Он стал подниматься, цепляясь за стул. Она в ужасе смотрела, как он, хрипло дыша, старается встать, – он сильно ослаб, а прошло всего несколько часов. Посеревшая кожа растрескалась, руки его напоминали ей когтистые лапы животного.
   Его глаза, пожелтевшие, водянистые, искали ее. И вот наконец они встретились взглядом. Она с трудом могла смотреть на него, не отводя глаз.
   – Я голоден, – произнес он скрипучим, незнакомым голосом.
   Она не в состоянии была ему ответить. Ему удалось выпрямиться в полный рост; он стоял с трудом, как подбитая птица. Рот его приоткрылся, он хрипло, с трудом, дышал.
   – Пожалуйста, – прохрипел он. – Мне необходимо поесть!
   Без Снаих голод становился невыносимым. Безупречный ход жизни нарушался, исчезало тонкое равновесие.
   – Джон, я этого не понимаю, и никогда не понимала.
   Он наклонился в ее сторону, крепко ухватившись за стул. Она испытала облегчение, поняв, что он не посмеет броситься к ней. Вряд ли он мог нанести ей вред, но все же... Она предпочитала сохранять дистанцию.
   – Но ты же знала! Знала, что это неизбежно!
   Лгать не имело смысла, истина была слишком очевидна.
   – Ты должна мне помочь. Должна! Она не могла смотреть в эти обвиняющие глаза. Пред лицом истины, пред лицом того, что она совершила, ей оставалось лишь безмолвствовать, ибо никакие слова – будь то слова успокоения или сожаления – уже не спасут его. Она была одинока, а человеческие существа давали ей любовь, такую, какую дают домашние животные. Она искала товарищества, некоторой теплоты, некоего подобия дома.
   К чему плакать, к чему стыдиться содеянного? В конце концов, разве сама она не заслуживала хоть какой-то любви?
* * *
   Джон слышал ее – с первого же мгновения, едва она шевельнулась, просыпаясь. Тот факт, что она Спалана чердаке, запершись от него, стал решающим. Он пришел к окончательному решению с поразительным хладнокровием, не оставив себе даже возможности передумать. Он собирался напасть на нее. Он хотел схватить ее за горло и давить, давить его руками до тех пор, пока она не признает, что причинила ему зло.
   Он смотрел, как она опасливо входит в комнату, и, притворившись ослабевшим, упал. Он был уверен, почувствуй она хоть малейшую опасность – и все кончено, она не станет приближаться к нему. Мириам просто помешана на осторожности.
   Мучительный голод терзал его. Мириам была такой здоровой, такой красивой, напоенной жизнью – а что бы произошло, если бы он взял ее? Вдруг бы он излечился? От нее пахло сухо и безжизненно, как от накрахмаленного платья. Она не обладала тем чудесным, богатым ароматом, который Джон привык связывать с едой.
   Может, она ядовита?
   Во всех его словах звучала злость, он ничего не мог с собой поделать. Она сама не понимает, что с ним происходит, – по крайней мере, так она говорит. Ему хотелось уверить себя в том, что она безжалостное чудовище. Он старался не думать о ней как о человеческом существе. Но он любил ее, и сейчас она была ему нужна. Почему она не хотела этого понять?
   Он протянул к ней руки, взывая о помощи. Гибким кошачьим движением она отступила к двери. Глаза ее смотрели на него так, будто она хотела что-то сказать. Он вдруг понял, какое огромное расстояние сохранялось между ними все эти годы.
   – Я умираю, Мириам. Умираю!А ты продолжаешь жить, совершенная, неуязвимая. Я знаю, ты гораздо старше меня. Почему ты другая?
   Теперь лицо ее затуманилось, она, казалось, чуть не плакала.
   – Джон, это ведь ты пригласил меня в свою жизнь. Разве ты не помнишь?
