– Ты так ничего и не понял, да, Торгильс? Когда дело касается власти, тут человек по-настоящему властолюбивый ни перед чем не останавливается. Возьми, к примеру, Аральтеса. Ты так высоко ставишь его, ты помогаешь ему, чем только можешь. Но ведь он ничем не побрезгует ради осуществления своих честолюбивых замыслов, и когда-нибудь ты пожалеешь, что был так предан ему.
   Я подумал, что Пелагею почему-то возмущает моя верность Харальду, как вдруг она переменила направление разговора.
   – В следующий раз, когда будешь на дворцовой церемонии, приглядись-ка получше к обеим императрицам, ладно? Мне интересно знать, что ты о них скажешь.
   Я сделал так, как она просила, и во время следующего заседания высшего государственного совета в Золотом зале постарался занять место в кругу телохранителей прямо против императорского трона. На самом деле трона теперь было два, по одному на каждую императрицу, и трон Феодоры стоял чуть в стороне, обозначая, что Феодора немного младше своей сестры. Придворное благочиние без сучка и задоринки подладилось под новый порядок при двух правительницах. Присутствовали все высшие сановники в своих парадных облачениях из шелковой парчи и с атрибутами своих ведомств в руках. Ближе всех к императрицам стояли особо приближенные любимчики, а за ними – наивысшие министры. За ними – круг сенаторов и патрикиев, а позади всех – высокопоставленные чиновники. Среди них я заметил Пселла, и, судя по его зеленому с золотом платью, он уже стал старшим канцеляристом.
   Я все старательно примечал, чтобы потом рассказать Пелагее. Зоэ полнее своей сестры и сохранила удивительную моложавость, может быть, благодаря всем тем притираниям и духам, о коих я слышал. Кожа у нее гладкая, без морщин, и трудно было узнать изнуренную просительницу, недопущенную мною к смертному ложу ее мужа, в этой уравновешенной женщине с безукоризненным маникюром, сидящей на троне прямо передо мной. Любопытно, что Зоэ, когда начинала скучать, развлекалась тем, что разглядывала наиболее красивых мужчин в зале, и я решил, что она по-прежнему любвеобильна. Феодора, напротив, ерзала на троне. Она выше сестры, сухопара и с головой, слишком маленькой для ее тела. Похоже, что она неумна и неосмотрительна.
   Я размышлял о том, кто из сестер ведущая в этой паре, как вдруг услышал, что прозвучало имя Харальда. Аколуф, начальник Этерии, оглашал просьбу спафарокандидата Аральтеса о дозволении оставить императорскую службу. Логофет дромоса, услышав об этой петиции, повернулся к Зоэ, подобострастно поклонился и осведомился о ее решении. Зоэ смотрела на пригожего молодого сенатора и вряд ли даже поняла, о чем речь.
   – Отказать, – сказала она рассеянно.
   Логофет поклонился во второй раз и вновь повернулся к аколуфу.
   – Отказать, – повторил он.
   И рассмотрение насущных дел продолжалось.
   – Харальду это вовсе не понравится, – заметил Халльдор, когда я рассказал ему о сегодняшнем решении. – Пришла весть, что его племянник Магнус объявлен конунгом Норвегии.
   – Какая ему разница?
   Халльдор посмотрел на меня так, словно я полный болван.
   – У Харальда столько же прав на престол, как и у его племянника, а пожалуй, и побольше. Ради этого все и затеяно – не просто ради добычи и обогащения. Деньги станут военной казной, коль ему придется сражаться за то, что он по праву считает своим. Рано или поздно он предъявит свои права, но чем дольше он будет откладывать, тем труднее будет ему добиться своего. Я так думаю, что начхать ему на все эти решения. Он все равно уедет.
   – Но где он возьмет корабли? – возразил я. – Ему же нужно пройти по проливу в Понтийское море, а потом по рекам до Гардарики? Это ведь не то, что отправить три корабля с выкупом от эмира. И сейчас его дружина – сухопутное войско, без кораблей. Если он попытается уехать без разрешения, его снова схватят. И тогда он уже никогда не сможет притязать на престол.
   – Сперва пусть поймают, – упрямо сказал Халльдор, но я видел, что решения этой задачи у него нет.
   – Может быть, я что-нибудь и придумаю, – сказал я, ибо что-то сказало мне: вот тебе возможность стать необходимым Харальду и завоевать его доверие на будущее.
