Итак, он поступил правильно. Тогда почему же вновь и вновь ему приходится убеждать себя в этом? Почему всякий раз, когда он видит счастливую пару, приходят на память не первые солнечные дни его любви, а мрачная сцена прощания? Откуда это неизбывное ощущение вины перед женщиной, с которой он легко расстался десять, нет, девять с половиной лет назад, а главное – сочувствие к самому себе? Сколько ни думай над этими проклятыми вопросами, на них не найти ответа.
   Тропинина отвлек от грустных размышлений шум за банкетным столом. Речь держал пожилой человек с брюшком. По тому, с каким подобострастием ему внимали, подхватывая аплодисментами каждый его пассаж и бурно откликаясь на остроты, нетрудно было понять, что это важная персона, исполнявшая роль свадебного генерала.
   – Мои юные друзья, – говорил он, наслаждаясь своей властью над аудиторией, – любите друг друга, плодитесь, наслаждайтесь жизнью, но никогда не забывайте, что вы химы. Нашей науке по праву принадлежит пальма первенства в делах человечества, от нас с вами в огромной, я не побоюсь сказать даже – в решающей мере зависит его благосостояние. Кто создает неизвестные природе искусственные материалы, служащие вещественной основой современной цивилизации? Мы, химы. Кто снабжает его топливом и даровой энергией? Мы, химы. Кто дает сельскому хозяйству удобрения, без которых была бы невозможна «зеленая революция»? Опять-таки мы, химы.
   Слушатели взвинтились до такой степени, что теперь хором, как припев, подхватывали сакраментальный рефрен: «Мы, химы!»
   Сделав паузу, оратор продолжал:
   – Конечно, могут сказать, что во всех этих достижениях есть доля и других кланов…
   – Ничтожная! – раздался выкрик.
   – Не будем несправедливы, не в наших обычаях возвеличивать себя за чужой счет…
   – Долой матов! – выкрикнул тот же голос. Уланфу заерзал и с беспокойством взглянул на Тропинина.
   – Но мы и не позволим никому принизить собственный неоценимый и, к прискорбию, неоцененный вклад в процветание нашего любимого Гермеса!
   Буря аплодисментов покрыла эти слова. Все посетители ресторана повскакали со своих мест и, окружив «генерала», выражали ему свое одобрение. Одни только соседи Тропинина и Уланфу остались на месте, занятые своими пререканиями. Это не замедлило привлечь внимание разошедшихся химических патриотов. Один из них, плюгавенькая плешивая личность неопределенного возраста, подскочил к столику и с угрозой сказал:
   – А вас, синьоры, как я вижу, не воодушевляют наши чувства!
   – Что вы от нас хотите?
   – Я хочу знать, почему вы не присоединяетесь к своим собратьям?
   – Мы не слышали, о чем там у вас идет речь.
   – Хорошо, я поясню: речь шла о значении нашего клана и о том, что его роль остается недооцененной.
   – Согласен с тем и другим. А теперь оставьте нас в покое.
   – Нет, я тебя не оставлю в покое, паршивец! Встать!
   – Вы не смеете… – начала побледневшая спутница молодого человека.
   – Молчи, козявка! – прикрикнул агрессивный хим. – Встать!
   Тропинин, с возмущением наблюдавший за этой дуэлью, испытал острое чувство разочарования, увидев, как хорошо сложенный и крепкий на вид парень стал медленно подниматься по приказу плюгавенького. Но поторопился с выводами. Выпрямившись, молодой человек развернулся и дал своему оскорбителю такую оплеуху, что тот охнул и свалился на пол.
   Со знакомым воплем «Наших бьют!» ему на подмогу поспешило полресторана. Они накинулись на молодого человека и стали методически его избивать. Жена встала на защиту и расцарапала лицо одному из нападавших. Принялись и за нее. Официанты испуганно жались к стенам, прибежавший метр тщетно пытался урезонить посетителей, угрожая вызвать полицию. Кто-то рявкнул на него: «Заткни пасть, чучело!» – и двинул ногой по металлическому корпусу. Робот рухнул, придавив стонавшего плюгавенького.
   – Помогите! – взвыла молодая хима.
   Уланфу схватил Тропинина за руку и прошептал ему на ухо:
   – Нам надо немедленно уходить.