   Ну это уж чересчур. Он рванулся к ней, рыча от ярости, стремясь дотянуться до ее шеи. Мириам всегда была быстрой, и она легко ускользнула от него, отступив на лестничную площадку. Грустная улыбка играла на ее губах. Единственное, что еще оставляло ему надежду, – это ее глаза. Они застыли от страха, но за этим страхом – он чувствовал – скрывалось страдание. Когда он приблизился к ней, она – быстрая, как птица, – повернулась, сбежала по лестнице, и он услышал, как хлопнула входная дверь.
   Покинут. Она бросила его. Теперь он сожалел о том, что решил напасть на нее. Но он просто не в силах был сдержать себя – слишком внезапно пришло это решение. Рано или поздно она все равно вернется. Она не в состоянии была Спатьв отеле, она всего боялась – грабителей, пожара. А здесь все так здорово оборудовано, что даже тлеющая спичка будет замечена, а грабитель даже не успеет прикоснуться к окну. Нет, это ее пристанище, она обязательно вернется.
   Джон будет ждать ее.
   Пятнадцать минут пролежал он в спальне, тщетно пытаясь обрести Сон.Голод не проходил, он пробирался в его вены, будоража кровь, заставляя его дрожать от желания.
   Он нехотя встал и пошел вниз, задержавшись у двери в библиотеку. Везде были разбросаны книги и бумаги. Непохоже на Мириам – она помешана на порядке. Он тяжело уселся за ее стол, подумав, что сбережет силы, если будет поменьше двигаться. Идти на охоту среди бела дня и в таком состоянии – чертовски трудная задача.
   На столе лежал раскрытый журнал. «Исследования нарушений сна». Очередное увлечение Мириам. Ее глупая вера в науку просто смешна. Журнал был открыт на статье с весьма интригующим заголовком: «Психомоторные нарушения при аномальных реакциях на сон: этиология ночных кошмаров у взрослых», автор – С. Робертс, доктор медицины. Статья представляла собой на редкость бессмысленное собрание статистических данных и таблиц вперемешку с сентенциями, написанными заумным научным языком. Как Мириам могла находить что-то полезное в таком материале, было для Джона загадкой – равно как и то, что она собиралась с этим делать. Джон с опаской относился к науке, которая так влекла и возбуждала ее, – наука казалась ему занятием сумасшедших.
   Джон оттолкнул журнал, тупо уставившись в пространство. Он услышал какой-то звук, как будто тонко и пронзительно завыла сирена. Затем он понял, что звук идет из его правого уха. Достигнув максимума, звук исчез. Ничего хорошего в этом не было: ухо стало глохнуть. Надо срочно что-то делать, распад теперь шел очень быстро.
   Он вернулся к кровати, на которой Спалмножество раз, и лег. Закрыл глаза. Сначала его усталое тело испытывало облегчение. Но Спатьон не мог. Вместо этого перед его глазами стали появляться яркие геометрические формы. Затем они превратились в пылающие образы лица Мириам – Мириам, стоявшей над ним во время мучительного процесса трансформации.
   Его глаза открылись сами собой. Другие лица чуть было не появились вместо лица Мириам.
   Шум ревущей толпы растворился в тихом утреннем воздухе. Куда же в конце концов попадают мертвые? Никуда, как говорила Мириам, – или же за этой жизнью есть мир, мир возмездия?
   – Вы не можете меня винить, – прорычал он. С удивлением услышал он ответивший ему голос
   – Но я вас не виню! Вы тут ни при чем, это они забыли!
   Алиса.
   Джон повернул голову. Она стояла, нахмурившись, со скрипичным футляром в руке. Она пришла заниматься музыкой. Ее запах, до умопомрачения сильный, наполнил комнату.
   – Доброе утро, – сказал Джон, переходя в сидячее положение.
   – В десять часов я должна заниматься музыкой с Блейлоками. Но их нет. Она его не узнавала.
   – Да, да... у них какое-то собрание акционеров. Они просили... просили меня вам это передать.
