– …!
   – Ну, – согласился Сашка.
   Генерал же вернулся к гостям. Милицейский подполковник и Захар Ионович выпивали одну за другой. Маэстро Нино давно уже не управлял обедом: окруженный дамами, он пытался быть любезным. Илья Петрович был настолько зол, что – лишь отметив, как раскованно двутельный адвокат шутит с Машей, – присоединился к Захару Ионовичу и милицейскому подполковнику, выпил с ними, закусывать не стал, дал знак сервировать чай-кофе, подавать бренди и сигары.

5

   Остаток вечера Илья Петрович провел в пасмурном расположении духа. Обстоятельство это было отмечено некоторыми гостями, но они, как и большинство, будучи объевшимися и под воздействием винных паров, старались веселиться по полной программе. Дамы, по обыкновению, требовали танцев и танцы свои получили. Одна из дам, в обнимку с партнером, медленно, кругами двигалась по паркету столовой, в то время как прочие высыпали из дома и отплясывали возле, под громкую музыку, прищелкивая пальцами, заманивая к себе представителей сильного пола, которые поначалу держались настороженно, но потом начали просачиваться в дамское вибрирующее сообщество и к повизгиваниям на высоких тонах добавились удалые выкрики и уханье.
   Маша за происходящим наблюдала с нескрываемым любопытством и даже собиралась включиться в танец, но поймала внимательный взгляд отца, от соблазна удержалась, отправилась к себе, безуспешно пыталась читать, заснула над книгой.
   Далеко за полночь, после разъезда гостей, приняв прохладный душ, Илья Петрович собрался проследовать в спальню управительницы. Он чувствовал себя несправедливо обиженным. Любовные объятия должны были снять напряжение, но, уже взявшись за ручку всегда для него готовой открыться двери, Илья Петрович услышал доносившиеся от пристани крики. Готовность к любви тут же покинула генерала, и через некоторое время в кабинет к Илье Петровичу с экстренным докладом явился Шеломов.
   Доклад, как обычно, был краток. Получалось, что братья Хайвановы, дождавшись захода солнца, отправились на вёсельной лодке вверх по течению, туда, где к реке выходила узким клинышком земля генеральского обидчика, и там, без всякого предупреждения, были обстреляны полковником из дробовика. Шеломов докладывал, что намерения у братьев были самыми что ни на есть мирными и хотели они лишь проверить ловушку на раков, умалчивая, что на самом-то деле они собирались подпилить столбики кривеньких полковничьих мостков.
   Никита Юрьевич стрелял дважды. Оба заряда достались Лешке. Ранения были не столь серьезны, но генерал приказал Шеломову везти раненого в областную больницу и к управительнице этой ночью не пошел. Более того, Илья Петрович на нее грубо накричал, когда она, также встревоженная криками и суетой, попыталась узнать – в чем же дело.
   Почти на рассвете Илья Петрович приказал приготовить себе шоколаду, плеснул в чашку полрюмки коньяку и задумался. Мысли его были тяжелыми. Приказав постелить себе в кабинете, Илья Петрович лег – что случалось крайне редко – на диванчике, а поутру самолично вызвал двутельного адвоката. Двутельный не замедлил явиться.
   Илья Петрович принял адвоката в кабинете, где только что – несмотря на приглашения Маши присоединиться к общему столу – закончил завтрак. По шелковому халату генерала змеился загустевший желток. Скомканная салфетка лежала возле тарелки с недоеденной овсянкой. Генерал сидел в кресле со свежим номером столичной газеты, но буквы расплывались перед глазами.
   Последний раз двутельный, бывший доверенным лицом Ильи Петровича уже долгие годы, входил в генеральский кабинет, когда Илья Петрович собирался поручить своему адвокату уладить формальности в связи с опознанием тела погибшей жены. Формальности, надо признать, оказались непростыми, и двутельному пришлось приложить немало усилий, чтобы дело приобрело удовлетворяющий его клиента вид. И ранее и потом Илья Петрович вел беседы с адвокатом как бы между прочим, на конюшне, в эллинге, на причале, в столовой, за чашечкой кофе, причем кофе предлагая адвокату уже в самом конце разговора, когда двутельному следовало откланиваться и ясно было, что он от кофе откажется. Нет, нельзя сказать про генерала Кисловского, про Илью Петровича, что был он чванлив. Откровенного барства не было в нем. Но иногда в Илье Петровиче проявлялась режущая глаза спесивость, и тогда он буквально раздувался от ощущения собственной значимости. Ощущение это демонстрировалось с такой широтой, с такой страстью, что Илья Петрович, несмотря на седины, морщины и общую грузность, начинал походить на инфантильного юношу, боящегося показаться несерьезным, стремящегося выглядеть старше своих лет.
