Страница:
— Во-он там, — старожил дурдома ткнул пальцем в угол душевой, — сейчас я тебе план нарисую.
Схема побега была вычерчена на подоконнике длинным стариковским ногтем.
— Пройдешь прямо, потом направо. До люка метров триста. Вылезешь в квартале отсюда.
Кнабаух разглядел массивную железную решетку в полу, прикрывающую сток, и онемел. Как оказалось, побег из психиатрических застенков был просто жестом доброй воли!
— Только смотри, ни-ко-му! — предупреждающе прошипел он старику.
— Сохранение государственной тайны — дело государственной важности! — важно заявил Потапыч, намекающе подмигивая в сторону зеленого конверта, предназначенного Совету Федераций.
Флюиды скорби разошлись по запертым отсекам коридоров, проникая сквозь крепкие двери. Врачебный персонал, отличающийся от пациентов цветом халатов и относительной свободой передвижения, тонко почувствовал неладное. Что-то было не так, и психиатры насторожились. Их чувствительный духовный мир заколебался, предвещая беду.
Как обычно, были предприняты по-врачебному решительные меры. Рядовые ординаторы без колебаний шагнули навстречу неизвестности. Распечатав коробку с транквилизаторами, они дружно спаслись от тревожности и депрессии. Последующую неделю врачи живо реагировали на любые стрессы милой, искренней улыбкой пофигистов.
Заведующий четвертым отделением и профессор-консультант принадлежали к старой школе. Поэтому не запаниковали и прибегли к испытанным традиционным методам. Они обернулись в мокрые простыни, включили тихий классический реквием Моцарта и напились до полного равнодушия.
Лишь Светлана Геннадьевна Грудаченко страдала молча. Ее бездонная тоска плескалась глубоко внутри, отчего бюст колыхался плавными волнами под горькие вздохи. Предчувствие разлуки томило женское сердце. Светлана Геннадьевна чуть всплакнула и, уходя,тщательно проверила запоры на двери черного хода и кладовки.
Наконец настал решающий вечер. Обычный ежедневный конгресс в холле начался позже обычного. Напряжение повисло в воздухе, заставляя обитателей четвертого отделения нервничать. Параноики постоянно оглядывались в поисках источника опасности. Меланхолики рыдали навзрыд. Коробкин с хрустом истово чесался, задавая ритм общему шуму. Космос, очевидно, совсем взбесился, потому что шизофреники пищали не останавливаясь. Опутанные проводами головы мотались в такт трансляции на ручку ковша Большой Медведицы.
Гомон нарастал с каждой минутой, переходя в оглушительную какофонию. Кто-то истерично захохотал и осекся. Внезапно из коридора в холл поползли белесые клубы дыма. Поначалу на них не обратили внимания. Нереальный туман стелился понизу, постепенно окутывая ложки стульев. Вслед за ним пришел негромкий стеклянный перезвон. Мгновенно воцарилась тишина. Психи застыли, как будто по команде невидимого режиссера.
Импровизированная сцена еще была пуста, но благоговение уже заполнило больные души. Народ застыл, ожидая появления гуру. Только по углам холла, скрытые дымовой завесой, трудились Рыжов и Чегевара, размахивая полотенцами над обычными ведрами. Вызывая испарение, в воде плавал сухой лед. Достать его удалось по большому блату, за блок сигарет «Прима», через запойную буфетчицу Васильевну, раньше работавшую на хладокомбинате. На шее у экстрасенса болталось ожерелье из трех стаканов, издавая мистическое позвякивание.
Клубы тумана стали объемней, звон — громче. Пациенты четвертого отделения дружно задрожали от нетерпения и страха. И тут из туманного облака возникла расплывчатая фигура в смирительной рубашке. Онемевшие зрители вздрогнули. Гуру въехал в холл на каталке, будто выплывая из небытия. Некогда белоснежная накрахмаленная рубаха пестрела ярко-красными пятнами и прорехами, превратившись в рубище мученика. Голову Кнабауха окаймлял импровизированный венец. Не то терновый, не то липовый. Из-под засохших листьев на лицо стекали тонкие бордовые ручейки, странно похожие на потеки кетчупа.
Тишина сгустилась в напряженном ожидании чего-то страшного, неведомого и окончательного. Гуру воздел к потолку руки. Длинные незавязанные рукава порхнули двумя белыми флагами, объявляющими о капитуляции.
— Господа, — тихо и торжественно сказал он, — интеграция вошла в перигей! Хронометрические константы данной реальности элиминируют меня в параллельный континуум.
Красивые малопонятные слова почему-то вызвали промозглое ледяное ощущение приближающейся разлуки. Психи, как женщины, не вдумывались в смысл. Они слушали сердцем. Стеклянный перезвон стал громче, туман гуще, а скорбь просто захлестнула четвертое отделение. Ставя точку в последнем собрании умалишенного коллектива, психиатрический гуру махнул руками и крикнул:
— Я ухожу, господа! Спасайся кто может! Свободу узникам разума!