   – Вы, должно быть, музыкант из Венского филармонического оркестра. Отец говорил мне о вас.
   Он поднялся на ноги, подошел к ней, поклонился. Он не смел к ней прикасаться, не смел даже случайно задеть ее рукой. Едва только он уловил ее аромат, муки голода стали почти нестерпимыми. Он никогда еще не испытывал столь дьявольского желания – желания, отчаянного до безумия.
   – Вы – штатный музыкант Венского филармонического?
   – Да. – Руки его тряслись, и он соединил их вместе, чтобы не вцепиться в нее.
   – У вас какой инструмент?
   Здесь осторожнее. Он не мог сказать – виолончель, с нее станется попросить его сыграть. В таком состоянии он был совершенно на это не способен.
   – Я играю... на французском рожке. Ага, так хорошо.
   – Черт, я надеялась, у вас струнный... – Она глядела на него мягким, напряженным взглядом. – Струнные гораздо интереснее. Хотя на них нелегко играть. У вас с собой ваш рожок?
   – Нет... нет. Я предпочитаю его не возить с собой. Инструменты плохо переносят поездки, вы же понимаете.
   Она отвела взгляд.
   – С вами все в порядке? – спросила она тонким голосом
   – Конечно, – ответил он. Но с ним не все было в порядке, ему хотелось разорвать ее надвое.
   – Вы выглядите таким старым. – Голос ее звучал тихо, чуть дрожа. Костяшки пальцев, державших футляр со скрипкой, побелели от напряжения.
   Джон попытался облизнуть губы, обнаружив, что они чуть не лопаются от сухости. В его памяти возникли лица других детей. Когда он еще только начинал, Мириам настаивала, чтобы он брал их, потому что с ними легче справляться. В те дни где угодно можно было найти бездомных, никому не известных детей.
   Лишение человека жизни постепенно потеряло для него свое значение. Он больше не помнил, сколько убийств у него за спиной. Она высосала из него последнюю каплю человечности и бросила его – на пороге смерти, пред лицом того, что он совершил.
   – Присядьте, – услышал он свой голос, – мы побеседуем о музыке, пока они не вернутся.
   Его рука коснулась скальпеля в кармане в то мгновение, когда она приняла приглашение и переступила порог.
   Это ему и было нужно; он бросился на нее. Отчаянный вопль вырвался из ее горла, глухим эхом прокатившись по всему дому. Гибкое тело извивалось, она царапалась и била его морщинистое лицо.
   Он вытаскивал скальпель, одной рукой скручивая ее волосы, не давая ей подняться с пола. Она молотила руками, царапая пол, стучала ногами – и чрезвычайно громко визжала.
   Чертов скальпель застрял в кармане.
   Она вцепилась зубами ему в руку, с легкостью прокусив иссохшую кожу.
   Глаза ее закатились, когда она увидела рану. Черный поток хлынул из ее рта. Джон отпрянул, и, воспользовавшись моментом, она проворно поползла, стараясь добраться до двери. Он прыгнул на нее, выдрав наконец скальпель из кармана. Только одно чувство жило в нем сейчас и управляло всеми его действиями – голод. Рот его раскрылся, он уже ощущал ее вкус. Он еле сдерживал себя сейчас, чтобы не заскрипеть зубами, как изголодавшийся пес. Она лежала на спине и, отталкиваясь ногами, старалась отъехать от него. Он схватил ее за лодыжку, пытаясь удержать. Она резко стала молотить его по руке.
   Он вонзил ей скальпель над ключицей. От боли она откинула голову назад и дико завизжала, но он уже лежал на ней. Воздух с шумом вырвался из ее легких. Тело ее корчилось в агонии, язык высунулся наружу, глаза затуманились.
   Широко открыв рот, он накрыл им рану. Стал работать языком. Это было больно, как и всегда. Мягкий человеческий язык в отличие от языка Мириам не приспособлен для этого.