   Пселл был так завален работой, что мне пришлось вручить небольшую мзду хартулярию его приказа, чтобы тот назначил меня на прием.
   – Две императрицы – это прекрасно, – пожаловался мне Пселл, когда я наконец-то увидел его, – только у чиновников работы вдвое больше. Всего нужно по двое. Каждую грамоту приходится писать дважды – по одной для каждой императрицы, но, честно говоря, ни одна из этих женщин, похоже, не слишком желает разбираться в государственных сложностях, когда им приносят эти грамоты. Они отдают предпочтение более приятным своим обязанностям – пиршествам, приемам, празднествам и тому подобному, но махина управления еле движется – завязла в меду, можно сказать. – Он вздохнул и передвинул стопку бумаг на столе. – Как поживает твой друг спафарокандидат?
   – Ты угадал, – ответил я, – я пришел насчет Аральтеса, – и понизил голос. В помещении больше никого не было, но я знал, что в Большом Дворце тайну сохранить очень трудно. – Аральтесу срочно нужно выйти в отставку и уехать из Константинополя. Это очень важно. Но Зоэ не дала ему разрешения.
   Пселл встал и проверил, не околачивается ли кто-нибудь за дверью.
   – Торгильс, – серьезно сказал он, – одно дело – придумать, как Аральтесу очиститься от обвинений в мошенничестве с податями. Это можно было устроить с помощью разумных взяток. И совершенно другое дело – содействовать прямому неподчинению решению императрицы. Для меня это может кончиться судом и – в худшем случае – смертным приговором. У меня нет никакого желания, чтобы меня высекли кнутом, завязали в мешок и бросили в море.
   – Я понимаю, – сказал я. – На самом деле все еще сложнее. Не только Аральтесу нужно уехать. Остальная дружина – их около восьмидесяти человек – захотят уехать вместе с ним. Они получили то, за чем приехали. Они нажили состояние.
   Пселл вздохнул.
   – Это прямое дезертирство. По армейским правилам за это полагается наказание увечьем или смертью.
   – Я знаю, – сказал я. – Но нет ли у тебя каких-нибудь соображений, каким образом Аральтес и его люди могли бы уехать отсюда?
   Пселл задумался.
   – В данный момент я ничего не могу придумать, – сказал он, – но, уверяю тебя, коль скоро Аральтес исчезнет без разрешения, поднимется страшный шум и крик. Начнется охота на тех, кто мог помочь ему. Близкие к нему люди будут взяты и подвергнуты допросу. Ты связан с Аральтесом вот уже несколько лет, и ты первый попадешь под подозрение. Полагаю, коль Аральтес и вправду сможет покинуть город, тебе непременно следует исчезнуть вместе с ним.
   – Об этом я уже думал, – сказал я.
   Пселл принял решение.
   – Торгильс, я ведь обещал, что буду помогать тебе. Но эта твоя просьба для меня полная неожиданность. Мне нужно защитить себя. Если все провалится и ты, Аральтес и все остальные будут схвачены, необходимо сделать все, чтобы подозрение не пало на меня. Когда представится возможность для отъезда Аральтеса и его людей, я сам свяжусь с тобой, но не лично. Это было бы слишком рискованно. Даже наша сегодняшняя встреча теперь представляет для меня опасность. Ты не должен больше появляться здесь. Я напишу тебе, и это послание будет последним, которое ты получишь от меня.
   – Понимаю, – сказал я. – Я буду ждать письма.
   – Оно может никогда не придти, – предупредил Пселл. – Всякое может случиться. Меня могут перевести из этого ведомства, или я так и не смогу найти возможности помочь Аральтесу. А коль скоро письмо попадет в недобрые руки, это станет гибелью для всех нас.
   Теперь я понял, куда клонит Пселл. Я вспомнил, как Харальд, чтобы устроить засаду арабскому пирату, и опасаясь, что его письмо будет вскрыто, использовал руны.
   – Ты воспользуешься тайнописью? – спросил я.
   Пселл удивленно заморгал.
   – Как я уже заметил, Торгильс, для варвара ты на редкость сообразителен. А теперь позволь мне показать тебе. – Он взял лист и начертал греческий алфавит, расположив двадцать семь букв в три равных ряда. – Принцип прост, – сказал он. – Одна буква заменяет другую из той же строки, но в зеркальном отражении. Так, вторая буква в первой строке, «бета», заменяется второй от конца буквой в той же строке, «этой». То же и с другими буквами. Код очень простой, и всякий старший чиновник узнает его сразу. Но простого посыльного, который может вскрыть письмо и прочесть из любопытства, ждет разочарование.
