В то время, когда раввины России в коллективном письме торжественно заявили, что во всех священных еврейских книгах “нигде не содержится ни малейшего намёка, который давал бы повод к подобному обвинению”, раввин Мазе, участвовавший в процессе, заявил о тех же книгах: “За литературу он [еврейский народ] совершенно не отвечает и ответственность с себя снимает…” (Стенографический отчёт, т. 2, стр. 404). Это обо всех расистских обычаях по отношению к гоям, акумам, шабесгоям и т. д. При подобных оговорках и признаниях защиты самому популярному защитнику Бейлиса Маклакову оставалось лишь с досадой выдавить из себя в конце процесса: “Может быть, и были изуверы, они могли быть везде, могли быть и у евреев” (Стенографический отчёт, т. 3, стр. 124).
   Марк Дейч, высмеивая экспертизу профессора Сикорского, показания архимандритов Амвросия и Автонома, цитаты из книги монаха Неофита, выступление ксендза Пранайтиса, с торжеством повторяет слова адвоката Грузенберга: “Среди православных священников, среди православных учёных не было ни одного, который явился бы и своим именем священника, или православного христианина,или русского учёного поддержал бы эти мучительные сказки, этот кровавый навет”. Между прочим, гонорары знаменитых адвокатов, участвовавших в процессе, в несколько раз превышали годовой оклад министра. “Грузенбергу 30 000 руб., а Карабчевскому 25 000 руб. и по 100 000 руб. каждому в случае полного оправдания евреев в кровавом навете” (из письма чиновника особых поручений Любимова директору Департамента полиции Белецкому. ГАРФ. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1059. П. 19). Вот какие деньги исподволь управляли ходом процесса.
   Однако надо бы напомнить Дейчу о том, что “ритуальную версию” комментировали и другие, куда более известные представители русской церкви. Знаменитый ныне священник и богослов о. Павел Флоренский, сосланный в 30-е годы на Соловки, в том числе и по обвинению в “русском фашизме” и “национализме”, сидевший на Соловках при начальниках лагеря, носивших фамилии Эйхманс, Дукис, Сенкевич, Бухбанд, и расстрелянный там при одном из них, писал о “деле Бейлиса” так:
   “Я нисколько не сомневаюсь в существовании ритуальных убийств вообще”.
   “Если на всём протяжении истории Израиля, даже в период великих царей и богодухновенных пророков, при сильной власти и живом, строго централизованном культе, всегда существовали всякие виды идолослужения, и в частности магические волхования, в основе которых лежит убийство человека, то почему современные иудеи и их поклонники так запальчиво отвергают даже возможность существования чего-либо подобного в нынешнее время, когда нет никаких сдерживающих начал?.. Если на всем протяжении истории Израиль так жадно тянулся к крови, и ритуальным убийствам, и чёрной магии, если всегда был кровожаден и жестоковыен, то где же гарантии того, что в рассеянии, без обличающего голоса, без суровых кар со стороны своих царей — в господстве своём над мiром — он сделался чист и беспорочен? Если были ритуальные убийства даже тогда, то почему же не может быть их теперь?” (цитирую по книге: Розанов В. В. Сахарна. М., изд. “Республика”, 1998, стр. 360, 438).
   Полемизируя с гебраистом Хвольсоном, великий православный богослов Павел Флоренский писал:
   “В своей книге “О некоторых средневековых обвинениях против евреев” проф. Даниил Абрамович Хвольсон яростно нападает на самую мысль о возможности ритуальных убийств среди евреев”… “с адвокатски жаргонным нахальством рассуждает о том, что он внутренне не понимает и не желает понимать. Он с торжеством орёт на весь мир, что еврею-де запрещено даже глотать слюну при кровотечении из дёсен, и, значит, немыслимо употребление христианской крови” 1.