   После, казалось, бесконечных его стараний брызнула наконец кровь, наполняя его огненным пламенем обновления. Он втягивал ее в себя изо всех сил, до последней капли. И лишь тогда, когда не осталось ничего, кроме хрустящей на губах корки, он остановился. Тело его обрело долгожданную расслабленность и легкость, мозг прояснялся. Это было подобно пробуждению от кошмара; в памяти всплыло, как он, будучи еще мальчиком и затерявшись однажды в темных болотах Северного Йоркшира, нашел наконец знакомую тропу, – так и сейчас Он глубоко вздохнул, затем прополоскал рот мадерой из библиотечного бара. Вино, казалось, содержало миллион изысканнейших ароматов, и каждый из них он ощущал по отдельности. Это было так прекрасно, что он разрыдался. Он закрыл лицо руками, ощущая мягкость и теплоту кожи. Улегшись на диван, закрыл глаза. Вино оказалось прекрасным дополнением. В отличие от еды, вино сохранило для него свою изысканность. Он постарался расслабиться, наслаждаясь своей сытостью.
   Перед его мысленным взором возникла Алиса, безмятежная, как богиня.
   Она была такой реальной, что он вскрикнул и вскочил с дивана. Сладкий запах наполнял комнату. Он воскресил в памяти все прежние дивные запахи, каждый ласковый голос, каждое нежное прикосновение.
   Ему четырнадцать лет... летнее утро в поместье Хэдли... Присцилла скоро подаст ему и родителям утренний чай и побежит к озеру – там он должен с ней встретиться...
   Ему вспомнился влажный лес, лебеди на озере и полевые цветы. С болью в сердце вспомнил он ее прикосновение, и его чуть не вытошнило – к этому времени от нее, наверное, и праха не осталось.
   Он сел рядом с кучкой мятой одежды, в которой скрывались останки Алисы Кавендер. Здесь ее духи ощущались сильнее всего; запах, вероятно, шел от одежды. Он осторожно прикоснулся к ее футболке с надписью «Бетховен»...
   Аромат духов вскоре поблек, растворился – так растворяется во времени любовь, – и Джон вдруг ощутил, что он тоже растворяется, еще немного – и он исчезнет. Он вздохнул. Ему предстояло неприятное дело, и откладывать его было нельзя. Если Мириам поймет, что он содеял... нет, упаси Бог!
   Он заставил себя поднять этот тряпичный ком и понес его в подвал.
* * *
   Мириам шла по улице, мысли ее крутились вокруг Джона. Каким страшным он стал! И несмотря на ее предусмотрительность, он ее чуть было не... она даже и думать об этом не хотела. Ничего, она скоро его поймает. Как только настанет время. Он, конечно, здорово ослаб, но все еще слишком силен для нее.
   Она вернулась домой через час, не желая лишний раз подвергать себя опасностям уличных происшествий. Повернув на Саттон-Плейс, она удивленно остановилась. Из трубы ее дома тонкой струйкой шел дым. Джон сжигал вещественные доказательства – средь бела дня! Он, должно быть, охотился где-нибудь по соседству. Без сомнения, этот дурак схватил какого-то ребенка из местных. Ему не хватило бы времени уйти далеко.
   Все они теряли всякую осторожность с приближением конца. Ей хотелось бы на него рассердиться, но она слишком сочувствовала его отчаянному положению. Ей следует считать удачей уже одно то, что он вообще побеспокоился о сожжении каких-то там вещественных доказательств.
   У нее не было никакого желания вновь с ним препираться, но ей все равно нужно войти в дом. Он ведь принадлежал ей, в конце концов. И в нем можно Спатьв безопасности. Как бы утихомирить Джона? Она не могла больше допустить, чтобы он свободно болтался по дому и по улицам.
   Поднявшись по ступенькам крыльца, она вошла. Грохот печи был слышен и отсюда. Бедняга. По крайней мере, теперь она знала, где он находится. Трубы с газом высокого давления не оставишь без присмотра.