   Посол презрительно на него покосился, выдернул руку и почему-то с тем же воинственным кличем «Наших бьют!» бросился на помощь даме. («Плевать на космические последствия и полного командора».) Ввязавшись в бой, он вывел из строя одного из агрессоров ударом под дых, а другого телепатическим приемом, подхватил на руки лишившуюся чувств химу и усадил ее на стул. Тут же на него навалились еще с десяток разъяренных энтузиастов.
   – Остановитесь! – заорал благим матом Уланфу. – Что вы делаете, это же землянин!
   – Да здесь мат! – обрадовались участники свадебного пиршества. – Бей его!
   И чиновник Великария получил свою порцию тумаков. Но его вопль не остался неуслышанным. «Генерал» поднял руку и зычным голосом отдал команду прекратить свалку. Мгновенно воцарился порядок, все вернулись на свои места, кряхтя и зализывая раны. Пощупав лицо, Тропинин решил, что счастливо отделался: нос и уши были целы, слегка побаливало плечо. Под правым глазом Уланфу образовался синяк с яблоко величиной. Роботы хлопотали вокруг пострадавших, более всего – плюгавенького и молодого человека.
   «Генерал» подошел к Тропинину, вежливо поклонился.
   – Я приношу извинения за случившееся и хочу надеяться, что вы не станете судить о гермеситских нравах по этому досадному эпизоду. Ребята немного перебрали. Вы не ушиблись, легат?
   – Пустяки, – ответил Тропинин. – Вот эти бедняги действительно нуждаются в помощи.
   – Мы позаботимся о своих коллегах. Не окажете ли нам честь принять участие в свадебном торжестве? Приглашение относится и к вам, синьор, – обратился он к тихо скулившему от боли Уланфу.
   – Благодарю вас, однако с меня достаточно, – сказал Тропинин. – Я убедился, что химы умеют постоять за честь своего клана.
   – Не так ли? Они, правда, чуть погорячились, но поверьте, если б кто-нибудь мог предположить, что вы окажетесь среди нас… Вы не представляете, сколь широкий интерес вызывает ваше пребывание на Гермесе. В прессе опубликован отчет о вашей встрече с Великим математиком, ее итоги внушают надежду, что у нас с Землей установится доброе взаимовыгодное сотрудничество. Я и сам рассчитываю когда-нибудь побывать на нашей прародине.
   – Милости просим. Вам будет оказано такое же гостеприимство, какое оказывается здесь нам, землянам.
   «Генерал» пропустил двусмысленность мимо ушей, проводил знатного гостя до порога, рассыпался в уверениях и на прощание даже подарил послу значок, дающий право входа в профессиональные клубы химов.
   Уланфу выглядел совсем убитым, и Тропинин его пожалел:
   – Не беспокойтесь, о нашей эскападе я ни словом не обмолвлюсь вашему шефу. В конце концов, я сам был ее инициатором.
   – А если распространится слух?
   – Этот самовлюбленный олух и его компания тоже заинтересованы не выносить сор из избы. Полагаю, если история выплывет наружу, им не поздоровится?
   – Еще как, подай я рапорт…
   – Но вы этого, разумеется, не сделаете, – перебил Тропинин.
   Уланфу кивнул.
   – Да, но мой глаз! – опять запечалился он.
   – Возьмите на пару дней бюллетень или прикройте синяк пластырем. Скажете, выскочил чирей.
   Уланфу окончательно успокоился.
   – Я так рад, легат, что сопровождать вас доверили именно мне. Вы такой необыкновенный человек!
   – Обыкновенный. А скажите мне честно, Уланфу, такие стычки часто у вас случаются?
   Уланфу оглянулся, чтобы убедиться, что за ними никто не подсматривает, и утвердительно кивнул. Вид у него был виноватый, словно он совершал государственное преступление.
   – И клановый шовинизм?
   – И клановый шовинизм, – осмелился признать Уланфу, правда, чуть слышным голосом. Но тут же спохватился: – В целом отношения между кланами…
   – Я знаю, превосходные. Как и внутри кланов.
   – Не понимаю, легат.
   – Прекрасно понимаете, дружище. Мы ведь с вами участвовали только что не в межклановой, а во внутриклановой драке.
   Уланфу промолчал.

7

   Ровно через полчаса после того, как Ром с Улой покинули мантуанскую префектуру, у ее ворот остановились четыре запыленных автомобиля. Поспешно высадившаяся из них группа мужчин во главе с высокой костлявой женщиной потребовали у привратника немедленно провести их к префекту. Тот вышел им навстречу и пригласил в кабинет.