   – Вызывали? – притворяя за собой дверь кабинета, спросил двутельный.
   Генерал, взглянув на двутельного поверх очков, сначала недоуменно поднял брови – мол, это кто? – потом кивнул, свернул газету в трубку и указал ею на стул.
   – Ты это… – метко забрасывая газету в мусорную корзину, сказал Илья Петрович. – Шутки свои оставь для других! И для другого места!
   Двутельный открыл было рот, но ничего не ответил. У него и тогда, за обедом, было предчувствие, что Илье Петровичу его разговоры с Машей не понравятся. Но чтобы генерал вызывал из-за этого! И потом – кто он, с его годами, бывшими женами, детьми, и кто – Маша? Да и разговоры были совершенно невинны. Нет, двутельный не был равнодушен к Машиной молодости и красоте, но то было чувством эстетическим, так любуются картиной, не более того.
   – Так я… – присаживаясь на краешек стула, двутельный прокашлялся. – Рассказывал истории. Из адвокатской практики. Про… Помните, я вам рассказывал, как…
   – Помню! – Илья Петрович хлопнул ладонью по столу и поднялся.
   Двутельный дернулся вставать тоже, но был остановлен властным жестом генерала. Тем же самым, которым Илья Петрович останавливал пытавшихся встать гостей за обедом – простертой ладонью, сверху вниз.
   – Ты вот скажи… Если не выплачена ссуда на строительство дома и освоение участка, да к тому же невыплативший – злостный должник по годовым взносам, то можно ли члена садового товарищества из товарищества исключить, а дом его и участок, за долги, передать этому самому товариществу? Тем более что участок до сих пор не приватизирован, находится в аренде?
   Двутельный почувствовал облегчение. Не в Маше было дело! Не в Маше!
   – Тут, Илья Петрович… А-а… Тут, товарищ генерал, надо смотреть уставные документы, ведомости, надо… Да и срок аренды играет роль. – Он поймал недовольный взгляд Ильи Петровича и почувствовал, что отвечать надо по существу. – Можно, товарищ генерал, конечно – можно! – четко выговаривая слова, ответил двутельный. – Кто, позвольте узнать, должник и неплательщик?
   – Дударев. – Обойдя стол, встав возле окна, Илья Петрович начал качаться с носка на пятку, с пятки на носок. – Никита Юрьевич… Ничего с ним поделать не могу! И сам с ним говорил, и членов правления посылал, а он все завтраками кормит. Я сказал – смотри! А он… Захар Ионович вчера мне сказал, что из-за его неприватизированного участка нам рощу у Маламахова могут передать тоже только в аренду. А нам она нужна в собственность! Понимаешь?
   «Вот это да! – подумал двутельный. – Они ведь друзья! Генерал и сына своего назвал в честь полковника. Столько лет! Ну и ну! Только что он придумывает? Какая роща? Аренда не аренда – все это здесь ни при чем!»
   Илья же Петрович смотрел в окно. День был пасмурный. Низкая пелена облаков обещала дождь.
   – Так ты понял задачу? – резко обернувшись, спросил Илья Петрович.
   – Понял, – двутельный поднялся. – Документики передадите?
   – К Шеломову подойди. Я распорядился. Все у него. Он даст тебе. Копии. Мне надо все быстро. Иначе рощу купят другие. Заречные, дипломаты эти. Сегодня и начинай!
   – Сегодня и начну! – Двутельный откланялся и вышел.
   Так по инициативе Ильи Петровича против Никиты Юрьевича, старинного друга и сослуживца, был выдвинут иск. Полковника, ожидавшего, что дело будет уголовное, о причинении вреда здоровью Алексея Хайванова, поразило то, как хитро извернулся двутельный. На основании полученных у Шеломова копий «документиков» двутельный составил заявление, судья – утверждения полковника, будто суд был подмаслен генералом Кисловским, может, и имели под собой почву, но доказательства где, где они?! – принял дело, и Никита Юрьевич оказался загнанным в угол.
