, и министра обороны, да и самого президента — Трумэн обожает секреты, он подарил ребятам, вошедшим в Центральную разведывательную группу, — вы тогда были в Европе, не знаю, рассказывали ли вам, — черные плащи и деревянные кинжалы: «Отныне вы мои рыцари плаща и кинжала...» Смешно, конечно, но мы вырвали у него то, чего никогда бы не дал Рузвельт: отныне разведка в этой стране пользуется влиянием большим, чем в любом другом государстве планеты... Название, которое я вам предлагаю, ставит вас надвсеми. Вы не кто-нибудь, а координаторполитики, сводите воедино концепции военных и дипломатов, выгоднейшая позиция, можно только мечтать.
   — Слушайте, это гениальная идея, Аллен! Думаете, разрешат?
   — Наверняка будут ставить палки в колеса, — убежденно ответил Даллес. — А что новое рождалось без боя? Человечество продирается к добру и прогрессу сквозь тернии, Фрэнк. Такова уж судьба несчастных землян... Если нам удалось вытеснить русских из Чили и Бразилии без крови, то теперь настало время трагического действа... Судя по всему, мы его начнем в Боливии и Коста-Рике — одновременно. Нужна кровь, Фрэнк. Я говорю ужасные слова, я понимаю, что это входит в противоречие с нашей моралью, но, если мы решили спасти свободу, мы не имеем права на удобную ложь: пришло время называть вещи своими именами. Удар в Чили и Бразилии — это только начало, Фрэнк. Это политическое бескровие, в то время как человечество заносит в анналы лишь трагедии и горе, болевые точки исторической памяти... Мне бы хотелось, чтобы вы — пока ваш проект будет прокручиваться — в течение недели разработали наметку нескольких драмв Боливии. Никто, кроме вас, мудрого флибустьера и романтика, не сможет этого сделать...
   — Есть конкретные предложения?
   — В определенной мере... Часть материалов я уже для вас приготовил, а часть придется собрать вам... Меня, например, интересует, как Роберт Макайр комплектует разведывательное управление, основные тенденции...
   — Не проблема, это я выясню завтра же. Что еще?
   Даллес грустно улыбнулся:
   — А ничего... Просто я очень рад, что такой чистый романтик и флибустьер занялся делом, которое принесет много пользы этой стране...
   — Макайр — ваша креатура?
   — Чепуха, — Даллес пыхнул трубкой. — Он креатура Гувера, но уж никак не моя.
   Визнер понял, что получил свободу рук, — ему было известно, что раньше Даллес поддерживал Макайра; значит, что-то произошло, пахнет комбинацией, нет ничего прекраснее комбинации, это посильнее наркотика.
 
   Через три дня Визнер сообщил Даллесу, что Макайр работает на износ, день и ночь проводит в доме; переместил либерала из «Лиги плюща» Рэйнолдса в Люксембург: слишком «радикален, пусть пересидит крутые времена подальше от Комиссии по расследованию, место тихое, но интересное, рядом Париж, может катать туда на отдых»; засунул в архивное управление Айвэна Полычко, натурализовавшегося украинца, мать и вовсе русская, а тот сидел на самых узловых проблемах, в ОСС пришел вместе с Донованом, ас.
   Визнер говорил об этом, как всегда, весело и шумно, прекрасно понимая, что доставляет боль Даллесу, — речь шла о его людях, которые работали подним не один год; тем не менее Аллен, пыхнув трубкой, ответил, что, видимо, Макайр руководствуется здравыми соображениями, не может же он просто так, за ради живешь, задвигать в угол талантливых людей: «Не будьте к нему строги, Фрэнк...»
   — Не буду, — пообещал Визнер, — как скажете, большой босс с трубкой мира! Кстати, он предложил Марку Липшицу отправиться на Ямайку, пришло сообщение, что дедушка и бабушка Липшица дома говорят по-русски, только в синагоге говорят на исковерканном идиш...
   Липшиц был посажен Даллесом на планирование долгосрочных комбинаций, узловой пост; тем не менее Аллен снова усмехнулся:
   — Это уж по вашей линии, Фрэнк, боритесь за единокровца, сам бог велел!
   — А вы-то к нему как относитесь?