   Неграмотный еврей Мендель Бейлис, который был на волосок от обвинения в ритуальном убийстве, — это обвинение многие считали справедливым — киевский протоиерей Григорий Прозоров писал митрополиту Флавиану: “Оправдали несомненного участника в ритуальном мучении Андрюши Ющинского только потому, что злодей не захвачен на месте” (РГИА СПб, ф. 796 [Канцелярия Святейшего Синода]. Оп. 205. Ед. хр. 739), — закончил свою жизнь в Нью-Йорке, окружённый почитанием соплеменников, в комфорте и холе, а великий русский человек Павел Флоренский за свои убеждения был распят на Соловках, и его страстное слово проповедника об этом деле мы, его духовные дети, забывать не вправе. Да не будет предана забвению эта жертва.
   А вот как высказался о “ритуальной дискуссии” архиепископ Антоний (Храповицкий) в газете “Жизнь Волыни” от 2.09.1913 г.
   “В 1903 и 1905 ко мне приходил раввин Скоморовский и просил сказать слово против погрома в церкви и упомянуть в этом слове или в печатном заявлении о том, что евреи не повинны в ритуальных убийствах. Как враг погромов, я в обоих случаях сказал слово против избиения евреев. Но в обоих упомянутых случаях моей беседы с раввином я решительно отказался заявлять о своём непризнании ритуальных убийств, совершаемых евреями, а, напротив, выразил своему собеседнику убеждение в том, что эти убийства существуют случаи ритуальных убийств несомненно бывали и за последнее время истории и в древности”.
   Более того, Антоний Храповицкий (будущий первоиерарх Русской Зарубежной Церкви) в том же интервью вообще готов был даже посчитать ритуальное убийство не самым страшным преступлением в начинающемся ХХ веке. Как бы предвидя все грядущие, в том числе и наши времена, он сокрушался:
   “Я в значительной степени извиняю этот ужасный обычай и, во всяком случае, считаю патриархальных евреев не столь вредными для русских, как новый тип еврея-нигилиста, потерявшего всякую веру. Те изуверы убьют одного мальчика из десятка миллионов, а эти развращают и нравственно убивают всё наше юношество посредством нигилистической и порнографической печати и тому подобными средствами”.
 
   * * *
   Вот так-то. Но Марку Дейчу, как гласит русская пословица, хоть плюй в глаза — всё Божья роса. Он по-прежнему будет бессовестно лгать о “Процессе Российской национальной партии”, о том, что “никакого заведомо антирусского процесса не существовало”, что “готовили его (…) в первую очередь русские”. А то, что Гулагом — главным управлением лагерей, трудовых поселений и мест заключения, куда отправили “славистов”, руководил квартет в составе М. Бермана (начальник управления, сменивший Л. Когана) и трех его заместителей: Я. Д. Раппопорта, Н. И. Плиннера и З. Б. Кацнельсона, — его не смутило, потому как — какие же это евреи?! — это же, по Марку Дейчу, “большевистский интернационал”. Но почему же тогда чекистов Молчанова и Сидорова из этого “интернационала” он называет не просто “большевиками”, а “русскими”?
   Ну что ж, постараемся отплатить ему той же монетой.
   Пока академиков М. Н. Сперанского и В. Н. Перетца, а также профессора В. В. Виноградова перегоняли из одной тюрьмы в другую, остальных 70 славистов развезли по исправительно-трудовым лагерям.
   Члена-корреспондента Академии наук СССР Н. Н. Дурново с другим членкором Ильинским доставили на Соловки, где начальниками лагеря один за другим в те времена были Ф. Эйхманс, К. Дукис и Бухбанд (без имени). Эйхманс, насколько я знаю, был латыш, остальные — “нерусские большевики”, думаю, что Дейч догадается, кто они были по национальности.
   Сотрудника Русского музея Б. Г. Кржижановского отправили в Беломоро-Балтийский лагерь, где в начале 30-х годов начальником был Э. Сенкевич, а его сменил Семён Григорьевич Фирин.
   Известный профессор ЛГУ Б. Л. Личков попал в Дмитлаг, где начальствовали Б. Кацнельсон и Е. Раппопорт — опять же люди с “большевистскими фамилиями”.