   Он стал бледен, потерял аппетит. Стал еще более раздражительным. Когда же двутельный приехал к полковнику для приватного разговора, из слов его Дударев понял лишь то, что генерал Кисловский желает добра, но вот ревизионная комиссия и двое из трех членов правления доводов Ильи Петровича слушать не хотят, требуют немедленно вернуть недоплаченное с процентами в недельный срок, а плата за сотку, необходимая для приватизации, вовсе не установлена с потолка, на все есть твердые цены, причем – постоянно растущие, земля дорожает, сами знаете. Адвокат, понизив голос, советовал выплатить деньги, предлагал помощь в получении ссуды в банке, для погашения процентов по новой ссуде советовал обратиться в другой банк.
   Полковник видел, что его окручивают. Он не мог согласиться на выдвинутые перед ним условия. Денег не было. Ссуда в банке означала петлю. Просить у сына, с которым к тому же все еще находился в натянутых отношениях – да и сможет ли тот помочь? – считал неправильным. Он проклинал тот день, когда согласился взять взаймы у Кисловского, знал, что в бумагах, предъявленных ему двутельным, обман, но понимал, что доказать в суде это не сможет.
   Видимо, первый инсульт произошел как раз после отъезда двутельного. В глазах у Никиты Юрьевича потемнело, голова просто раскалывалась, он сел под яблонькой на маленькую скамеечку и не смог подняться, когда его позвали обедать. Тем не менее отлежался, как-то пришел в себя, но прежнее тяжелое состояние вернулось после получения повестки.
   Суд был скорым и – как следовало ожидать, – несправедливым. Полковник, явившись на судебное заседание, был встречен своим адвокатом, рекомендованным двутельным, большим и рыхлым, заверившим, что уйдут они с минимальными потерями. Никита Юрьевич уселся, но всех тут же попросили встать: вошла женщина в мантии, плоская и худая. Женщина начала задавать вопросы, адвокаты начали отвечать. Дударев несколько раз оглянулся в поисках Ильи Петровича, но генерала Кисловского в суде не было, вместо него присутствовали два члена правления, те самые, которые, по словам двутельного, были настроены непримиримо против. Каждый из них дал показания, судья приобщила к делу какие-то бумаги. Полковник хотел было спросить своего адвоката, что это за бумаги, но язык прилипал к нёбу, грудь теснило. Повышалось давление. Под левой лопаткой что-то кололо. Дударев положил под язык таблетку нитроглицерина. Стало немного легче, но потом он почувствовал, что в глазах вновь темнеет. Судья обратилась к нему с какимто вопросом, в ответ он только пожал плечами. Когда же судья объявила перерыв, Дударев хлебнул из плоской фляжки коньяку. Коньяк разогнал стоявший перед глазами туман, а после перерыва Никита Юрьевич узнал, что по решению суда его дом и участок переходят под ответственное управление товарищества. Правда – с этим его поздравил рыхлый как с большой победой – была возможность обжаловать решение суда в вышестоящей инстанции в десятидневный срок, а если полковник в тот же срок изыскивал необходимые средства, то и вернуть имущество без судебной волокиты. Десять дней! Десять! Де… – Полковник кивнул и завалился набок. Его увезли в областную больницу, где врач определил гипертонический криз и подозрение на инсульт, долго изучал кардиограмму, признаков инфаркта не нашел, направил Никиту Юрьевича на компьютерную томографию, но томограф в областной больнице в тот день был неисправен, на следующий про направление как-то забыли, и врач, назначив мочегонное, а также препараты, снижающие давление, оставил полковника под наблюдением, коего, собственно, не было: врач пару раз послушал Никиту Юрьевича да разок поинтересовался, как тот себя чувствует. Полковник лежал в большой палате, скучал, слушал разговоры соседей, постепенно сатанел. Еще он думал о сыне, вспоминал его черты, переживал из-за последней их встречи, собирался сыну позвонить, дать тому знать, что нездоров, что надо бы увидеться, но не мог побороть гордость: ему казалось, что сын свысока с ним разговаривал, что вновь выказывал неуважение к той женщине, с которой полковник уже столько лет – уже столько лет! – да почти тринадцать, нет-нет, четырнадцать, четырнадцать лет без двух с половиной недель; как раз летом, летом возвращался из отпуска, в Балаково сел на тот теплоход, должен был сойти в Саратове, а доплыл до Астрахани; взял каюту, она пришла, на мгновение задержалась в проеме, как рентген, сразу все стало видно, волосы она тогда обесцвечивала, были же-е-есткие, руки, его грубые руки кололи, была совсем девчонка, а уже – дети где-то под Сарапулом, прежний муж – в тюрьме; и вот они так и живут, живут же, его жизнь, почему же он должен свою единственную жизнь отдавать той, которая его не любит, матери сына, только долг? – так он с суворовского училища платит по долгам, еще как, так что мало не покажется, нет, не покажется!