   – Я понял, – сказал я. – Большое тебе спасибо.
   Тайнописного послания от Пселла мне пришлось ждать почти пять недель, и это было горько-сладостное время. Как заметил Пселл, царствование двух август, двух императриц, отличалось легкомыслием. Как будто ужасные обстоятельства падения басилевса Михаила необходимо было скрасить весельем, чтобы бунт истерся из памяти народа. Очевидно, пока мы с Хафданом везли басилевса в Студийский монастырь, сотни людей погибли на улицах в столкновениях между мятежниками и войсками, верными басилевсу, а также в стычках между шайками грабителей, не поделивших добычу. Теперь горожане жаждали развлечений, и Зоэ с Феодорой тратили запасы казначейства на парады и представления на ипподроме. Они устраивали пышные пиршества и даже позволяли избранным представителям народа посещать Большой Дворец и осматривать его чудеса.
   Это дало мне возможность отплатить Пелагее за ее доброту и гостеприимство, и я водил ее по Большому Дворцу всюду, где только было дозволено. Ей, простолюдинке, разумеется, был закрыт доступ в великолепные дворцовые палаты, но я показал ей дворцовый зверинец с собранием необыкновенных животных, в том числе гиппопотама и длинношеего африканского жирафа, а на дворцовом ристалище мы смотрели на соревнования наездников. Молодые патрикии играли в некую игру, ударяя длинными клюками по кожаному мячу размером с яблоко, стараясь попасть им в цель. Игра показалась Пелагее скучной, но ее очаровал орологион, сарацинское изобретение, каковое подсчитывало часы, отмеряя воду, капающую из миски, и открывало и закрывало маленькие дверцы, из них же являлись в соответствии со временем дня точеные фигурки.
   – Разве это не странно, – заметила она, – дворец пытается делать вид, будто все неизменно, все остается таким же, каким было всегда. Но и он же – место, где измеряют, как идет время. Как будто дворец верит, что когда-нибудь он сможет время остановить.
   В этот момент мне следовало бы сказать Пелагее, что мое собственное время в этом городе может скоро подойти к концу, что я уеду из Константинополя. Но я уклонился от этой возможности, и вместо этого мы пошли в гинекей, где Пелагею ждала сестра, чтобы показать ей там все, что можно. Мне же вход был воспрещен. Во дворе среди безбородых евнухов-сторожей я стоял в раздумье – не слишком ли я поспешил, обратившись за помощью к Пселлу, чтобы освободить Харальда и других от императорской службы. Может быть, вместо этого мне следовало бы устроить свою жизнь в Царьграде, как это сделал Хафдан. Мне уже сорок два года, расцвет жизни миновал, а Константинополь с его роскошным образом жизни и благоприятной погодой во все времена года весьма притягателен. Пелагея не вышла замуж после смерти первого мужа, и мы с нею стали очень близки, так что вполне вероятно, что она не откажет мне, коль скоро я сделаю ей предложение. Можно не сомневаться, что жизнь с Пелагеей, глубоко мною уважаемой, будет очень приятна. Я выйду в отставку из дворцовой гвардии, буду жить с нею в ладу и согласии на ее вилле в Галате и забуду о своих честолюбивых намерениях восстановить исконную веру в северных землях. Единственное, что мне для этого нужно сделать – просто не обратить внимания на сообщение Пселла, если оно когда-нибудь придет.
   Я уже был готов принять такое решение, когда Пелагея появилась из гинекея. Она дивилась роскоши, окружавшей Зоэ, но при этом скука жизни на женской половине вызвала у нее страх.
   – Там едят золотыми вилками, – сказала она, – но еда должна быть на вкус чем-то вроде пепла от этой жизни, похожей на смерть.
   Ее замечание, последовавшее почти сразу же за моими мыслями о выборе, заставило меня задаться вопросом – не станет ли моя жизнь, коль она пойдет по торной тропе, пустой оболочкой; и не станет ли Пелагея винить себя, если узнает когда-нибудь, что я отрекся от своих глубоко затаенных желаний.