   – Я Марта Капулетти, это квестор Вероны и представители городских общин матов и агров.
   – Мое почтение, синьоры. Чем могу служить?
   – Вот предписание провинциального суда, обязывающее вас передать нам задержанных вчера мою дочь и Рома Монтекки.
   Префект взял предписание и повертел его в руках.
   – Какая жалость! – сказал он с огорчением.
   – В чем дело? Документ оформлен по всем правилам? – встревожился квестор.
   – Я бы вам и на слово поверил, коллега. Но вот беда…
   – Говорите же! – властно сказала Марта.
   – Понимаете, – протянул префект, – беда в том, что их здесь больше нет.
   – То есть как?
   – Мне самому показалась подозрительной эта разноклановая парочка. Но пришлось их отпустить за отсутствием состава преступления. Закон есть закон, – вздохнул префект, словно хотел сказать: «Черт бы его побрал!»
   – Однако они были задержаны по обвинению в нарушении права собственности.
   – Верно, квестор, верно. К сожалению, обвинение не подтвердилось. Я получил свидетельство, что хозяин дома Ферфакс сам предложил им обосноваться у него и с этой целью даже оставил дверь незапертой.
   – Ну, бог с ним, с домом, но вы должны были получить объявление, требующее задержать Монтекки за похищение моей дочери.
   – Да, синьора, когда вы входили, я как раз с ним знакомился. Какой негодяй! Предчувствие меня не обмануло. Знаете, просидев в этом кресле двадцать лет, начинаешь нутром чувствовать преступника.
   – Что не помешало вам отпустить его с миром?
   – Увы, синьора, – сокрушенно развел руками префект, – все тот же закон. Если б я только догадался раньше разобрать почту!
   Марта была вне себя.
   – Вы за это ответите! – заявила она запальчиво.
   – Не советовал бы разговаривать со мной в таком тоне, – жестко ответил префект.
   – Синьора нервничает, – вмешался квестор, – не обижайтесь. От вас многое зависит. Они не могли уйти далеко, велите поднять на ноги все ваши наличные силы, и мы их схватим.
   Сообразив, что префект может быть полезен, Марта сочла за лучшее изменить тактику:
   – Извините меня, вы понимаете, материнское сердце…
   – Конечно же, я вас понимаю! – с жаром воскликнул префект. – Не будем терять времени.
   Он включил селектор и отдал необходимые распоряжения. Стая полицейских роботов кинулась разыскивать беглецов. Они разделили на квадраты весь прилежащий район и принялись методически его прочесывать, заходя в каждый дом и осведомляясь, не просила ли здесь приюта молодая пара. Префект лично руководил операцией, а Марта Капулетти сопровождала его в роли комиссара.
   …Взявшись за руки, Ром и Ула вышли из префектуры. Положение у них было незавидное: некуда идти, некого просить о помощи, появляться в общественных местах рискованно – Рома могут узнать и задержать. Они посмотрели друг на друга и грустно улыбнулись.
   Оставалось одно – связаться со Сторти по автомату. Сторонясь людей, пугаясь каждого встречного, они отыскали стоявшую в стороне телефонную будку, забрались туда вместе, и Ром набрал номер. Послышались отбойные гудки. Он повторил вызов – результат был тот же. Тогда Ром набрал другой номер.
   – Домой? – тихо спросила Ула. Он кивнул, моля бога, чтобы к телефону подошла мать. Но услышал голос отца и аккуратно положил трубку на рычажок.
   Рому хотелось приободрить Улу: ничего страшного, надо переждать и через некоторое время повторить звонок. Сторти, по своему обыкновению, отправился закупать провизию и наверняка будет дома. Он положил руку на плечо своей подруги и заметил, что та с расширенными от ужаса глазами смотрит на дорогу. По ней в направлении префектуры неслась автокавалькада.
   – Это за нами, – прошептала Ула.
   – Почему ты так думаешь?
   – Наша машина.
   – Ты не могла ошибиться?
   Она выразительно взглянула на него.
   – Я езжу на ней с детства.
   Надо спасаться. Теперь их последний шанс, рассудил Ром, раствориться в толпе и попытаться найти укрытие где-нибудь в закоулках старого города. Он увлек Улу за собой, они побежали.
   На улице было довольно много прохожих, которые останавливались и поглядывали им вслед. Но Ром уже не обращал внимания, стремясь как можно скорее уйти от опасной близости с префектурой, прорваться к центру. Казалось, цель близка, но в этот момент впереди появилась шеренга полицейских роботов. Они свернули в переулок и остановились, тяжело дыша.