   Даллес задумчиво переспросил:
   — Как я отношусь к нему? Черт его знает... Особой симпатии я к нему не испытываю, но вам без него будет трудно, ума палата, поразительная информированность, терять таких людей неразумно.
 
   После разговора с Визнером, походив по квартире, Даллес надел скромный пиджак — на плечиках штопка, — вышел на улицу, купил билет на сабвэй и долго катался под огромным городом, угадывая, какой район проезжает вагон, по тому, кто стоял на перроне; легко определил Гарлем; еще проще дело с улицами, где жили китайцы; наслаждаясь, слушал их быстрый говор; пуэрториканцы отчего-то были всюду: откуда такая страсть кататься в метро?! Видимо, не могут найти работу, бедненькие... Все же это глупо — не брать человека на завод или в мастерскую только потому, что он похож на Монтигомо Ястребиный Коготь; расизм — государственный предрассудок отсталых наций... Страшно: после того, как Гитлер уничтожил шизофреников, нация — как утверждает профессор Климс — поглупела... Видимо, психически больные люди угодны цивилизации; вполне допустимо, что мы кажемся им больными, они ведь живут в своем мире, возможно, он прекрасен и красочен, интереснее нашего. Пусть шизофрениками будут художники и музыканты; другое дело, когда больные люди становятся организаторами науки, политики и производства, особенно если у них сдвиг на национальной почве, фатальная ненависть к какому-то народу, — сколько Карданов, Кювье и Ньютонов может быть среди этих несчастных пуэрториканцев?!
   Он понял, что, думая об этом, исследовал поведение Макайра; как он посмел расправиться с моими людьми? Ты сам толкал его к независимости, ответил он себе. Ты сам звал его к спору. Все верно, так было, но он знает мое отношение к Рэйнолдсу и Полычко с Липшицем. Он осведомлен, что я верил им и поручал самые сложные узлы операций... Почему он так повел себя?
   ...Даллес вышел в китайском квартале, вкусно поужинал в маленьком ресторанчике, засиделся там допоздна, наслаждаясь прекрасной музыкой; в метро ехать не решился, опасное время; вызвал такси.
   Уснул со снотворным; наутро связался с Визнером, договорился о встрече и ознакомил его с досье на Макайра, — тот притащил с собой в Штаты нацистского шпиона «Раньше об этом знали он и я, а теперь узнали и вы, Фрэнк».

Роумэн, мафия (Нью-Йорк, сорок седьмой)

   В Нью-Йорке Роумэн поселился в Гринвидж-Виллэдж; снял мансарду, хозяин не спрашивал ни водительской лицензии, ни документов на ношение оружия, только попросил уплатить деньги за месяц вперед: «Если вам понравится в этой глухомани, если не сожжете дом, договоримся на будущее; да, и еще: внесите часть страховки, верх деревянный, бросите спичку — станете Джордано Бруно».
   Первый день Роумэн отлеживался; ночью вышел из убежища и тщательно проверился: хвоста не было; сбежать из госпиталя — прекрасная идея; Рабинович объяснил, что такие бзики бывают у тяжелых сердечников — форма нервного шока, желание уйти от самого себя, начать жизнь с чистой страницы, предсмертная ремиссия.
   Он передвинул скрипучую кушетку к окну, чтобы видеть улицу. Криста наверняка бы устроилась в углу, села б по-китайски, кофе на полу, вокруг книжки; господи, вот счастье — иметь такую любимую, которая умеет вмиг обживаться в любом месте... Люди, влюбленные в цифру семь, вспомнил он ее слова, талантливы, склонны к авантюрам и несут на себе незримую печать удачи. Хорошо, что я дернул от Рабиновича седьмого, подумал он, действительно, счастливая цифра, макайры не просчитали возможность такого исхода, иначе бы поставили в клинике пост, у меня есть дня три форы, конечно, они меня найдут, в этом нет сомнений, но пара свободных дней — это очень много, это сорок восемь часов, вечность...