   Думаю, что это были другие Кацнельсон и Раппопорт, нежели заместите-ли начальника управления Гулага, поскольку у них были другие инициалы. А чего удивляться? В конце концов, и начальником секретариата НКВД был некий Я. А. Дейч, но уверен, что нынешнему Марку Дейчу он не был родственником и, возможно, не был даже однофамильцем. Профессора МГУ П. А. Расторгуева и членкора АН СССР лингвиста А. М. Селищева загнали в Карагандинский лагерь — вроде бы там казахи были титульной нацией, но лагерной жизнью руководил Коринман, которого сменил О. Линин. Кто из них был из одного колена с М. Дейчем и С. Резником — пусть они догадаются сами. Профессор Литинститута В. Ф. Ржига, по учебникам которого я занимался в 50-х годах на филфаке МГУ, вместе с научным сотрудником Исторического музея А. Д. Сидельниковым отправились отбывать срока в Свирьлаг, где с 1932-го по 1937 год начальниками побывали А. Я. Мартинелли, Н. М. Лапидус, Э. Ю. Тизенберг. Пусть Марк Дейч, если у него совершенно нет совести, попытается доказать, что это были русские люди.
   Знаменитый главный специалист Центральных реставрационных мастерских П. Д. Барановский, спасший Собор Василия Блаженного от посягательств “русского большевика” Л. М. Кагановича, вместе с академиком П. И. Нерадовским поехали в Сиблаг, которым в те годы командовал некий человек неизвестной национальности с характерной древнерусской фамилией И. М. Биксон.
   Двоих профессоров — А. И. Вознесенского, А. Н. Дурново (брата того, который попал на Соловки) загнали в Среднеазиатский лагерь — Сазлаг. Начальниками лагеря были кто угодно, но только не таджики или узбеки. К. Озолс и И. Литвин — фамилия “географическая”, если вспомнить наркома иностранных дел Литвинова — он же Меер Генох Мовшевич Валлах.
   Ленинградского профессора А. А. Автономова загнали дальше всех — в БАМлаг, под присмотр двух начальников с фамилиями С. Мрачковский и Н. Френкель. Итак — в семь лагерей разъехались слависты, и в каждом из них как на подбор были начальники с изысканными для России фамилиями. А всего лагерей в системе Гулага было несколько десятков, и в каждом из них “кадровый состав” высшего звена был приблизительно такой же, как в семи лагерях, куда сослали славистов. Так что подследственные после суда из одних “большевистских” рук попадали в такие же “большевистские” руки.
   Кстати, данные эти взяты не из эмигрантских “черносотенных” сочинений А. Дикого или князя Н. Д. Жевахова, а из вполне демократических исторических исследований, сделанных при участии “Мемориала” и “Солженицынского фонда”. Назову некоторые из них: “Система исправительно-трудовых лагерей в СССР. 1923-1960”, “Звенья”. М., 1998; “Россия. ХХ век. Документы. Гулаг (Главное управление лагерей) 1918-1960 г.”, М., 2002. Международный фонд “Демократия”, изд. “Материк”; “Империя Сталина”. Биографический энциклопедический словарь”. М., Вече, 2000; В. Роговин “Партия расстрелянных”. М., 1997; А. И. Солженицын “Двести лет вместе”. М., Вагриус, 2006; Н. В. Петров и К. В. Скоркин “Кто руководил НКВД в 1934-1941 гг.”. М., Звенья, 1999.
   К 1938 году почти все эти начальники Главного управления и непосредственно лагерей по непреложному закону всех революций, пожирающих своих отпрысков, были уничтожены. И я вспоминаю сцену из замечательного романа “Факультет ненужных вещей” честного писателя Юрия Осиповича Домбровского, с которым я имел честь не только быть знакомым, но и вести разговоры и который вдохновенно читал мне многие свои лагерные стихи. Особенно запомнилось его потрясающее чтение баллады — “Выхожу один я из барака — месяц словно жёлтая собака”… Но в “Факультете ненужных вещей” есть сцена почище этой баллады.
   К следователю ОГПУ Якову Нейману приезжает по делу из Москвы его двоюродный брат — крупный чин прокуратуры Роман Штерн. (Заметим, что оба брата не русские люди, что должно очень огорчить Дейча, силящегося доказать, что в те времена репрессии “готовили в первую очередь русские”.)