   – Ром, милый, у меня больше нет сил, – жалобно сказала Ула.
   Ничего не говоря, он потащил ее к подъезду ближайшего дома и позвонил в первую попавшуюся дверь. Послышалось шарканье, и старческий голос спросил:
   – Кто там!
   – Девушке плохо, нужна срочная помощь.
   После секундного размышления старик прошамкал:
   – Сошалею, но ничем не могу помочь. Вам надо обратиться в клинику.
   Ром не стал пытать судьбу вторично. Они поднялись на последний этаж и присели на ступеньке. Авось преследователи не станут осматривать все дома. Увы, надежда не оправдалась. Минут через десять внизу послышался шум: полиция проверяла каждую квартиру. В отчаянии Ром схватил Улу на руки и позвонил в одну из дверей на лестничной клетке. Дверь отворилась, на пороге стоял седой худощавый человек в очках.
   – Моей жене плохо, за нами гонится полиция, укройте нас, – пролепетал он и добавил: – Мы ни в чем не виноваты, клянусь вам.
   Седой пристально посмотрел Рому в глаза, перевел взгляд на Улу и отстранился, приглашая их войти. Он захлопнул дверь, провел Рома в комнату и молча указал на огромный платяной шкаф.
   Несколько минут спустя раздался звонок. Хозяин не спеша открыл дверь и впустил префекта.
   – Если не ошибаюсь, синьор Дезар?
   – Да, префект, вы не ошиблись.
   – Мы разыскиваем молодую пару. Они не просили у вас убежища?
   – Нет. Хотите осмотреть квартиру?
   Префект пожал плечами.
   – У меня нет оснований вам не верить.
   – Не скажете, в чем их вина?
   – А вы любопытны.
   – Я фил, моя профессия – постигать людей и мотивы их поступков.
   – Они принадлежат к разным кланам и осмелились полюбить друг друга.
   – Это страшное преступление, – согласился Дезар.
   – Еще бы! Мы будем искать их еще сутки, – сказал префект неестественно громким голосом.
   – Удачи вам!
   За спиной префекта появилась костлявая дама.
   – Увы, синьора Капулетти, и здесь их нет, – сказал он ей с огорчением.
   Выждав, пока полиция покинет дом, философ выпустил из шкафа беглецов, привел их на кухню и напоил горячим кофе. Он осведомился, как чувствует себя Ула, и Ром, краснея, признался, что пошел на хитрость, чтобы разжалобить хозяина квартиры. Дезар кивнул, усадил их на диван, погрузился сам в глубокое кресло напротив, набил трубку, раскурил ее и только потом сказал:
   – Рассказывайте.
   Молодые люди переглянулись: могут ли они довериться совершенно незнакомому человеку, хотя и отнесшемуся к ним великодушно? Дезар угадал их сомнения.
   – Говорите, как на исповеди. Я не причиню вам зла, если уж согласился из-за вас проявить нелояльность к властям.
   – Позволь мне, Ром, – сказала Ула и, опустив лишь интимные подробности, поведала историю их любви, радостную и печальную. Дезар слушал не перебивая. У него была манера прикрывать глаза веками, временами казалось, что философ погрузился в сон. Но, когда Ула в нерешительности замолкала, он кидал на нее острый взгляд, давая понять, что ждет продолжения.
   Ром слушал свою возлюбленную и заново переживал перипетии их одиссеи: первую встречу, свои занятия математикой, памятный матч в мотокегли, сцену у балкона, бегство, приключения в гостинице, оборону дома Ферфакса, ночь в камере мантуанской префектуры. Попытавшись представить, как должна восприниматься вся эта история со стороны, он впервые задумался над ее сокровенным смыслом. Начавшись обыденным образом, события развивались в ней со стремительным нарастанием. Зародившееся у них чувство – сам по себе не слишком приметный факт: кому какое дело до того, что юноша и девушка полюбили друг друга, таких миллионы! Но как песчинка, сорвавшаяся с вершины, оно вызвало обвал, и с каждым днем все больше людей, кто по своей охоте, а кто силою обстоятельств, вовлекается в решение их судьбы. Почему вокруг них бушуют страсти, какое значение имеет для других, поженятся они и обретут право на счастье или будут навсегда разлучены? Кажется, он начинает находить ответ на эти вопросы.