   И все же я остался бы в Константинополе, когда бы Локи не заворочался в своих узах. Вечером после того, как мы с Пелагеей посетили Большой Дворец, случилось трясение земли. Всего лишь дрожь, едва заметная в казармах варягов. Несколько статуй упало со своих цоколей вдоль Мессы, некоторые многоярусные дома получили повреждения, и городские строители на следующий день явились с лестницами и крюками сносить слишком пострадавшие и ставшие опасными строения. Однако на галатской стороне Золотого Рога разрушения были гораздо серьезнее. Несколько новых домов рухнули из-за низкопробной работы строителей. Одним из этих домов была вилла Пелагеи. Она только что вернулась и вместе со своими слугами погибла под обломками. Я узнал о ее смерти от ее сестры Марии, пришедшей за мной на другое утро, и мы с нею переправились через Золотой Рог, чтобы побывать на месте бедствия. Глядя на торчащие останки дома, я почувствовал такое же одиночество, как если бы стоял на краю огромной бездны, в которой исчезла Пелагея и откуда она никогда не вернется. Я оцепенел в глубочайшей скорби по человеку, столь полному жизни, которого вдруг не стало, и я спрашивал сам себя – где она теперь, существует ли в каком-либо ином мире Пелагея, не веровавшая ни в спасение, обещанное Белым Христом, ни в моих исконных богов.
   Ее смерть разорвала мою единственную живую связь с Великим городом и убедила меня в том, что на оставшиеся мне годы жизни у Одина имеются иные виды.
   Родня Пелагеи собралась, чтобы уладить ее дела, и от них я узнал, что она очень удачно поместила мое гвардейское жалованье. Благодаря ей я стал довольно богат, даже без учета моей тайной доли выкупа, полученного за сына эмира, и добычи, спасенной с арабской пиратской галеи, большая часть каковых уже была отправлена на север на кораблях Харальда, вернувшихся после сицилийского похода. На следующей неделе я тайком встретился с дельцом, членом цеха ростовщиков, которому Пелагея доверила мои деньги, и спросил у него, могу ли я забрать их, поскольку подумываю уехать за границу.
   – Зачем забирать деньги? – ответил он. – Повезете с собой звонкую монету, а вас подстерегут и ограбят. Я могу устроить так, чтобы вы получили ваши денежки у моих приятелей-ростовщиков там, куда вы отправляетесь, если только это не очень далеко.
   – А Киев – это очень далеко? – спросил я.
   – Совсем нет. Я могу устроить так, что вы получите деньги в Киеве. Последние несколько лет у нас там все больше дел, переводим туда деньги для торговцев-русов, а их в город с каждым годом приезжают все больше. Не у всякого есть охота плыть с грузом обратно, вверх по рекам да еще перетаскивать его через пороги. Я им даю кредитные письма, они предъявляют их в Киеве.
   После разговора с ростовщиком меня перестало тревожить то, что отъезду Харальда из Константинополя могут воспрепятствовать денежные осложнения. Он тоже сможет воспользоваться услугами ростовщиков, дабы вывезти свои средства из Константинополя. Теперь все зависело от Пселла, объявится ли он, найдет ли какой-нибудь путь для нашего побега.
   Его тайнописное послание прибыло только в мае и оказалось совсем кратким – всего в шесть слов. Оно гласило: «Два усиако, Нейрон, персиковый шелк, Рождество».
   Первая часть была мне понятна. Усиако – небольшие дромоны, размером с наши норвежские корабли, быстроходные и берут на борт до полусотни человек. Нейрон – это морской арсенал на Золотом Роге, а значит, скорее всего эти два усиако будут стоять там во время праздника Рождества. Однако упоминание о Рождестве сбили меня с толку и разочаровали. Коль скоро Пселл полагает, что Харальд с его людьми смогут покинуть Константинополь в указанное время, стало быть, друг мой Пселл – чиновник, еще более далекий от жизни, чем я думал. Праздник рождения Белого Христа приходится на середину зимы, и конечно же, сказал я себе, Пселл знает, что декабрь – слишком позднее время для побега из Константинополя. Погода для морского перехода отвратительна, а к тому времени, когда мы доберемся до реки, ведущей к Киеву, на ней будет лед, либо половодье. Мы должны уйти летом или хотя бы в начале осени.
   Слова же о персиковом шелке и вовсе остались загадкой. В них я не находил никакой связи с военными судами и арсеналом.