   Никиту Юрьевича выписали. Когда к нему приехал рыхлый адвокат с бумагами для апелляции, у полковника вдруг опять сильно заболела голова, а вся левая сторона тела слушаться отказалась. Елееле слышным голосом попросил он известить о своей болезни сына, подписал бумаги, потом уже ничего говорить не мог, только лежал, стонал. Вызвали «скорую». Врач со «скорой» настаивал на немедленной госпитализации, но Никита Юрьевич от госпитализации – сыт был по горло районной больницей – отказался и на второй день умер. Ночью. Во сне.
   Хоронили на том же кладбище, где была похоронена мачеха Маши. За гробом шли сожительница, не побоявшийся возможного недовольства генерала Кисловского сосед да двое парней, фермеры из близлежащей деревни. Их старший брат служил под началом Дударева в Афгане и пропал без вести. Шел косой теплый дождь. Священник смахивал с усов капли воды, его очки с толстыми стеклами запотевали. Гроб опустили в яму. Все бросили по горсти земли. Дождь усилился. Сожительница заплакала в голос. Парни достали бутылку водки, стакан, луковицу, кусок хлеба.

6

   Когда двутельный запустил ход судебной машины, Илья Петрович, уверенный в своей победе, знающий, что в любой момент может машину или остановить, или направить по любому, им выбранному направлению, ощутил уколы совести: подозрение на инсульт? лежит? врача вызывали? как же так! айай-ай!
   Илья Петрович ходил по кабинету. В нем крепла решимость не просто отозвать имущественный иск, а выдать через правление товарищества полковнику новую ссуду, следователю, возбудившему дело о стрельбе на причале, – это было Ильей Петровичем припасено на всякий случай, вдруг, ну мало ли что, а если судья по имущественному иску заерепенится, возомнит о себе, независимый суд, самый справедливый суд в мире, – отдать этому засадному следователю Лешку как зачинщика и провокатора, полковнику, для наказания, как он и просил, – Шеломова, а самого Никиту Юрьевича обелить, оправдать, восстановить в добром имени перед членами правления. Для всего этого требовалось лишь увидеться с полковником. Надо было поехать самому, поступиться гордостью. Илья Петрович к этому был готов.
   Илья Петрович сел к столу, уронил голову на ладони, оперся локтями. Под левым оказалась рация, и генерал даже вздрогнул от пробившегося сквозь помехи голоса:
   – Слушаю, товарищ генерал!
   Шеломов! И он был готов отдать этого человека на суд полковнику! Илья Петрович устыдился. Что важнее – верность или дружба? Может ли верность быть дружеской, а дружба – верной? Почему друзья предают чаще, чем стоящие ниже тебя, те, кто не мнит себя ровней и другом?
   – Хотел спросить, Володя… Как там у нас… – Набрав в легкие воздух, генерал мучительно подыскивал слова.
   – Лгун? Ветеринар только что уехал. – Прапорщик млел: генерал называл его по имени крайне редко, высшая степень расположения. – Марья Ильинична уже справлялась… – Мление усиливалось: и Шеломов называл Машу по имени-отчеству в особых случаях. – Хотят поехать кататься!
   – Ну… – Илья Петрович выдохнул, и устремленность к исправлению содеянного улетучилась. – Ты там поглядывай!
   – Да конечно, товарищ генерал! Конечно!
   – Поглядывай!
   – Есть!
   Это шеломовское «Есть!», краткое и четкое, обозначило рубеж. Илья Петрович восстановился полностью, и прежней мягкости в нем уже не было вовсе. А вскоре смерть на серых крылах унесла Никиту Юрьевича Дударева, и Илья Петрович сказал себе «се ля ви», невосполнимые потери – невосполнимыми потерями, но жизнь – продолжается. В одиночестве, у себя в кабинете, генерал выпил стопку водки за помин души, занюхал рукавом халата. Халат был старый, любимый. «Вот… Я уже пахну стариком!» – подумал Илья Петрович, резко поставил стопку, и ножка у стопки обломилась.