   Братья радостно восторгаются, выпивают, вспоминают местечковую трудную юность, черту осёдлости, и, уложив старшего брата спать, Яков Нейман произносит внутренний монолог, обращённый к их отцу, ортодоксальному, патриархальному еврею:
   “Посмотрел бы ты сейчас, Абрам Ноевич, какой я мундир ношу, с какими он у меня нашивками, значками, опушечками, в каком кабинете я сижу, чем занимаюсь! Небось расстроился бы, замахал бы руками, заплакал: “Ой, Яша, зачем же ты так? Разве можно!” Можно, старик, можно! Теперь уж не я перед людьми виноват, а они передо мной. И безысходно, пожизненно, без пощады и выкупа виноваты! Отошли их времена, настали наши. А вот к лучшему они или к худшему, я уж и сам не знаю, ну ничего, торопиться нам некуда — подождём, узнаем. Всё скоро выяснится! Всё! Теперь ведь до конца рукой подать. Я чувствую, чувствую это, папа!”
   Чувствует еврейский чекист, что скоро стать ему лагерной пылью. Отольются ему слёзы загубленных им славистов!
   Юрий Домбровский не случайно изобразил двух братьев, работающих в карательных органах: в те времена евреи шли во власть и в первую очередь в ЧК-ОГПУ-НКВД семьями. История сохранила фамилии двух братьев Леплевских — Израиля и Григория. Первый дослужится до комиссара ГБ 2-го ранга, второй через коридоры ОГПУ дойдет до должности заместителя генерального прокурора СССР. Братья Берман Матвей и Борис сделают карьеру не хуже. Первый станет начальником всего ГУЛАГа, второй — заместителем начальника иностранного отдела НКВД.
   Семья гомельских хасидов Нехамкиных: в каком родстве они состояли друг с другом, трудно сказать. Известно по словам Давида Азбеля одно: “Не случайно свела судьба питомцев этого славного рода в ЧК, ГПУ, НКВД, прокуратуру. Один из этой семьи, Рогинский, достиг даже “сияющих вершин” — был заместителем прокурора СССР”. (Журнал “Время и мы”, Нью-Йорк, 1989, N 105, стр. 204.)
   Беленькие… Тут не разберешься — кто родные, кто однофамильцы, поскольку их шесть человек! Точно известно, что трое — Абрам, Ефим и Григорий — были братьями. В ЧК служил Абрам, Ефим был в Наркомфине, Григорий в Коминтерне… Остальные (с другими отчествами) — кто где: Захар — в совконтроле, Марк — в наркомснабе, Борис — в торгпредстве.
   Дейчи… Тут картина очень серьезная. Самый успешный Дейч Я. А. — комиссар ГБ 3-го ранга, Макс Дейч — председатель правления треста “Уголь”. Мендель Дейч — деятель Бунда, Л. Г. Дейч — профессиональный революционер. Если к ним прибавить моего нынешнего оппонента Марка Дейча, то Дейчей будет пятеро, они на почетном втором месте после Беленьких.
   Сольцев — всего двое: А. Сольц, которого звали “совесть партии”, в “расстрельные” 1934-1938 гг. был помощником Вышинского. А Исаак Сольц — служил в юстиции.
   Мироновых — два. Но, видимо, не братья, поскольку один, С. Миронов-Король, начальник Днепропетровского НКВД, а другой, Л. Миронов-Каган, — комиссар ГБ 2-го ранга. Были еще братья по фамилии Бак — Аркадий и Соломон. Первый — председатель Губчека в Иркутске, второй черт знает кто, но тоже чекист. Эпштейнов было пятеро, как Дейчей. Можно было бы “братские списки” продолжать, но нет сил рыться по справочникам и выяснять, кто есть кто. Картина и без того впечатляющая.
   Семен Ефимович Резник может быть спокоен, его фамилия встречается в справочниках лишь однажды: в историю вошел российско-американский революционер И. Резник.
   Ну а о Кагановичах с тремя расстрелянными братьями я уж писать не буду. Это все знают. Кстати, почти все упомянутые мною здесь родственники и однофамильцы были расстреляны (кроме Дейча и Резника) в 1937-1938 гг. Словом, настоящая братская могила.