Неожиданно свет в холле потускнел и начал гаснуть. Силуэт Вождя расплылся в дымной пелене. Единственный официально разумный свидетель подозрительного действа — санитар Семен Барыбин — остолбенел возле заднего ряда с открытым ртом, решая, стоит ли вмешиваться в ход событий. Но святая уверенность в нерушимости границ родной больницы пересилила условно-хватательный рефлекс. Он остался стоять на месте, пребывая в немом изумлении.
Гуру исчез так же внезапно, как и появился. Сразу после его исхода на холл пала тьма. Туман буквально прыгнул на замерший коллектив, парализуя всяческое движение. Во мраке и тишине тридцать человек взвыли в один голос. Пронзительный вой осиротевших психов взмыл к небу. Но не долетел, ударившись о желтоватый потолок, вернулся назад и еще больше возбудил поклонников непонятной интеграции. Кто-то вскочил с места, сдирая с себя пижаму. Следом подпрыгнули соседи. От резких движений туман дрогнул, расступаясь. Небольшой пятачок, на котором долгие годы ежедневно священнодействовал гуру, был пуст. Эта пустота больно резанула по привыкшим к темноте глазам и нездоровой психике.
— Уше-ел!!! — горестно завопил самый буйный из пациентов «четверки». — Свободу-у!!!
— Спасайся кто може-ет!!! — подхватили параноики.
Кнабаух умел находить подход к людям. Каждому нашелся лозунг по душе. Психи вскочили с мест, вопя и толкаясь. Стены дрогнули. По коридорам и палатам разнеслось эхо начинающейся смуты. Вожак буйных бросился грудью на решетку. Раздался звонкий металлический лязг.
Полумрак холла словно прорезала молния. Психопаты вдруг ощутили, как их охватила заветная интеграция. В едином порыве они выплеснулись на просторы отделения. Объединенные общим горем сумасшедшие понеслись навстречу полному безумию.
В четвертом отделении грянул бунт. Такого история Скворцова-Степанова еще не знала. Орущая толпа легко смела с дороги обалдевшего Семена. Препятствий к свободному волеизъявлению у скопища личностей не осталось.
Во главе бунтарей мчались буйные, позабыв по дороге причину всеобщего возбуждения. Они почувствовали себя восставшим пролетариатом и революционными матросами одновременно. Все остальное моментально потеряло значение. Следом трусили параноики. Не так быстро и сокрушительно. Да и недалеко. До своей палаты. Где и юркнули под койки. Шизофреники в проволочных шлемах, получив одобрение из созвездия Кассиопеи, бунтовали не торопясь. В основном ковыряя пальцами давно обесточенные коридорные розетки. Мятеж замыкали вялые меланхолики. Они немного постонали за компанию, но быстро устали и присели поплакать вдоль стены.
Бить и крушить на отделении оказалось нечего. Попытки оторвать привинченные к полу стулья и пошвыряться пришитыми к матрасам подушками вскоре сошли на нет. Пластиковые окна, защищенные решетками, не бились. Стенды от стен не отрывались. Медсестры на посту не было. И даже санитар Семен оперативно дезертировал, опасаясь репрессий.
Психи немного попрыгали на кроватях, наслаждаясь интеграцией, и, загрустив, стихли. На отделении воцарились тоска и уныние. Понемногу народ успокоился, привычно укладываясь под одеяла. По старой русской традиции бунт закончился ничем. Несмотря на исторически присущую бессмысленность и полную беспощадность.
Вернулся Семен. Он на цыпочках прокрался в родные пенаты, пугливо озираясь. Но, кроме приписок к надписям на траурных черных лентах, никаких изменений не обнаружил. В законченном виде прощальные лозунги гласили: «Прощай, гуру!» и «Да здравствует интеграция!»
Санитар опасливо поскребся в дверь первой палаты. Ответа не последовало. Тогда он осторожно проник в логово подстрекателей. На первый взгляд, возмутители спокойствия мирно спали, укрывшись с головой. Все трое. Правда, почему-то не дыша. Закряхтев от нехорошего предчувствия, Семен стащил одеяла на пол. Вместо спящих пациентов на койках лежали тряпочные валики.
— Ка-ра-ул! — шепотом сказал он.
Интуиция завибрировала в районе копчика, намекая на что-то пакостное.
— Ка-ра-у-ул!!! — во весь голос заорал санитар и сам испугался.