   Илье Петровичу ни дом, ни земля полковника нужны не были. Вот претенденты на принадлежавшее Дудареву имелись, как из числа его ближайших соседей, так и из тех, кто хотел бы вступить в товарищество помещиков, да не мог из-за отсутствия вакансий. Теперь же Илья Петрович, в силу своего положения председателя, мог почти самолично определять будущую судьбу и дома и земли, мог получить если не прямую материальную выгоду – да и нужна ли она была ему при его-то доходах! – то, во всяком случае, выгоду значительно более важную, выгоду, так сказать, надматериальную, мог получить вместо одного бывшего старого друга, с которым вечно цапался и ссорился, который про него знал такие вещи, что не дай бог, чтобы они стали известны комуто еще, вместо Дударева, уже спящего во гробе, мог обрести новых друзей, обязанных Илье Петровичу, которые, конечно же, продали бы генерала с потрохами при первом удобном случае, а случись что-то с этими новыми друзьями, в душе генерала ничего бы не возникло.
   А тут все-таки приходилось мучиться, приходилось забывать, вытравливать воспоминания, не спать ночами, терять форму. Настолько, что Кисловский собирался уволить управительницу, взять другую. Он даже привез новую в дом, сказал старой передавать дела, только новая не приглянулась Маше, а старая так переживала и плакала, что Илья Петрович намерение свое оставил, разрешил старой остаться, новую отправил вон, но ему – с удивлением это заметил Илья Петрович – что старая, что новая вдруг показались ничем друг от друга не отличимыми, похожими друг на друга и внешне, и по поведению, и по повадкам в постели да; и имена у них были одинаковые, данные генералом: всех своих управительниц Илья Петрович звал Тусиками, Тусик в генеральском доме означало уже не имя, а должность, место.
   Оставалась, правда, небольшая проблема: сожительница покойного. Съезжать она упорно отказывалась. За дело взялись судебные приставы – официантка подчинилась силе, но через два дня вернулась, сорвала печати, заняла оборону. Илью Петровича о захвате известили соседи, увидевшие свет в доме. Он, решив – не из чувства вины, отнюдь, просто как старый знакомый – помочь сожительнице в избежании непоправимого, подъехал к дому Дударева, был встречен зарядом картечи, и если бы не проворство самого генерала и самоотверженность Шеломова, успевшего затолкать хозяина за джип, быть беде. Илья Петрович стиснул зубы и, невзирая на то что у окруживших дом милиционеров специального назначения имелся свой командир, скомандовал на приступ.
   Бой был неравным и, как судебное разбирательство, коротким. Подстегнутые щедрыми посулами генерала, направляемые его командами, специальные милиционеры взяли дом Дударева с минимальными потерями – лишь трое раненых, из которых один только потом умер в госпитале! – оборонявшуюся поместили в камеру предварительного заключения, на допросах она вела себя странно, выступала с какими-то заявлениями, обличала и витийствовала, что дало повод перевести ее в тюремную больницу, после экспертизы признать невменяемой. В самом деле – кто будет стрелять по вооруженным до зубов мужчинам из дешевого китайского дробовика и вопить на всю округу, что, мол, вокруг все продажные, что ни совести, ни правды, ни веры более не осталось, а если кто-то и содеет нечто честное и благородное, то от стыда, что такой он недотепа и болван, потом или удавится или – дабы загладить проступок – совершит столь удивительную подлость, что самые подлые – ужаснутся. Такое мог выкрикивать лишь человек больной. Сумасшедший. Это у нее на почве алкоголизма. А еще – вопли о загубленной жизни, об одиночестве, о Никите-Никитушке, который непонятно на кого ее оставил, ничего, в больнице о ней позаботятся, кашка, процедуры, прогулки, в области лечат не хуже, чем в столице, надо подкинуть главврачу, чтобы уделил внимания, чтобы распорядился – эту не бить, продукты не отнимать, белье менять, что там еще? что? ладно-ладно! – и Илья Петрович попросил главврача сделать все необходимое для подруги полковника. Главврач, пряча конверт в карман халата, обещал.