   И тогда я пошел в Дом Огней – это самый богатый рынок в столице, раскинувшийся на самом выгодном месте в самой чистой части Мессы, работающий и днем и ночью – ночью его аркады озаряют сотни и сотни свечей. Торгуют там лишь одним товаром – шелком. Там можно купить драгоценную ткань любого сорта, выделки и расцветки – покупай шелк хоть штуками, хоть в виде готового платья, а хочешь – ткань разрежут и раскроят, а тебе останется только сшить. Во всей ойкумене Дом Огней прослыл крупнейшим рынком шелка, а его торговцы – богатейшими в городе, равно как и надзор над торговцами – наистрожайшим. Купцы обязаны сообщать о каждой сделке, превышающей десять номизм, в городскую эпархию, дабы чиновники знали в точности, откуда привезен каждый рулон ткани и кому он продан. Коли шелк торгует иноземец, купцу дозволено предлагать ему ткани только низшего качества и вменено в обязанность докладывать об отъезде покупателя из Константинополя, дабы его поклажу можно было обыскать на предмет незаконного вывоза. Купец же, повинный в нарушении, подлежит порке, бритью головы ради унижения перед людьми, а все товары его отходят казне.
   Памятуя об этих строгостях, я выбрал наиболее уединенную лавку в Доме Огней, а для разговора вызвал самого хозяина. Из задней двери вышел беловолосый человек, холеный и благополучный, и едва он понял, что я иностранец, как тут же предложил поговорить о нашем деле наедине, в заднем закутке.
   – Я интересуюсь ценами и возможностью купить шелка хорошего качества на вывоз, – объяснил я.
   Он похвалил мой греческий и спросил, где я научился говорить на этом языке столь бегло.
   – Занимаясь торговлей, – уклончиво ответил я. – По большей части, заморской.
   – Стало быть, вам известно о запрете продавать определенные сорта шелка тем, кто не является постоянным жителем этого города, – прошептал он. – Но всегда можно договориться. Вам нужен какой-то определенный товар?
   – Хорошо окрашенный шелк принесет мне больший доход при продаже. Все зависит от того, что вы можете предложить.
   – В настоящий момент у меня есть добрый запас темно-зеленого и желтого в полутонах.
   – А как насчет других расцветок? Например, оранжевый? Он пользуется спросом там, откуда я прибыл.
   – Зависит от глубины цвета. Я, пожалуй, смогу разжиться бледным лимонно-оранжевым, близким к желтому, такому, какой у меня есть. Но чем сложнее краска, тем труднее ее достать. И конечно же, тем дороже.
   – А коль скоро я закажу определенную расцветку, вы сможете приготовить ее для меня?
   Он покачал головой.
   – Закон запрещает торговцам шелком заниматься окраской тканей. Это отдельное ремесло. А еще я не могу иметь дело с шелком-сырцом. Это тоже особое занятие.
   Я изобразил на лице огорчение.
   – А я-то надеялся найти шелк персикового цвета, для весьма особого покупателя. И готов заплатить с лихвой.
   – Позвольте, я пошлю кого-нибудь выяснить.
   Он вызвал служащего, дал ему указания, и тем временем, пока этот человек ходил по поручению, он показывал мне разные образчики своих товаров.
   – С сожалением должен сообщить, – сказал купец, когда служащий вернулся с нужными сведениями, – что достать шелк персикового цвета будет невозможно, по крайней мере, некоторое время. – Он хитро подмигнул мне. – Ходят слухи, будто августа Зоэ снова намерена выйти замуж… в третий раз, можете себе представить! Царские мастерские работают, не покладая рук, все эти одежды и занавеси, необходимые для церемонии, а шелк персикового цвета в этом списке стоит на первом месте.
   – А я полагал, что императорский цвет – пурпур?
   – Так оно и есть, – ответил торговец шелком, – а также глубокий красный и те оттенки фиолетового, что близки к пурпуру. Все эти оттенки дворец оставляет за собой. А всякого, кто вздумает делать или продавать подобные ткани, ждут большие неприятности. А на шелк персикового цвета идет тот же краситель! Вся хитрость в том, сколько именно его добавляется к прочим красящим травам, и насколько разогрет чан красильщика, да и в прочих многих секретах. Потому-то персиковый цвет почитается весьма особенным, и такие ткани посылаются в дар иноземным правителям вместе с вестью о важнейших дворцовых событиях, вроде свадьбы или коронации.
   Я вздохнул.
   – Жаль. Очевидно, мне придется подождать, когда снова можно будет купить шелк персикового цвета?
   – С дарами для иностранных царей спешить не будут, – заметил торговец шелком. – Первым делом в царских мастерских займутся всем, что требуется для церемонии, а уж потом пустят остатки краски на персиковые шелка, отправляемые за море.
   – Сколько же мне придется ждать? Мне непременно нужно уехать еще до Рождества.