Он в панике вылетел из палаты и помчался по коридору, чем-то напоминая последнего бунтующего психопата. Семен пробежался по палатам, производя беглый осмотр пациентов. По мере ревизии масштабы катастрофы выросли до уровня бедствия. Выяснилось, что вместе с Кнабаухом пропали не только оба соседа, по палате, но и боксер Коля-Коля. А также, что и было причиной воплей Семена, постовая медсестра Галя Булкина.
Санитар кинулся к телефону, горестно подвывая. Доклад дежурному врачу прозвучал сбивчиво и без подробностей. Про клубы дыма и кровавый венец на голове у Кнабауха Семен сообщать не стал. В его планы заполнение освободившихся коек собственным телом не входило.
— Николай, хотите на волю?
Боксер вопросительно ушел в нырок, всем туго скрученным корпусом выражая недоумение.
— Там нет стен, Николай. Там люди, женщины и манящий ветер свободы. Хотите?
Многократно изувеченная челюсть дрогнула, приоткрываясь. Последовал резкий выдох и короткий предупредительный свинг левой в воздух. Ответ напрочь исключал двусмысленные толкования:
— Коля-Коля.
В коридорчик, выпустив последние клубы театрального дыма, выскочили Рыжов и Чегевара. Экстрасенс сдернул с шеи ожерелье из стаканов и поводил в воздухе руками, направляя в холл энергетический посыл к всенародному бунту.
— Эмигрируем, — коротко скомандовал Мозг, — Николай идет с нами.
Его соратники удивленно уставились на боксера. Тот прижал локти к животу, моментально уходя в глухую защиту. Возможно, у кого-то и могли возникнуть сомнения по поводу расширения численности бегущей группы. Но не успели. Многоголосый вой ударил по ушам и подтолкнул беглецов в спины, заставляя поторопиться.
— Будет торпедой! — понял замысел шефа Чегевара, с уважением глядя снизу вверх на Кнабауха, и они устремились навстречу свободе.
Побег шел четко по плану. Ничто не могло помешать им покинуть пределы отделения. Препятствий на пути не встречалось. Долго. Целых двадцать метров. До поворота к душевой. Возле двери с заранее вскрытым Чегеварой замком стояла постовая медсестра Галя Булкина. Такого сюрприза хитроумный план не предусматривал. Группа в синих пижамах встала, как вкопанная. Бегство неожиданно повисло на грани краха.
Медсестра повернула безупречно мелированную голову и с изумлением уставилась на Кнабауха. Вид окровавленного великомученика в венце и рубище потряс ее до оргазма. Она томно вздрогнула всем стройным телом. Внезапно полыхнувшая страсть к чему-то чистому, пронзительному и святому подступила к горлу, доставляя непередаваемое блаженство. Тем не менее служебный долг заставил непослушный язык протолкнуть строгие слова сквозь перламутровые губки:
— Далеко собрались?
Мозг сориентировался моментально. Великолепная память и тщательно собранная информация позволили с лету определять тактику.
Галя Булкина была человеком особенным. Правда, другие здесь встречались гораздо реже. Ее уникальность заключалась в способности любить. Злые люди когда-то, давным-давно, назвали этот божий дар патологией. И Галю долго лечили от нимфомании на женском отделении. Наука о душевных болезнях отличается от хирургии тем, что ампутировать пострадавшее место невозможно. Конечно, Булкину научили держать себя в руках и рамках приличий. Но полностью лишить способности к любви не смогли. Зато девушка прикипела к психиатрии душой. И телом, близким к совершенству. Особенно к заведующему отделением. Который и помог Гале поступить в медучилище. А потом и с устройством на работу.
Булкина шагнула навстречу оцепеневшим пациентам, круто заворачивая сексуальнейшим бедром, и спросила еще раз:
— Далеко собрались, мужчина? — Губы ее немного подрагивали, и в голосе звучала манящая хрипотца.
Кнабаух просчитал ситуацию на счет «раз». На счет «два» он улыбнулся и прорычал театральным тоном завзятого соблазнителя:
— К вам, владычица моих помыслов и грешных устремлений!
Галя машинально облизнулась. Тонкий розовый язычок невольно совершил круговое движение и чуть задержался, соблазнительно вибрируя между зубами.
— Я мечтал об этой встрече долгими ночами! — жарко выдохнул Кнабаух, тоже делая шаг вперед и глядя девушке прямо в томящуюся душу. — Ваши нежные руки ласкали меня в моих пылких грезах!
Булкина затрепетала. Вулкан страсти забурлил, окончательно просыпаясь. Высокая грудь подалась навстречу красивым и правильным словам сама собой, почти отдельно от хозяйки. Дыхание ее участилось, а сердце замерло.
— Пойдем же со мной, звезда моей мечты! — Руки Кнабауха протянулись в сторону душевой, словно указывая путь к райскому блаженству. — Вперед, к вершинам страсти!