   Но вот для Маши, для Марьи Ильиничны, все связанное с приведшей к столь трагическим последствиям размолвкой между отцом ее и полковником Дударевым прошло стороной. Маша – в силу возраста ли, чистоты ли – не вникала в сущность, она – пока еще, – скользила по граням событий и, увлеченная яхточкой, озабоченная временным нездоровьем славного жеребчика Лгуна, компьютерными играми, перепиской по электронной почте с подругами, участием в Интернет-форумах и чатах, пропустила начало ссоры, судебные перипетии были ей вообще неинтересны, а о смерти полковника узнала и вовсе после его похорон.
   – Что это дядя Никита к нам не заезжает? – спросила Маша Илью Петровича за завтраком.
   Илья Петрович поставил чашку на блюдечко, сплел пальцы и посмотрел на дочь. Дударев был единственным, кого Маша называла «дядей», но помимо отсутствия родственников, к которым можно было бы так обратиться, само слово Маше не нравилось по звучанию. Как и слово «тетя». Маша любила проговаривать слова, прислушиваясь к своим ощущениям, возникавшим в зависимости от произносимых звуков. И так уж получалось, например, что слово «доброта» ей не нравилось из-за сочетания «б» и «р» и следующего за ними «т», из-за возникавшего во рту неприятного покалывания, а слово «злой», наоборот, нравилось из-за «о» и «й», да и сочетание «з» и «л» доставляло наслаждение нёбу. Произнося же «дядя» или «тетя», Маша ощущала себя не то чтобы маленькой, а какой-то убогой. Два быстрых удара языком. Хотелось склониться, пятясь уйти. Слушаюсь и повинуюсь. Сказки. Тысяча и одна ночь.
   – Никита Юрьевич умер, – сказал Илья Петрович. – Третьего дня похоронили.
   Вот так так… Смерть оставалась для Маши тайной. Окружавшие ее люди были, за исключением немногих, молоды, крепки и духом и телом или – как, например, мачеха – сразу положены во гроб. Сам переход, предшествовавшие ему болезни и страдания были скрыты. Маша ничего об этом не знала, узнавать боялась.
   – Он болел? – спросила Маша: было бы спокойней, если бы дядя Никита, скажем, с вечера здоровый и бодрый, просто лег бы спать и не проснулся. Смерть как глубокий сон.
   – Болел. Но недолго. Инсульт. Потом – инфаркт. Умер во сне…
   То, что полковник умер во сне, Машу немного успокоило.
   – Почему ты не сказал? Почему не взял на похороны?
   Илья Петрович придерживался правила: дочери не лгать, а лишь умалчивать о том, о чем ей знать нежелательно.
   – Я, Машенька, не хотел тебя расстраивать. Похоронили… Теперь уж что…
   – Было много народу? – Похороны как мероприятие светское для Маши представляли интерес, тем более – в сельской глуши.
   – Только близкие. Тебе еще кофе?
   – Нет, спасибо…
   Маша поднялась. По лицу ее Илья Петрович видел, что Маша была все-таки расстроена.
   – Какие у тебя планы на сегодня? – спросил Илья Петрович.
   – Не знаю еще… – И Маша выбежала из столовой.
   Но плакать не стала. Быстрым шагом, решительно отмахивая правой рукой, проследовала на конюшню, где как раз Шеломов оседлывал пони для маленького Никиты. Никита, в камзольчике, каскеточке, бриджиках и зеркально блестевших сапожках, был серьезен. Он подходил к своему пони, проверял натяжение ремней оголовья, отступал на полшага, приседал на корточки, проверял подпругу. На Машу Никита даже не посмотрел: был обижен, что Маша не дала ему посидеть в седле Лгуна. Ну и что, что папа запретил? Никто бы не узнал! А ей было просто жалко. Она жадина! И к своему компьютеру не подпускает, говорит – у тебя свой. Ну и что? И в бродилки-стрелялки не хочет играть вместе, а мы могли бы соревноваться – кто больше убьет!
   – Здравствуй, Никита! – бросила на ходу Маша и открыла денник.
   Лгун чуть слышно захрипел, дернул головой, повел глазом. Маша всегда давала сахар и морковку, чистила и гладила, но слишком резко подбирала повод, бывало – почти рвала рот, да и шпоры могла бы надевать без игольчатого кольца – откуда она такие достала? вот ведь придумают! нет чтобы подобрал-шенкеля-отпустил, и тогда сам бросаешься вперед, сам летишь и не надо никаких звездочек и дерганий уздечки, но теперь вот стоит, хочет погладить, а конфеты эти хорошие, сладкие, ладно, давай-давай…