 
   * * *
   В новейшей истории образовались, грубо говоря, два враждебных друг другу подхода к освещению репрессий 20-30-х годов. Кто — русские или евреи задавали тон в карательных органах?
   В начале перестройки мне попалось на глаза стихотворение Фазиля Искандера, опубликованное в “апрелевской” газете “Литературные вести”, редактируемой Оскоцким. Искандер нарисовал в стихотворении образ, как это ему виделось, “типичного” чекиста: русского, русоволосого, который к тому же был “синеглазый, дерганый слегка”. Словом — парень из “вологодского конвоя”, жестокость которого писатели-демократы попытались сделать сущностью ЧК-НКВД. Такие же усилия предпринимала Л. К. Чуковская, когда, вспомнив, что одним из следователей по делу академика Вавилова был чекист по фамилии Хват, писала:
   “Десятки тысяч потенциальных хватов, мучавших Вавилова, (…) сломавших на следствии 2 ребра Ландау — всегда подспудно таились в нашем народе? Каково их социальное происхождение?” (Д. Самойлов — Л. Чуковская. Переписка. М., 2004, стр. 285).
   Особенно меня трогает это “в нашем народе” и о “социальном происхождении”. Думаю, что она была достаточно информированной женщиной, чтобы знать, кто руководил НКВД и ГУЛАГом в те времена. Но о своих — молчок. Во всем виновны русские хваты.
   Особенно подробно и тщательно тема “вины русских” разработана в воспоминаниях бывшего энкаведешника и литератора, зятя одного из главных чекистов Г. Бокия, Льва Эммануиловича Разгона. Блистательно проанализировал все эти разгоновские комплексы Вадим Валерианович Кожинов в работе “Загадка 1937 года”. Лучше, чем он, не скажешь о мемуарах Разгона, изданных в 1988-1989 гг. трехмиллионным (!) тиражом. Кожинов подробно анализирует главу из воспоминаний Разгона, которая называется “Корабельников”. В ней речь идет о рядовом энкаведешнике, занимающем низшее место в служебной иерархии. Корабельников попал в тот же лагерь, где сидел Разгон, представлял из себя тип человека-лакея, подобострастно глядящего на начальство. Даже о свергнутых генералах ЧК — Бокии, Бермане, Паукере — он говорил в лагере с восхищением. Никакого зла он Разгону не сделал, был его постоянным собеседником, но Разгон признается: “Из множества злодеев, которых мне пришлось встретить, Корабельников произвел на меня особо страшное впечатление”, “его прямые пшеничные волосы… снились по ночам, и я стонал во сне и просыпался, покрытый липким потом… И сейчас (то есть полвека спустя! — Ст. К.) я совершенно отчетливо вижу его круглое и плоское лицо… Когда я думаю о нем, меня начинает бить дрожь от неутоленной злобы”. Не начальников Корабельникова, чьи кровавые приказы он исполнял, а именно этого ничтожного винтика ненавидит патологической ненавистью энкаведешник Лев Эммануилович Разгон.
   “И это, — пишет Кожинов, — может иметь только одно объяснение: Бокий и ему подобные все-таки “свои” (пусть даже они приказывали убивать и “своих”!); напомню, что Бухарина-Лурье, по её признанию, не смогла дать пощечину “своему” Андрею Свердлову” (Андрей Свердлов — человек их клана и друг детства — первым допрашивал жену Бухарина). Однако мысль Кожинова идет дальше: “Но вернемся к “сюжету” с Корабельниковым. По-видимому, одна из причин (или даже главная причина) его появления в книге Разгона — попытка как бы “переложить” на него “вину” за 1937 год. Ведь в заключение своего рассказа о Корабельникове Разгон заявляет: “В моих глазах этот маленький и ничтожный человек… стоит неподалеку от главного его бога — от Сталина”… Что ж, может быть, Разгон с определенной точки зрения прав? Вот, мол, наверху вождь, диктатор, в конце концов, “царь”, “самодержец” Сталин, внизу — “представители народа”, рядовые Корабельниковы, а посредине разгоновский “клан”, обреченный быть раздавленным сближающимися друг с другом “вождем” и “народом” (стр. 471).