   Нет, не вечность, возразил он себе, еще не известно, как пойдет разговор с Джоном Кэйри; это четыре года назад он требовал покарать убийц сестры; сколько воды утекло; возможно, его перекупили, а может, напугали, а может, споили, всяко может быть... Да и потом, наконец, отчего он должен мне поверить? Должен, сказал себе Роумэн, люди верят, если говоришь им правду про себя, всю правду, без остатка. Он воевал, он знает, что такое нацизм, он был ранен. Мне нечего скрывать, все надо называть своими именами, только тогда может получиться разговор. А если он позвонит в ФБР? Ну и пусть. Я не под судом. Против меня пока не возбуждено дело. Я свободный гражданин свободной страны... Как кинодраматург Лоусон... Или режиссер Чаплин... Или Брехт с Эйслером... Ох, не надо об этом, взмолился он, нельзя начинать, не веря в успех! Как бы ни было трудно, всегда следует верить в успех, ты должен сообщить всю свою энергию этому желанию, чем большим количеством энергии оно заряжено, тем вероятнее победа.
   О деле Кэйри он узнал еще в самом конце сорок второго, за неделю перед вылетом в рейх; он тогда принимал участие в разработке разведывательных операций перед высадкой американских войск в Сицилии, запланированной на весну; Донован, отбирая кандидатуры военных, которые должны были контактировать с ОСС, довольно долго изучал формуляр генерала О'Дуайера: достаточно молодой политик, иммигрировал из Ирландии в семнадцатом; ну их всех к черту, этих католиков с протестантами, сказал он, приехав в Штаты, они готовят почву для большевиков, все междоусобицы приводят к революциям, а я их ненавижу, у нас нет разницы между католиками и протестантами, каждый молится, где хочет.
   О'Дуайер поступил в полицию Нью-Йорка и вскоре провел десять блистательных операций, схватив убийцу Макдональда, за которым охотились сотни агентов в течение четырех лет, арестовал банду Эндрюса Валси — их было трое, а он один, — получил пулю в руку, пристрелил одного из мерзавцев, а других изуродовал так, что пришлось отправить в госпиталь; потом вышел на Банелли, тот был наемным убийцей, служил «Коза ностре»; старый полицейский Макрайен покачал тогда головой: «Не советую тебе связываться с мафией, сынок. Все, что угодно, только не они. Снесут голову, поверь». Тем не менее О'Дуайер скрутил мафиозо, хотя тот был на голову выше его и весил фунтов на двадцать больше.
   Ночью к нему приехал Альберто Анастазиа, руководитель одной из семей мафии, которая контролировала порт Нью-Йорка и направляла деятельность «корпорации наемных убийц». Он приехал не один, а в сопровождении своего заместителя Энтони Ромеро и трех телохранителей; О'Дуайер не успел вытащить пистолет из-под подушки, вошли к нему, пользуясь набором отмычек, ступали по-кошачьи, пойди услышь шаги профессионалов...
   — Послушай, парень, — сказал Анастазиа, сев рядом с кроватью О'Дуайера, — ты мне и впрямь нравишься, я люблю тех, кто лишен страха... Я сам такой же дурень... Но ты пошел не туда, поверь... Моего Банелли завтра отпустят под залог, ведь на меня работают лучшие адвокаты города... Я не хочу размазывать сопли об стену, вдруг кто заметит, что у тебя были гости, не надо этого. Тебе не надо, мне-то плевать, сам понимаешь, я, к сожалению, не смогу стать президентом этой страны, итальянец, а вот твое будущее зависит только от тебя.
   — Если ты, паршивый бандит, пришел, чтобы убить меня, — сказал О'Дуайер, ощерившись, — убивай! Посмотришь, как умирают ирландцы...
   — Если бы я хотел тебя убить, это бы уже сделали. Нет, я пришел к тебе с дружбой... Вот моя рука, пожми ее, и тогда я тебе расскажу, что я намерен тебе предложить...
   О'Дуайер взял руку Анастазиа и начал медленно сжимать его пальцы; тот — тоже; в комнате было тихо, так тихо, что было слышно, как хрустят суставы; лицо Анастазиа стало красным от напряжения; О'Дуайер был по-прежнему бледен, никакого напряжения, только щерился, как волк.
   — Ты победил, — сказал Анастазиа. — Не вздумай понудить меня встать на колени перед тобою, этого тебе не простят мои люди, я-то могу опуститься перед тем, кто сильней...
   О'Дуайер отпустил его руку и сказал:
   — Лучше пойдем в полицию. Пойдем, Анастазиа... Тебе многое простится, если ты сам придешь с повинной.