   – Это смотря по тому, о каком Рождестве у вас речь, – ответил он. – Я полагаю, что вы из Венеции, или, может быть, из Генуи. На западе вы празднуете Рождество Господа нашего, и мы тоже празднуем. Но этот город празднует и другое, особенное Рождество, Рождество Богородицы, нашей покровительницы. А ее Рождество – в сентябре.
   Я чуть ли не ахнул, чем, похоже, удивил торговца шелком.
   Значит, зря я сомневался в осведомленности Пселла о дворцовых секретах. Поспешая прочь от Дома Огней, я озабоченно подсчитывал, сколько у меня осталось времени на подготовку побега Харальда из Константинополя. Коль скоро сведения Пселла о двух галерах точны, стало быть, на все про все осталось три месяца.
   Пять монет у меня ушло на взятку чиновнику дромоса, чтобы он своевременно снабжал меня сведениями и подробностями об отправлении шелка. А Пселл, видимо, был весьма вхож в дела царского шелкового завода, ибо одиннадцатого июня Зоэ и вправду вновь вышла замуж – за патрикия по имени Константин, каковой на следующий же день был объявлен новым басилевсом, – а спустя почти три месяца тот же чиновник-мздоимец из дромоса сообщил, что три десятка штук шелка персикового цвета готовы к отправке в качестве дара калифу Египта. Шелк доставит туда императорский посланник вместе с торжественным извещением о коронации нового басилевса.
   – Насколько мне известно, – сказал я Харальду, – в Нейрон пришел приказ погрузить на два корабля шелк и другие дары. Корабли ждут императорского посланника. Он же взойдет на борт, как только канцелярия подготовит посольские грамоты о коронации нового басилевса.
   – Ты предлагаешь захватить эти суда?
   – Да, господин. Они годятся для твоих целей. Усиако быстроходны и хорошо управляемы, они смогут перевезти тебя и твоих людей через Понтийское море.
   – И как же ты предполагаешь захватить корабли? Арсенал охраняется весьма наделено.
   – Господин, помнишь ли, как ты ходил в Святую Землю сопровождающим зодчего Тирдата?
   – Разумеется.
   – Я предлагаю тебе и твоим людям представиться в воротах Нейрона сопровождающими этого нового посланника.
   Я увидел, что Харальду тут же понравилась мысль о такой уловке.
   – А почему ты полагаешь, что начальство причалов можно этим обмануть?
   – Поручи это мне, господин. Я прошу лишь об одном – чтобы ты и твои люди вели себя, как положено парадному караулу, и чтобы вы были готовы захватить оба дромона в подходящий момент.
   – За это можешь не беспокоиться.
   Никогда еще я не подделывал государственных грамот, но у меня сохранилась грамота, полученная мною, когда мы сопровождали Тирдата, и я воспользовался ею как образцом. Спасибо ирландским монахам, научившим меня в юности владеть пером, думал я, выводя на пергаменте словеса, извещающие о том, что Харальд и его люди назначены сопровождать посланника, везущего дары египетскому калифу. А пергамент я купил все у того же чиновника дромоса. Две номизмы я дал ему сверху за чернила нужного цвета – черные для текста, красные для обращения к Святой Троице, помещаемые в начале всякой государственной грамоты. Начальничью подпись я скопировал со своего указа, а печать с ее серой шелковой лентой просто срезал и приладил на новое место. Наконец я осторожно сложил подложное свидетельство точно так же, как была сложена моя грамота, ибо слышал, что это служит тайным знаком подлинности послания.
   Накануне праздника Рождества Богородицы Харальд, его боевая дружина и я прибыли к главным воротам Нейрона и потребовали разрешения сложить свое снаряжение на борт двух дромонов. На наше счастье, архонт, начальник причалов, отсутствовал, готовясь к празднику, а его заместитель был слишком взволнован, чтобы поинтересоваться, с какой стати посланнику потребовалось столь многочисленное сопровождение. Чиновник едва взглянул на поддельный указ, после чего поручил нас своему подчиненному, чтобы тот посадил нас на дромоны. Мы шли мимо корабельных плотников, такелажников и маляров, поглядывавших на нас с любопытством и удивлением, откуда столько иноземцев взялось внутри арсенала. И вот мы подошли к короткому деревянному причалу, где стояли два усиако. Как я и надеялся, корабельщиков отпустили готовиться к празднику, и они оставили свои суда без присмотра. На борту никого не было.