   Она задержалась в холле, наслаждаясь мгновением покоя, умиротворения. Дом живет. Он чем-то напоминает ей хорошо укоренившийся розовый куст, жизнеспособный и выносливый. Скоро в нем зазвучит новый голос, голос Алисы, золотистый и легкий. Крошечный лазарет Мириам был готов к переливанию крови. Она уже начала приближатьсяк доктору Робертс. Сама по себе хороший врач, та в конце концов станет помощницей Мириам. На мгновение она вспомнила о Джоне, каким он был тогда, и сердце ее сжалось. Но она заставила себя прогнать эти мысли.
   Она двинулась к библиотеке. Аромат ее благовоний стал каким-то приторно сладким, это уже никуда не годилось. И потолок надо подновить, дом недавно слегка осел. И розы... Розы нужно подрезать.
   Скоро это станет для нее не только необходимостью, но и удовольствием. И слезы хлынули потоком, Не было смысла сдерживать эмоции. Отчаяние прорвалось ливнем слез.
   Джон, ты любил меня!
   Ты любил даже звук моего имени.
   Он был так счастлив с ней – всегда веселый, всегда восторженный. Она упала в кресло у стены и, подперев руками подбородок, крепко зажмурила глаза, чтобы сдержать слезы. Ей так хотелось, чтобы он хоть один только раз еще обнял ее. Она была для него драгоценнейшей находкой, он боготворил ее. В конце концов, это единственное, в чем еще оставался смысл, это сама жизнь, а больше ничего и не нужно.
   Как отвратительно его старение! Она не помнила, чтобы другие становились такими уродами.
   А ведь какие славные времена были!
   Ночь, когда она впервые увидела его... После Марии-Изабеллы она решила уехать в Англию. Двадцать пять лет уже не встречала она никого из своего рода. В те дни она еще надеялась, что они мигрировали в Америку в поисках наименее организованного сообщества. Она чувствовала себя несчастной и страдала от одиночества – непрошеный гость в мире, любить который она не могла.
   Та ночь была холодной, стучал дождь и выл ветер. Она играла с лордом Хэдли, этим глупым стариком. Он владел огромными поместьями, где работало много сезонных рабочих, много людей, лишенных крова и вынужденных податься на заработки. Она мечтала о том, чтобы без помех постранствовать по таким местам, и с радостью приняла его приглашение. А к обеду явился этот великолепный молодой человек. Он обладал всеми необходимыми признаками: высокомерие, решительность, ум. Хищник.
   Она притянула его к себе в ту же ночь, дабы открыть бедному неопытному юноше секреты любовной игры. Богатая охота здесь могла подождать, у нее появилась возможность получить наследника.
   Она сняла комнаты неподалеку и посещала его каждую ночь. Через две недели она начала вливания. Если бы она только знала, сколь слаб он на самом деле; она думала, он протянет гораздо дольше. А теперь – посмотрите на него!
   В те дни она пользовалась резиновыми трубками и полыми иглами, с которыми работали стеклодувы. Это было большим прогрессом по сравнению с предыдущим способом, когда они действовали просто своими ртами, надеясь на лучшее. Несмотря на то что она ничего не смыслила в иммунологии и в голову ей не приходило задуматься о такой вещи, как несовместимость крови, Джон не умер. Его рана загноилась, но это происходило всегда. Он побледнел, но так тоже бывало. В отличие от многих других он выжил. Вдвоем они лишили Хэдли всех его обитателей. Старый лорд повесился. Поместье пришло в запустение.
   В те дни он был восторженным ребенком. Они поехали в Лондон, чтобы влиться в сверкающий водоворот приходившего в упадок Регентства. Господи, как времена меняются!
   Джон. Она вспомнила, как однажды он ворвался к ней, одевшись полицейским. А в другой раз он сам выбирал жертвы в Глазго, и на следующее утро она узнала, что это были лорд-мэр и его жена.