   Тот кивнул:
   — Верно. Скинут лет сорок... Получу всего двадцать, больше не натянут... И ты станешь лейтенантом, это уж точно... Но у меня есть иное предложение: мы купим тебе адвокатскую контору в городе... Нет, нет, нас защищать не надо! Нас защищает Таманни-холл, как-никак штаб-квартира демократической партии Нью-Йорка. А проработав тройку лет в адвокатской конторе, — ты ирландцев защищай, бедняков, набирай очки, — мы сделаем тебя судьей... А дальше — посмотрим... У тебя уже есть имя, ты сделал его без чьей-либо помощи, но теперь тебе нужна помощь, ирландец... Если ты не дурак, а человек, который хочет выбиться в первые... словом, в этой стране без помощи сильных невозможно подняться.
   ...Через семь лет О'Дуайер стал окружным судьей; когда в профсоюзах США произошел раскол и из Американской федерации трудящихся выделился мощный конгресс производственных профсоюзов, Анастазиа понял, что настал его час: кто держит профсоюзы, тот владеет страной. Руководители нью-йоркских демократов выдвинули О'Дуайера на пост окружного прокурора Бруклина: там катилась волна политических убийств, мафия нуждалась в человеке, который защитит ее деятельность, дела будут положены под сукно, а прятатьбыло что: убили Сирника, члена профсоюза моряков, исчез профсоюзный лидер, борец против мафии Питер Панто, застрелили активистов профсоюза Бергстрома, Роберста, Симпсона, Ноя, Брайна...
   — Я выведу мафию на чистую воду, — заявил журналистам Нью-Йорка О'Дуайер. — С «корпорацией убийц» будет покончено! Они знают, что со мной шутки плохи!
   Через два дня О'Дуайер встретился — с соблюдением всех норм конспирации — с Анастазиа в маленьком домике на берегу Кони-Айленда.
   — Слушай, брат, — сказал он главе семьи, державшей весь бизнес в портах побережья, сотни миллионов долларов ежегодной прибыли, — услуга за услугу. Либо ты отдашьмне десяток твоих подонков и я посажу их, — после погони, перестрелки, ну и всего прочего, спектакль должен быть поставлен как в Карнеги-холл, — либо я ничего не смогу сделать для тебя в главном...
   — Как странно, — мягко улыбнулся Анастазиа, — вы, северяне, начинаете разговор с ультиматума, вместо того, чтобы спросить о здоровье, передать привет родственникам, посетовать, что мы так редко видимся...
   — Между прочим, ты выглядишь достаточно плохо.
   Анастазиа покачал головой:
   — Ты не прав. Просто я сегодня мало спал. У меня было плохое настроение из-за того, что проиграла моя команда. И я много пил. А потом взял девку. Но она оказалась тигрицей. А я, глупый сицилиец, вместо того чтобы послать ее куда подальше, изображал из себя Голиафа... Мы же южане! Не можем показать слабину, пускаем пар ноздрями. Ничего не попишешь, национальный характер. Такая уж у нас участь...
   — Я тоже дышу ноздрями, — усмехнулся О'Дуайер, — хоть и северянин...
   — Кстати, будь осторожен с Лилиан, мы смотрели за ней, она принимает Никлсона, а он ставит на республиканца Дьюи... Не сердись, но он покрепче тебя, а баба с потрохами отдаст того, кто слабей... Кошки — они служат тому, кто гладит сильной рукой.
   — Ты это серьезно? — спросил О'Дуайер.
   — Да. Увы, я обречен на серьезность в разговоре с людьми, подобными тебе. Мы заинтересованы в тебе. Поэтому оберегаем от проколов. Не сердись. Я понимаю, как это противно, когда за тобой смотрят в оба глаза... Что же касается твоей просьбы, я отдам тебе пяток одиночек... Вполне престижные гангстеры... Волокут за собой мокруху. Газетчики будут довольны. Станешь звездой первой величины...
   — Этого недостаточно... Мне надо, чтобы ты пока чуть сократил свою активность в Бруклине...
   — Знаешь завет мудрых? — улыбнулся Анастазиа.
   — Их много.