Не то терновый, не то липовый венец сполз на самые брови. Он чуть не наступил на незавязанные рукава, болтающиеся под ногами. Но цель была достигнута. Галя тихо охнула и как загипнотизированная шагнула в приоткрытую дверь.
Цокнули высокие каблучки. Вихрем взметнулся короткий белоснежный халатик, едва прикрывающий длинные ноги. Упруго колыхнулось то место, откуда они росли. Величаво проплыл натуральный бюст неправдоподобно силиконового размера.
Рыжов с Чегеварой дружно и тяжело задышали. Вид томной Гали Булкиной поражал куда эффективней тощенькой стрелы Амура. Скорее, как кувалда бога по имени Эрос.
Труднее всех пришлось Коле-Коле. Такие удары его держать не учили. Боксер сбился с наработанного ритма в серии апперкотов. Едва увернувшись от нокаута, он вошел в клинч со стеной и замер, восстанавливая дыхание.
Кнабаух обернулся, властно мотнул головой и, не снимая с лица плотоядной улыбки завзятого донжуана, шагнул следом за Галей.
В душевой было просторно, Монотонно капала вода из кранов. Кафельные стены отражали звуки, превращая их в гулкое эхо. Очаровательная медсестра стояла у окна и возбужденно крутила тонкими пальцами верхнюю пуговицу халатика. Артур Александрович уверенно подошел к ней и пылко прошептал, склоняясь к очаровательному ушку:
— Ну вот мы и вместе! Еще немного, и наши организмы сольются в экстазе.
Его пытливый взор скользнул поверх соблазнительно округлого плеча. Но предметом рассмотрения стала не еще более округлая попка Булкиной. А то, на чем она сидела. План, вычерченный кривым ногтем Потапыча, очутился между правым и левым полупопиями. От возбуждающей близости мужчины Галя начала терять голову. Сладко закружились окружающие предметы и потемнело в глазах. Крепкая мужская рука легла ей на бедро. Она зажмурилась, мелко подрагивая. Может, на вид ее новый знакомый и был похож на святого. Но хватка у него была что надо.
— Подвиньтесь, мадонна, — шепнули ей на ухо жаркие губы.
Галя не успела опомниться, как проехала по гладкому подоконнику полметра в сторону, чуть не свалившись. Рука мужчины скользнула по бедру. Почему-то совершенно не туда, куда принято в таких случаях. В том месте, которым Булкина иногда думала, мелькнула мысль. Сложно сформулировать в несколько слов всю гамму Галиных переживаний. Но суть была в том, что мужчина, к сожалению, не только казался святым, но и поступал как юродивый. Она приоткрыла правый глаз, пытаясь понять, что происходит.
Кнабауху было не до любовных игр. Взглянув на открывшийся план, он шагнул к решетке коллектора, умудрившись перед этим многообещающе подышать Булкиной в ухо. Тем временем в душевую вошел последний из участников побега. Коля-Коля старался не смотреть на медсестру, смущенно сосредоточив внимание на работе собственных ног в ближнем бою. Но в поле зрения все равно вползала изящная белая туфелька. Он прислонился к углу ринга, попав на дверной косяк, и замер.
— Снимаем! — скомандовал Мозг.
Рыжов с Чегеварёй оттащили тяжелую сливную решетку к стене. В полу открылась зловонная грязная дыра канализационного коллектора. Точеные аристократические ноздри Артура Александровича брезгливо втянули вонючие испарения, выползшие из темного провала.
— Как всегда — путь к свободе лежит исключительно через фекалии, — философски произнес он, ни к кому конкретно не обращаясь.
Медсестра Булкина открыла второй глаз. Происходящие странные события ее совершенно не смутили. Во-первых, потому что суть их была загадочна. А загадки Галя не отгадывала. Во-вторых, мужчина ее сегодняшней мечты начал, наконец, раздеваться. Она тоже потянула поясок элегантного халатика… Не будем строго судить бедную девушку за непонятливость. Лучше вспомним, что секс и интеллект — вообще не братья.
Рваное и местами красное рубище Кнабауха треснуло пополам и полетело в темную вонь люка. Туда же отправился и венец с головы, разбрасывая по дороге не то тернии, не то липу. Артур Александрович покосился на Галю. Медсестра плавно и эротично шла к апогею экстаза. До впадения в нирвану оставалось ровно две пуговицы. Коля-Коля, похоже, был уже там. Или в состоянии «грогги», что у боксеров означает то же самое.
Под смирительной рубашкой оказалась синяя пижама без воротничка. В таком виде обычная униформа рядового психопата вполне могла сойти за рабочую спецовку. В плане побега, по клятвенным уверениям Чегевары, это было гораздо удобнее полосатой тюремной робы.
Перед спуском в канализацию Кнабаух тщательно смыл с лица остатки кетчупа. За его спиной Галя Булкина легким движением скинула халат. Пижамы под ним не оказалось. Коля-Коля осел на пол, Рыжов с Чегеварой перестали дышать, как гурманы после вареных мухоморов.