   Они охотились с гончими. Он учил ее находить удовольствие, бросая вызов страху, и она с восторгом внимала ему. Как прекрасно смотрелся он на лошади, в сапогах, сиявших в лучах утреннего солнца. Она помнила, как неслись лошади, помнила запахи, шумы и даже непривычную сладость опасности. Однажды на полном скаку он прыгнул на ее коня и свалил их обоих в канаву – и предался любви с нею, и папоротники качались вокруг их бедер, и рог загонщика звучал вдалеке.
   Она вздохнула и вновь погнала эти мысли прочь. Погружаться в ностальгию – дело бесполезное; ей нужно было спуститься в подвал и заняться этим бедолагой.

4

   Том сидел в своем кабинете. Тьма за окном сгущалась. Несмотря на поздний час энергия била из него ключом. Хатч только что отверг просьбу Сары о пересмотре бюджетных ассигнований. Более того, он приказал закрыть работы и опечатать все бумаги.
   Завязалась борьба. Том не мог бросить Хатчу прямой вызов, потребовав созвать Совет директоров. Если решение Хатча отменят, это подорвет его авторитет. Том тогда мог бы на него насесть, отодвинуть в сторону – и добро пожаловать, новый директор Клиники исследований сна.
   Он достал сигару и, подержав ее в зубах, отложил в сторону. Его норма – одна сигара в день. Стоит ему выкурить эту, и его ждет весьма неприятная перспектива: у него было железное правило – если он выкуривает две сигары, то целую неделю не курит вообще.
   За фигурным стеклом двери он увидел тень. Звякнула ручка.
   – Когда пересмотр? – войдя, спросила Сара. – Мы готовы.
   – Не сегодня. Совет сегодня рано разошелся по домам.
   – Совет? Совет директоров?! Я думала, мы имеем дело с Бюджетной комиссией.
   – Нет. Хатч отказался выносить дело на комиссию. Мне ничего не остается, как самому идти на Совет.
   – Я к этому не готова.
   – Перестань трястись от страха. Ты готова, и – зная тебя – я утверждаю, что ты абсолютно готова. И ты можешь подготовить и меня.
   – Но я даже не представляю, кто там сидит.
   – А я их видел. Въедливы как черти. Они именно такие, какими ты можешь представить себе трех магнатов мирового масштаба, губернатора в отставке и двух нобелевских лауреатов. – Он улыбнулся. – Извини, что я тебя запугиваю. Я просто побуждаю тебя быть лучше, чем ты есть на самом деле. Скажи, что мне надо говорить, чтобы произвести на них впечатление.
   – Есть, сэр. – Она небрежно отдала ему честь. – Мне надо надеть новое платье? Сделать прическу?
   – Ты только представь материалы. Я сам буду иметь с ними дело.
   – Слава Богу!
   – Ты вполне можешь положиться на меня. – Он откинулся назад, следя за тем, чтобы эта старая развалюха – его стул – не упала. Он будет рад – и он это заслужил – завести себе приличную мебель. Очень характерно для Хатча: ему нравилось демонстрировать, сколь нетребовательны его сотрудники – тесные кабинеты, самая скверная мебель во всей клинике. Даже у временно проходивших курс интернов рабочие места и то лучше.
   – Ты кажешься до смешного счастливым. – Так оно и есть. Это дает мне прекрасную возможность стать главой клиники. Если Совет начнет диктовать Хатчу свои условия, ему придется уйти. Подозреваю, что на Совете об этом уже поговаривают.
   – Том, ты опять мною пользуешься.
   – Потому что ты очень полезна, любимая.
   Она рассмеялась, покачав головой. Тому не понравилось, что она так ставит вопрос. Действовать в целях достижения взаимной выгоды отнюдь не значит использовать кого-то в своих интересах, что бы там она ни имела в виду.