   Ула закончила свое повествование и взглянула на Рома, справляясь, не пропустила ли она что-нибудь важное. Нет, не пропустила, ответил ей Ром глазами. Напротив, помогла мне понять, что мы защищаем не только свое чувство, но и право других любить по свободному выбору. Ах ты моя милая, драгоценное мое существо!
   После продолжительного молчания Дезар извлек трубку изо рта и произнес непонятную фразу:
   – Раньше или позже клубок должен был размотаться, но кто мог предвидеть, с какой ниточки это начнется! – Поймав вопрошающий взгляд Улы, он улыбнулся. – Поговорим по душам позже, а сейчас я хотел бы разузнать, что происходит в мире, и принять некоторые предосторожности.
   – Если наше присутствие вас стесняет, скажите откровенно. Мы уйдем сразу, как только кончится облава. – Еще не завершив своей мысли, Ром пожалел о сказанном.
   Философ не стал обижаться на это проявление мальчишеской щепетильности.
   – Я запру вас на ключ, а вы не откликайтесь ни на какой стук, сидите тихо как мыши. Пользуйтесь всем, что есть в доме, кроме телефона: линию могут прослушивать. И вот еще что: не подходите к окнам.
   Опять Ром с Улой оказались пленниками, на сей раз добровольными. Они недолго горевали над своим бедственным положением, прекрасно провели день, наслаждаясь общением друг с другом.
   – Знаешь, Ула, нам ведь никто не нужен. Надо было соглашаться на Свинцовые горы. Друзья помогли бы тебе удрать от своей бабки, и мы зажили бы на славу. Я выстроил бы образцовую ферму, растил капусту и пас свиней.
   – А я?
   – Ты готовила бы обед и нянчила детей.
   Вернувшись вечером, Дезар обеспокоился тем, что его гости не подают признаков жизни. Он нашел Рома и Улу на кухне, они склонились над столом, голова к голове, настолько увлеченные своим занятием, что не заметили его появления.
   – Над чем вы там колдуете? – спросил философ.
   Ром вздрогнул и прикрыл ладонью лежавший перед ним листок бумаги. Ула тоже смутилась.
   – Я знаю, что это нехорошо, но Ула учила меня математике, – после некоторых колебаний признался Ром.
   Дезар посмотрел на листок, испещренный цифрами, и сказал со вздохом:
   – Какие же вы темные, дети мои, сколько дури вбили вам в головы! Ладно, поделюсь новостями. Начну с приятных: я связался из автомата с твоим наставником, и он взялся подыскать для вас убежище в Свинцовых горах.
   Ром с Улой переглянулись.
   – Вижу, такая перспектива вам по душе. И правильно. Я и сам бы с удовольствием променял городские удобства на чистый горный воздух и одиночество. Там хорошо размышлять над людской глупостью. Сторти взялся также переправить вас на место, заявив, что он теперь крупный спец по части побегов. Хорошего ты выбрал себе наставника, Ром. Конечно, это не так просто будет сделать, если учесть, какой поднялся вокруг вас ажиотаж. Да, вы стали настоящими героями дня, все газеты полны описанием вашей истории, о ней судачат на всех перекрестках. Гермес, кажется, начинает раскалываться на две враждующие партии: тех, кто за ваш союз, и тех, кто против. К сожалению, последних пока намного больше.
   – А мои родители? – спросила Ула.
   – Твоего отца, девочка, осадили репортеры, и он им заявил, что не видит ничего страшного, если его дочь выйдет замуж за агра, и готов дать ей свое благословение. Смелый человек, можешь им гордиться. Однако должен огорчить тебя. Веронская община матов предала его остракизму, твоя мать потребовала развода, а когда он, как обычно, пришел читать лекцию в Университет, студенты устроили ему обструкцию. Не плачь, – он погладил ее по голове, – все образуется. Капулетти даже этой своре клановых патриотов не затравить.
   Теперь твоя очередь, Ром, крепись. По словам Сторти, в доме у вас был грандиозный скандал. Твоя мать отреклась от своего младшего сына, назвав его подлым доносчиком. Гель… так, кажется, его имя?
   Ром не в состоянии был выговорить ни слова. Ах брат, родной брат мой, если что-нибудь с тобой случится, я никогда себе этого не прощу!
   – Гель исчез. – Дезар достал платок и начал протирать очки.
   – Что-нибудь еще? – спросил Ром с замиранием сердца.
   – Да, Ром, да, милый, но ты не горюй, все утрясется.