Галя грациозно спрыгнула с подоконника и пошла на Кнабауха грудью вперед. Тот поправил прическу и нагло улыбнулся, демонстрируя пошлое вожделение. На самом деле Мозг страстно хотел лишь одного, — поскорее покинуть сумасшедший дом. Все остальные желания у него опали за неделю до побега. Но изобразить похотливого самца куда легче, чем доказать. Он облизнул пересохшие губы, демонстрируя полную половую готовность.
Преображение Артура Александровича сестру чрезвычайно обрадовало. Как любят святош, мучеников, а тем более — великомучеников, она не знала. Зато напористые маньяки для нее загадки не представляли. Она призывно открыла рот. До физического вступления в контакт с атакующей Булкиной оставался шаг. Мозг в стрессовых ситуациях предпочитал налегать на интеллект.
— Мадонна, — галантно и страстно проворковал он, — вы безумно прекрасный, почти падший ангел. Предлагаю…!
— Согласна! — оборвала его Галя и преодолела предрассудки и расстояние до Кнабауха.
Артур Александрович успел отшатнуться в последний момент. Нога его поехала назад по скользкому полу душевой. Зловоние коллектора пахнуло в спину, будто засасывая, и он канул вниз, угодив прямо в люк. Секунду длилась тишина. Потом раздался приглушенный плеск и вскрик. Галя Булкина, как настоящая русская женщина, не задумалась ни на секунду. Она взвизгнула и кинулась следом за избранником.
Побег перешел в подземную фазу. Последним в коллектор ушел Чегевара. Он нащупал в кармане халатика бесшабашной Гали специальный психиатрический ключ и закрыл дверь душевой. Решетка за ним лязгнула, вставая на место. Андрей Константинович Скобель прижал к груди узелок со всем необходимым для побега и ухнул вниз по скользкой трубе коллектора. На память о нем под гулкими сводами душевой осталось гулять эхо старой песни:
По тундре, по широкой дороге,
Где мчит курьерски-и-ий…
Канализация большого города — структура очень вонючая, но жизненно необходимая. Здесь находят свое логическое завершение шикарные банкеты в элитных ресторанах и скромные студенческие завтраки из хрустящих отходов быстрого приготовления. Сюда стекают благоуханные воды из джакузи и помойные потоки из пролетарских бань. Можно сказать, что именно здесь и плавают истоки демократии.
Среди этих пахучих истоков плыли пятеро. Побег из дурдома протекал по широкой фановой трубе. Лидировал Артур Александрович Кнабаух. Он держал в руках тусклый фонарик и судьбу экспедиции. Его преследовала медсестра Булкина, с упорством, присущим одиноким женщинам. Гонка шла по колено в сточных водах. Что придавало ситуации некоторый трагизм.
По пятам за ними шлепали экстрасенс Рыжов и Чегевара. Шествие замыкал Коля-Коля, отрабатывая на ходу серию из тринадцати прямых в голову. Ему было скользко, как на мокром от пота и крови ринге, и он радовался натуральным условиям тренировки.
— Господа, — не оборачиваясь крикнул Кнабаух, — где-то здесь будет поворот на волю. Согласно плану — справа!
— Скорее бы! — крикнул в ответ Рыжов.
— Мужчина, вы не могли бы подождать? — страстно шепнула Галя в стройную спину Артура Александровича.
— Приди ко мне, любимая! — энергично воскликнул Кнабаух и прибавил ходу.
Они еще какое-то время убегали из застенков психиатрии. Вот-вот должен был открыться путь к свободе. Но все не открывался. Вожделенный правый поворот, обозначенный на плане Потапыча буквой «X», что, несомненно, читалось как «икс», пропал в вонючем мареве канализации. На шестом часу побега в группу коварно пробрались нехорошие предчувствия. Как всегда бывает при погружении в дерьмо, они не замедлили сбыться.
— Мы заблудились? — робко спросил экстрасенс Рыжов, чувствуя, как в забитые нечистотами чакры приникает ужас.
— Вы на удивление проницательны, идиот! — ответил Кнабаух, не останавливаясь.
— Я сейчас обижусь, — сообщила его идеально постриженному затылку Галя, надувая губки.
Погоня ей наскучила. Желание понемногу убывало. К концу первого дня побега оно сошло на нет от усталости и голода. Булкина поняла, что в очередной раз попала в плен собственной абсолютно патологической страсти к мужскому полу. Она остановилась и строго сказала:
— А куда это мы, собственно, идем?
— На волю, — прохрипел сзади Чегевара, — как ты и хотела.
Следующие двое суток Галя, проникшись общей задачей, покорно брела и вяло думала, зачем ей понадобилось на волю.