   Анастазиа покачал головой:
   — Один... Только один... «Проси у друга только то, что он в силах сделать». Не ставь его в неловкое положение. Это означает конец дружбы...
   — Я вношу встречное предложение, Альберто... Ты проходишь мимо золотой жилы... Это Голливуд, профсоюз кинематографистов... Положи руку на владельцев кинотеатров, договорись с руководителями крупнейших кинофирм... Там другое побережье, дай мне здесь стать... После того, как это случится, будет лучше и тебе, и мне, если я хозяин, то и ты хозяин...
   — Но ведь ты знаешь, что в Голливуде работает Вильям Биофф, телохранитель Аль Капоне, весьма сложный человек?
   — Знаю. А ты не трогай его. Я дам тебе кое-какие сведения, которые позволяет тебе войти в долю с тем кому он платит. С преемником Аль Капоне — с Фрэнком Нитти.
   — Хорошо, — ответил Анастазиа. — Это дельное предложение. Спасибо тебе. Я его изучу...
   В тот же день он вылетел в Чикаго, повстречался с главой тамошней семьи Франком Нитти, затем отправился в Голливуд и внес сто тысяч долларов в кассу профсоюза межнациональной ассоциации концертно-театральных служащих; деньги принял председатель исполкома Джордж Браун; рядом с ним, устроившись в удобном кресле, сидел его первый заместитель, «подвижник охраны интересов трудящихся» Вильям Биофф, бывший начальник личной гвардии Аль Капоне; о'кей, сказал он тогда, ты в доле, Анастазиа, но имей в виду, над нами собираются тучи. Если потребуется, привлечешь своих законников. И еще: если ты не наладишь братские отношения с Фрэнком Кастелло, а он, как и ты, представляет интересы Нью-Йорка, мне будет трудно скользить между вами... Держать в кулаке хозяев «Уорнер бразерз», «Коламбиа», «Твэнти сенчури Фокс» — не простое дело. Пока мы справляемся, но если мне потребуется помощь, я хочу ее получить от всех вас незамедлительно...
   Через месяц Биофф был внезапно арестован; О'Дуайер узнал, что дело будут разбирать не в Голливуде и не в Чикаго, а в Нью-Йорке; на конспиративной встрече он сказал Анастазиа:
   — Альберто, к Биоффу подвели таких легавых, которые его раскрутят. Исчезни, вступи в армию, сейчас нужны солдаты, ты на мушке, брат.
   Анастазиа записался добровольцем, его сразу же перебросили в Англию; Биофф развалился, назвал главу чикагской семьи Нитти и Ника Чирчелла, который собирал деньги, посещая руководителей крупнейших кинокомпаний; после полугода и он дрогнул; спросил следователя:
   — А если я назову имена руководителей нью-йоркской мафии, можно рассчитывать на снисхождение?
   — Тебя освободят до суда, — ответили ему.
   Об этом стало известно людям, представлявшим интересы Анастазиа; через день Чирчелле принесли в камеру газету: на первой полосе было фото изуродованной Эстел Кэйри. Перед тем, как женщине перерезали горло, ее пытали сигарами, прожигая дыры в икрах, а после того, как она изошла кровью, сняли скальп.
   Чирчелла забился в истерике, от встреч со следователями отказался, ни на один вопрос не отвечал, с трудом сдерживал икоту, которая била его, словно кашель.
   Следствие установило, что Эстел Кэйри начала свою карьеру с официантки; прирожденный ум, сметка, прелестная мордашка и абсолютная фигура позволили ей за десять лет сделаться одной из самых престижных кокоток Чикаго; она снимала роскошную квартиру, сделалась членом самого престижного в городе яхт-клуба и получала часть прибыли из доходов игорного зала, находившегося здесь же, в клубе, владельцем был Ник Дик, он же содержал Эстел, относился к ней с нежностью, без ее совета не предпринимал ни одного сколько-нибудь серьезного шага; через три дня О'Дуайеру сообщили, что настоящее имя Ника Дика — Чирчелла...
   На суде Чирчелла молчал; молчал и глава чикагской мафии Нитти; его место занял другой телохранитель Капоне — маленький, неповоротливый Энтони Аккардо; он включился в борьбу за судьбу друзей, которые были осуждены, несмотря на то, что молчали все, как один...