   Многие соплеменники Разгона и Дейча занимались коллективным подлогом, пытаясь сделать русских ответственными за кровь 1937 года. Энкаведешник Хенкин (племянник популярного юмориста 30-х годов), ставший в 70-х и 80-х годах сотрудником радиостанции “Свобода” (“своих” энкаведешников даже туда на работу брали) писал в воспоминаниях почти то же самое, что его старший товарищ Разгон о замене “кадров” в “органах”: “…На место исчезнувших пришли другие. Деревенские гогочущие хамы. Мои друзья (по НКВД. — Ст. К.) называли их “молотобойцы” (Хенкин К. Охотник вверх ногами. М., 1991, стр. 36).
   Поэту Фазилю Искандеру полезно было бы знать, кто создавал культ ЧК в эпоху Ягоды, Агранова, Бермана. “Чекисты, механики, рыбоводы”… “весёлые люди моих стихов” — Э. Багрицкий (Дзюбин); “Пей, товарищ Орлов, председатель ЧК” — М. Светлов (Шейнкман); “Чтобы прошёл художник школу суда и следствия и вник в простую правду протокола, в прямую речь прямых улик” — П. Антокольский; “Меч большевистского Марата” — А. Безыменский; “Довольно! Нам решить не ново. Уже подписан приговор” — М. Голодный (Эпштейн); “Во имя чекистской породы” — П. Коган и т. д. Словом, чекисты-евреи руководили Гулагом, а евреи-поэты восхваляли их подвиги. У русских поэтов той же эпохи — Твардовского, Исаковского, Смелякова, Заболоцкого — таких пафосных строчек в честь чекистов мы не найдём. А у евреев не только поэты, но и критики дули в ту же дуду. Откроем, к примеру, “Литгазету” от 1 мая 1937 года. В ней статья Э. Дельмана — отца Натана Эдельмана. Такой пахучий панегирик Волго-Балту — концлагерю, руководимому Л. Коганом, С. Фириным, Я. Раппопортом, Н. Френкелем, хоть нос зажимай. Пусть это знает Марк Дейч. Так что честь советского еврейства в разборках на тему “Кто виноват” спас из писателей, может быть, единственный праведник Юрий Домбровский. Да ещё в какой-то степени Валентин Катаев, если вспомнить “Уже написан Вертер” (после чего он был объявлен антисемитом). Остальные — Борщаговский, Гроссман, Чуковская, Хенкин, Галич, Разгон (да несть им числа!), ну и, конечно же, Дейч с Резником — эти десятилетиями надрывались, чтобы всю кровь 1930-х годов взвалить на русского человека, на “вологодский конвой”… Но никто (кроме Разгона) из них не сидел. Сидел, и много — Юрий Домбровский. И его показания никаким ихним гевалтом не заглушить. Он единственный понял, что евреям надо покаяться. Низкий поклон его памяти за мужество.