В результате проверок выяснилось, что врачи работают хорошо, лекарства хранятся верно и кормление пациентов налажено без нарушений. О чем и составили акт.
Естественно, про такую ерунду, как побег, в суматохе забыли. Куда и зачем сорвались психопаты, выяснять не стали. Все равно в правовом государстве ловить ихватать граждан без судебного решения не рекомендовалось. Даже Ельцин с Горбачевым спокойно ездили по развалинам Империи, ничего не опасаясь. Что тогда говорить о ни в чем не повинных придурках, на совести которых не было завалящей заварушки в Приднестровье. Не поминая уж Белый дом и Чечню.
Примерно так рассуждал главврач больницы, подписывая выписные эпикризы задним числом. И Скворцов-Степанов смотрел на него со старинной фотографии с одобрением. Короче говоря, беглых придурков выписали в день побега. По причине если не совсем полного выздоровления, то несомненного улучшения.
Схема побега была вычерчена на подоконнике длинным стариковским ногтем.
— Пройдешь прямо, потом направо. До люка метров триста. Вылезешь в квартале отсюда.
Кнабаух разглядел массивную железную решетку в полу, прикрывающую сток, и онемел. Как оказалось, побег из психиатрических застенков был просто жестом доброй воли!
— Только смотри, ни-ко-му! — предупреждающе прошипел он старику.
— Сохранение государственной тайны — дело государственной важности! — важно заявил Потапыч, намекающе подмигивая в сторону зеленого конверта, предназначенного Совету Федераций.
* * *
Артур Александрович в тонком деле побега чувствовал себя дилетантом. Компенсируя недостаток знаний, он приник к источнику богатого опыта. В роли учителя с удовольствием выступил Чегевара. Бывший зэк радостно вывалил кучу баек по предмету разговора. Кнабаух при упоминании лагерно-тюремных реалий впал в панику. Будь возле больницы Скворцова-Степанова хоть одна пулеметная вышка, побег был бы отменен. Слава Богу, овчарок по периметру тоже не наблюдалось. Поэтому Артур Александрович решился. Уж очень сильно хотелось на волю. Он разработал план и назначил дату.* * *
В четвертом отделении больницы Скворцова-Степанова витал траур. По углам тихо рыдали меланхолики. Им в такт стонали забившиеся под кровати параноики. Даже в палате для буйных было спокойно и грустно. Никте не бился о стены, трамбуя войлок, и не кричал громко и дурашливо. Неизвестно откуда взявшиеся черные ленты опоясывали оконные решетки. На некоторых белели надписи: «Да здравствует!..» и «Прощай!..»Флюиды скорби разошлись по запертым отсекам коридоров, проникая сквозь крепкие двери. Врачебный персонал, отличающийся от пациентов цветом халатов и относительной свободой передвижения, тонко почувствовал неладное. Что-то было не так, и психиатры насторожились. Их чувствительный духовный мир заколебался, предвещая беду.
Как обычно, были предприняты по-врачебному решительные меры. Рядовые ординаторы без колебаний шагнули навстречу неизвестности. Распечатав коробку с транквилизаторами, они дружно спаслись от тревожности и депрессии. Последующую неделю врачи живо реагировали на любые стрессы милой, искренней улыбкой пофигистов.
Заведующий четвертым отделением и профессор-консультант принадлежали к старой школе. Поэтому не запаниковали и прибегли к испытанным традиционным методам. Они обернулись в мокрые простыни, включили тихий классический реквием Моцарта и напились до полного равнодушия.
Лишь Светлана Геннадьевна Грудаченко страдала молча. Ее бездонная тоска плескалась глубоко внутри, отчего бюст колыхался плавными волнами под горькие вздохи. Предчувствие разлуки томило женское сердце. Светлана Геннадьевна чуть всплакнула и, уходя,тщательно проверила запоры на двери черного хода и кладовки.
Наконец настал решающий вечер. Обычный ежедневный конгресс в холле начался позже обычного. Напряжение повисло в воздухе, заставляя обитателей четвертого отделения нервничать. Параноики постоянно оглядывались в поисках источника опасности. Меланхолики рыдали навзрыд. Коробкин с хрустом истово чесался, задавая ритм общему шуму. Космос, очевидно, совсем взбесился, потому что шизофреники пищали не останавливаясь. Опутанные проводами головы мотались в такт трансляции на ручку ковша Большой Медведицы.
Гомон нарастал с каждой минутой, переходя в оглушительную какофонию. Кто-то истерично захохотал и осекся. Внезапно из коридора в холл поползли белесые клубы дыма. Поначалу на них не обратили внимания. Нереальный туман стелился понизу, постепенно окутывая ложки стульев. Вслед за ним пришел негромкий стеклянный перезвон. Мгновенно воцарилась тишина. Психи застыли, как будто по команде невидимого режиссера.