   – Я спасаю твою карьеру.
   – Чтобы подстегнуть свою собственную.
   Это было нечестно. Он почувствовал себя задетым.
   – Я стремлюсь к тому, что нужно нам обоим, Сара. Важно это – и только это.
   Глаза ее были закрыты, словно она испытывала боль.
   – Просто мне не нравится в тебе эта черта. Она меня пугает. Мне не хочется думать, что ты идешь по головам других людей.
   – Тогда обманывай себя. Я ничего не имею против.
   – Том, я думаю, меня пугает то, что я тебя так люблю. Я чувствую себя такой уязвимой.
   Ему захотелось обнять ее, как-то успокоить, но их разделял стол. Они сидели молча, не двигаясь.
   – А что, если тебе это не удастся? – спросила она внезапно осевшим голосом.
   – А что, если ты возьмешь себя в руки?
   Она потянулась рукой к столу между ними. Она наверняка хотела, чтобы он ее обнял, он видел блеск слез в ее глазах.
   – Нам обоим есть что терять. Ты превращаешь это в вопрос жизни и смерти.
   – Так было всегда. Я просто пытаюсь использовать ситуацию к общей нашей выгоде.
   – Именно эту черту я в тебе и не выношу! Ты используешь все подряд. Меня. Даже себя. Иногда я вижу тебя таким... таким чужим, страшным. Ты становишься другим – человеком, которого я не знаю, который сделает все – и даже больше, – чтобы добиться цели.
   У них часто бывали подобные разговоры. Поначалу Том не принимал их во внимание, считая это лицедейством, свойственным женщинам с непрочным положением, но в последнее время стал подозревать, что все гораздо глубже. Неуверенность Сары относилась не к ее карьере – хотя там было о чем беспокоиться. Он думал, сколько они еще протянут вместе. Разве сможет она бросить его из-за такой мелочи? Он нагнулся и взял ее за руку. Он понимал, что она чего-то ждет, но чего – он не представлял. Возможно, она хотела, чтобы он возразил ей, чтобы стал оспаривать истину, которую она высказала. Это было похоже на Сару – добраться до истины – весьма неприглядной – и постараться придать ей более удобоваримый вид.
   – Я такой, какой есть, – негромко произнес наконец Том – Я не буду с тобой спорить. Все очень просто. Мне нужна эта должность. Я лучше подготовлен. И я ее добьюсь. Он не сможет меня остановить. – Эти слова словно добавляли ему уверенности в себе. Вернее, иллюзию уверенности. На самом деле он чувствовал страх. Его могли выгнать с работы или, что еще хуже, могли лишить возможности самостоятельно работать, так что до самой смерти Хатча он будет у него мальчиком на побегушках.
   – Давай сходим куда-нибудь и выпьем. Пора уходить.
   – И это говоришь ты? уходить из лаборатории в семь часов вечера? Ты, должно быть, действительно решила на все махнуть рукой.
   – Они приводят в порядок статистические данные по изменению состава крови Мафусаила. Мне там нечего делать.
   – У тебя есть доступ к компьютеру? Я думал, тебе в этом теперь будет отказано.
   – Чарли снял блокировочные замки. Мы теперь подключились через его домашний компьютер.
   Том улыбнулся. Можно только гордиться тем, что работаешь с такими людьми, как Сара и ее группа. Ее не остановит такая мелочь, как прекращение ассигнований, как не остановит и дверь, захлопнутая перед самым носом.
   – Откуда вы берете память? Разве это не может встревожить Группу программирования?
   – Из разных файлов. Немного в одном месте, немного в другом. Не так много, чтобы это можно было заметить.
   – И общая емкость?..
   – Тысяча мегабайт.
   Он расхохотался. Чтобы получить память емкостью больше 500 мегабайт, необходим был специальный запрос в Группу программирования, шестимесячное ожидание и специальные бюджетные ассигнования[23]. Так им и надо!