 
   * * *
   В 1990 году историк Фаттей Шипунов опубликовал в “Нашем современнике” цикл очерков “Великая замятня”. В одном из очерков он привел список фамилий руководителей ЧК — ОГПУ — НКВД разного уровня. В этом списке были и латыши, и евреи, и украинцы, и русские (Никишов, Иванов, Рыбкин, Лебедь и т. д.). “Полный список погромщиков и палачей еще предстоит раскрыть народу”, — писал Шипунов. Он не уточнял, “кто есть кто” в списке, и не подсчитывал, сколько в этом перечне еврейских фамилий. Но, как говорится, чует кошка, чье мясо съела. Прочитав список палачей и наткнувшись на еврейские фамилии, Семен Резник впал в истерику: “Другие оставлены за кадром: их имена еще “предстоит раскрыть наро-ду”, — с негодованием цитировал он Шипунова. — А пока селекция: по одной еврейской или подозрительной фамилии на область, край, целый регион набрать, конечно, нетрудно. Тем более без ссылок на источники”. И завершает Резник сей гневный пассаж традиционной, можно сказать, ритуальной пропагандистской фразой, которая звучит, как заклинание: “Так создается новый кровавый навет, перед которым бледнеют средне-вековые обвинения в употреблении христианской крови” (Резник C. Красное и коричневое — книга о советском нацизме. Вашингтон, 1990). Итак, дело Менделя Бейлиса Семен Резник сам сравнивает с делами 30-х годов, когда была расстреляна, к примеру, вся верхушка ГУЛАГа, которой не повезло, как Бейлису, быть оправданной и которая подверглась в 1990 году “кровавому навету”. Значит, одно обнародование фамилий евреев-чекистов надо считать таким же “кровавым наветом”, как обвинение Бейлиса? Зачем же такие фрейдистские проговорки, Семен Ефимович? Вам нужны “ссылки на источники”? Пожалуйста. Только не обижайтесь. Для начала прочитайте итоговый вывод из книги популярного историка Г. В. Костырченко “Тайная политика Сталина: Власть и антисемитизм”, М., 2001, изд. “Международные отношения”, книга издана при финансовой поддержке Российского еврейского конгресса” — это вам не “Алгоритм” и не “Вече”!
   “С 1 января 1935 г. по 1 января 1938 г. представители этой национальности (какой — уточнять не буду. — Ст. К.) возглавляли более 50% основных структурных подразделений центрального аппарата внутренних дел” (стр. 110).
   Есть любопытные свидетельства, доказывающие, что большевики тех времён придавали весьма важное значение тому, какой национальности чекисты работают в тех или иных республиках, краях, областях. Подлинные справки из отделов кадров на эту тему в книге “Россия. ХХ век. Документы. Гулаг (Главное управление лагерей)” существуют. Все их разбирать не буду, но в связи с “делом славистов” скажу только, что справки эти свидетельствуют, например, что в белорусском ОГПУ служило 397 белорусов и 182 еврея, в Украинском 1518 украинцев и 925 евреев… Может быть, поэтому и голодомор, организованный на Украине во время коллективизации, был столь фантастически жестоким… Конечно, и русских людей в органах было немало, но, думаю, соотношение их с евреями правильно отражено в статье С. Н. Семанова, публикуемой в этом же номере.
   Справки эти (насчёт национального состава по всем республикам и областям) подписывал начальник сектора кадров НКВД Я. М. Вейншток. Он же оперативный секретарь наркома МВД, он же, ранее, начальник тюремного отдела Главного управления государственной безопасности. Матёрый чиновник. Опытный. Думаю, что Вейнштоку верить можно.
 
   * * *
   А вот передо мной книга историка Е. Лукина “На палачах крови нет” (изд-во “Библиополис”, С.-Петербург, 1996), в которой автор исследует кадровый состав Ленинградского управления НКВД в 30-е гг.
   В 1934-1937 гг. начальником управления был Леонид Михайлович Заковский (он же Штубис Г. Э.).
   В 1938 г. его сменил Михаил Иосифович Литвин. Первым заместителем обоих в 1937-1938 годах был Натан Евнович Шапиро-Дайховский. Просто заместителем — Арон Меерович Хатаневер. Секретарем парткома и одновременно начальником секретно-политического отдела являлся Кирилл Борисович Гейман. Начальником контрразведки служил Яков Ефимович Перельмутер, начальником дорожно-транспортного отдела числился Михаил Израилевич Брозголь. В должности заместителя начальника экономического отдела состоял Яков Ржавский. Начальником секретно-оперативного управления, работавшего в основном с интеллигенцией, был Вячеслав Ромуальдович Домбровский. Его ближайший соратник Альберт Робертович Стромин (Геллер) фабриковал дела академиков С. Платонова, Е. Тарле, Д. Лихачева, а также дело “Братства Преподобного Серафима”. Начальником водного отдела был Мирон Исаакович Мигберт, экономическим отделом ведал Григорий Яковлевич Раппопорт. В так называемой “бригаде смерти” (следователи, которые вели допросы, пытали, выбивали показания) состояли Дмитрий (Манасия) Фигур и Софья Гертнер (“Сонька Золотая Ножка”).