Импровизированная сцена еще была пуста, но благоговение уже заполнило больные души. Народ застыл, ожидая появления гуру. Только по углам холла, скрытые дымовой завесой, трудились Рыжов и Чегевара, размахивая полотенцами над обычными ведрами. Вызывая испарение, в воде плавал сухой лед. Достать его удалось по большому блату, за блок сигарет «Прима», через запойную буфетчицу Васильевну, раньше работавшую на хладокомбинате. На шее у экстрасенса болталось ожерелье из трех стаканов, издавая мистическое позвякивание.
Клубы тумана стали объемней, звон — громче. Пациенты четвертого отделения дружно задрожали от нетерпения и страха. И тут из туманного облака возникла расплывчатая фигура в смирительной рубашке. Онемевшие зрители вздрогнули. Гуру въехал в холл на каталке, будто выплывая из небытия. Некогда белоснежная накрахмаленная рубаха пестрела ярко-красными пятнами и прорехами, превратившись в рубище мученика. Голову Кнабауха окаймлял импровизированный венец. Не то терновый, не то липовый. Из-под засохших листьев на лицо стекали тонкие бордовые ручейки, странно похожие на потеки кетчупа.
Тишина сгустилась в напряженном ожидании чего-то страшного, неведомого и окончательного. Гуру воздел к потолку руки. Длинные незавязанные рукава порхнули двумя белыми флагами, объявляющими о капитуляции.
— Господа, — тихо и торжественно сказал он, — интеграция вошла в перигей! Хронометрические константы данной реальности элиминируют меня в параллельный континуум.
Красивые малопонятные слова почему-то вызвали промозглое ледяное ощущение приближающейся разлуки. Психи, как женщины, не вдумывались в смысл. Они слушали сердцем. Стеклянный перезвон стал громче, туман гуще, а скорбь просто захлестнула четвертое отделение. Ставя точку в последнем собрании умалишенного коллектива, психиатрический гуру махнул руками и крикнул:
— Я ухожу, господа! Спасайся кто может! Свободу узникам разума!
Неожиданно свет в холле потускнел и начал гаснуть. Силуэт Вождя расплылся в дымной пелене. Единственный официально разумный свидетель подозрительного действа — санитар Семен Барыбин — остолбенел возле заднего ряда с открытым ртом, решая, стоит ли вмешиваться в ход событий. Но святая уверенность в нерушимости границ родной больницы пересилила условно-хватательный рефлекс. Он остался стоять на месте, пребывая в немом изумлении.
Гуру исчез так же внезапно, как и появился. Сразу после его исхода на холл пала тьма. Туман буквально прыгнул на замерший коллектив, парализуя всяческое движение. Во мраке и тишине тридцать человек взвыли в один голос. Пронзительный вой осиротевших психов взмыл к небу. Но не долетел, ударившись о желтоватый потолок, вернулся назад и еще больше возбудил поклонников непонятной интеграции. Кто-то вскочил с места, сдирая с себя пижаму. Следом подпрыгнули соседи. От резких движений туман дрогнул, расступаясь. Небольшой пятачок, на котором долгие годы ежедневно священнодействовал гуру, был пуст. Эта пустота больно резанула по привыкшим к темноте глазам и нездоровой психике.
— Уше-ел!!! — горестно завопил самый буйный из пациентов «четверки». — Свободу-у!!!
— Спасайся кто може-ет!!! — подхватили параноики.
Кнабаух умел находить подход к людям. Каждому нашелся лозунг по душе. Психи вскочили с мест, вопя и толкаясь. Стены дрогнули. По коридорам и палатам разнеслось эхо начинающейся смуты. Вожак буйных бросился грудью на решетку. Раздался звонкий металлический лязг.
Полумрак холла словно прорезала молния. Психопаты вдруг ощутили, как их охватила заветная интеграция. В едином порыве они выплеснулись на просторы отделения. Объединенные общим горем сумасшедшие понеслись навстречу полному безумию.
В четвертом отделении грянул бунт. Такого история Скворцова-Степанова еще не знала. Орущая толпа легко смела с дороги обалдевшего Семена. Препятствий к свободному волеизъявлению у скопища личностей не осталось.
Во главе бунтарей мчались буйные, позабыв по дороге причину всеобщего возбуждения. Они почувствовали себя восставшим пролетариатом и революционными матросами одновременно. Все остальное моментально потеряло значение. Следом трусили параноики. Не так быстро и сокрушительно. Да и недалеко. До своей палаты. Где и юркнули под койки. Шизофреники в проволочных шлемах, получив одобрение из созвездия Кассиопеи, бунтовали не торопясь. В основном ковыряя пальцами давно обесточенные коридорные розетки. Мятеж замыкали вялые меланхолики. Они немного постонали за компанию, но быстро устали и присели поплакать вдоль стены.