   – Говорите, прошу вас!
   – Когда синьор Монтекки узнал о случившемся, ему стало плохо, пришлось вызвать «Скорую». В клинике установили диагноз: инфаркт миокарда. Но непосредственной опасности нет. Ему нужны покой и длительное лечение. Врачи сказали Сторти, что у твоего отца могучий организм, он выживет.
   Ром встал с места.
   – Я должен ехать к нему.
   – Ты можешь так поступить, но в этом случае вам с Улой придется расстаться, и, возможно, навсегда.
   Ром опустился на стул.
   – Мы поедем вместе, – сказала Ула, – они не посмеют нас разлучить.
   – Еще как посмеют! – возразил Дезар. – Родителям вы ничем не поможете, напротив, им будет легче, зная, что вы в безопасности. А себя загубите ни за грош. Стоит вам выйти на улицу – и забудьте друг о друге.
   Он встал, выключил свет, подошел к окну, знаком подозвал их к себе. У подъезда прогуливался полицейский.
   Несколько минут они просидели молча, размышляя каждый о своем.
   – Вы правы, синьор, – сказала Ула. – Не знаю, как мы сможем вас отблагодарить. Мы прокляты, наша любовь приносит всем одни несчастья.
   – Какая нелепость! – с непривычным для себя жаром воскликнул философ. – Вы даже не представляете, какая это благодатная и живительная сила – ваша любовь! Положительно, я должен раскрыть вам глаза на самих себя и свою роль в истории Гермеса. Готовы слушать, синьоры студенты?
   Не дождавшись ответа удрученной пары, он начал говорить.
   – С детских лет вам, как и всем прочим, внушается мысль, что клановая система порождена самой природой вещей и исполнена глубочайшего смысла. В действительности она противоестественна и бессмысленна. Вас убеждают, что гермеситское общество подобно цветущему оазису во вселенской пустыне. На самом деле это болото, оно поросло предрассудками, как застойный пруд порастает мхом. И вы, друзья мои, сами того не подозревая, бросили в него камушек, вокруг которого образовалась лунка чистой воды и начали отходить круги, оттесняя муть к берегам. Мхи живучи, они не терпят просвета в своей массе, будут отчаянно бороться за то, чтобы вновь завладеть всей поверхностью. Но дело их в конечном счете проиграно, ибо под ними чистая вода, питаемая родниками народной мудрости.
   Затейливый образ, нарисованный воображением фила, вызвал у молодых людей смутные ассоциации. В то же время обоих смутила та беспощадная откровенность, с какой он отрицал все, во что они верили и чему привыкли поклоняться.
   – Я знаю, вам нелегко примириться с мыслью, что порядок, на котором зиждется столь очевидное наше благосостояние, гнил и неправеден. Но призадумайтесь. Мир, в котором мы живем, беспредельно многолик и контрастен. Все в нем кажется разъятым, словно некое божество, подняв Вселенную, швырнуло ее оземь и она рассыпалась на кусочки, каждый из которых обрел свою, непохожую на другие, форму существования: органическую и неорганическую, природную и общественную, материальную и духовную. Потом божество начало дробить эти глыбы на осколки, разделив неорганическую, или, как ее с большой условностью называют, мертвую, природу на вещество и волну, жидкость и твердь, а живую, органическую, на флору и фауну. Последняя распалась на пресмыкающихся и млекопитающих, а те на бесчисленные виды, отряды и подотряды, включая венец творения – человека, в котором природа реализовала высшую свою способность: мыслить, то есть осознать самое себя.
   Обретя сознание, человек поначалу принял окружающую его среду за нечто целое и нераздельное. Но, осмотревшись, он убедился, что в каждом ее секторе действуют свои неповторимые закономерности, и начал их исследовать. Первичное знание, mathema, – видишь, Ула, откуда происходит название твоей науки! – отражая реальность, раздробилось на отсеки. Чтобы понять устройство мироздания, понадобилась астрономия, постигнуть строение вещества – физика, разгадать секрет жизни – биология. Политическая экономия, которой у нас, на Гермесе, практически не существует, занялась изучением отношений между людьми в процессе производства и обмена, а история взяла на себя запись их деяний, чтобы сохранить для них память о прошлом и передать живущим поколениям опыт ушедших. Агрономия помогла им добывать средства пропитания, а целая семья технических наук – создавать и совершенствовать «вторую природу», от простого колеса до электронного мозга.