Бить и крушить на отделении оказалось нечего. Попытки оторвать привинченные к полу стулья и пошвыряться пришитыми к матрасам подушками вскоре сошли на нет. Пластиковые окна, защищенные решетками, не бились. Стенды от стен не отрывались. Медсестры на посту не было. И даже санитар Семен оперативно дезертировал, опасаясь репрессий.
Психи немного попрыгали на кроватях, наслаждаясь интеграцией, и, загрустив, стихли. На отделении воцарились тоска и уныние. Понемногу народ успокоился, привычно укладываясь под одеяла. По старой русской традиции бунт закончился ничем. Несмотря на исторически присущую бессмысленность и полную беспощадность.
Вернулся Семен. Он на цыпочках прокрался в родные пенаты, пугливо озираясь. Но, кроме приписок к надписям на траурных черных лентах, никаких изменений не обнаружил. В законченном виде прощальные лозунги гласили: «Прощай, гуру!» и «Да здравствует интеграция!»
Санитар опасливо поскребся в дверь первой палаты. Ответа не последовало. Тогда он осторожно проник в логово подстрекателей. На первый взгляд, возмутители спокойствия мирно спали, укрывшись с головой. Все трое. Правда, почему-то не дыша. Закряхтев от нехорошего предчувствия, Семен стащил одеяла на пол. Вместо спящих пациентов на койках лежали тряпочные валики.
— Ка-ра-ул! — шепотом сказал он.
Интуиция завибрировала в районе копчика, намекая на что-то пакостное.
— Ка-ра-у-ул!!! — во весь голос заорал санитар и сам испугался.
Он в панике вылетел из палаты и помчался по коридору, чем-то напоминая последнего бунтующего психопата. Семен пробежался по палатам, производя беглый осмотр пациентов. По мере ревизии масштабы катастрофы выросли до уровня бедствия. Выяснилось, что вместе с Кнабаухом пропали не только оба соседа, по палате, но и боксер Коля-Коля. А также, что и было причиной воплей Семена, постовая медсестра Галя Булкина.
Санитар кинулся к телефону, горестно подвывая. Доклад дежурному врачу прозвучал сбивчиво и без подробностей. Про клубы дыма и кровавый венец на голове у Кнабауха Семен сообщать не стал. В его планы заполнение освободившихся коек собственным телом не входило.
* * *
Артур Александрович вывалился из задымленного холла, оставив за спиной стенающую толпу. На страже узкого бокового коридора, ведущего в сторону душевой, стоял Коля-Коля. Увидев Кнабауха, он дружелюбно изобразил хук с правой, в знак уважения не прикрыв челюсть плечом. Из всего отделения только Коля-Коля умел искренне и адекватно молчать. Артур Александрович внезапно подумал, что если и будет по кому-то скучать на воле, так это по бесхитростному инвалиду ринга. Неожиданно даже для самого себя матерый Мозг, идущий в бега, остановился и спросил:— Николай, хотите на волю?
Боксер вопросительно ушел в нырок, всем туго скрученным корпусом выражая недоумение.
— Там нет стен, Николай. Там люди, женщины и манящий ветер свободы. Хотите?
Многократно изувеченная челюсть дрогнула, приоткрываясь. Последовал резкий выдох и короткий предупредительный свинг левой в воздух. Ответ напрочь исключал двусмысленные толкования:
— Коля-Коля.
В коридорчик, выпустив последние клубы театрального дыма, выскочили Рыжов и Чегевара. Экстрасенс сдернул с шеи ожерелье из стаканов и поводил в воздухе руками, направляя в холл энергетический посыл к всенародному бунту.
— Эмигрируем, — коротко скомандовал Мозг, — Николай идет с нами.
Его соратники удивленно уставились на боксера. Тот прижал локти к животу, моментально уходя в глухую защиту. Возможно, у кого-то и могли возникнуть сомнения по поводу расширения численности бегущей группы. Но не успели. Многоголосый вой ударил по ушам и подтолкнул беглецов в спины, заставляя поторопиться.
— Будет торпедой! — понял замысел шефа Чегевара, с уважением глядя снизу вверх на Кнабауха, и они устремились навстречу свободе.
Побег шел четко по плану. Ничто не могло помешать им покинуть пределы отделения. Препятствий на пути не встречалось. Долго. Целых двадцать метров. До поворота к душевой. Возле двери с заранее вскрытым Чегеварой замком стояла постовая медсестра Галя Булкина. Такого сюрприза хитроумный план не предусматривал. Группа в синих пижамах встала, как вкопанная. Бегство неожиданно повисло на грани краха.
Медсестра повернула безупречно мелированную голову и с изумлением уставилась на Кнабауха. Вид окровавленного великомученика в венце и рубище потряс ее до оргазма. Она томно вздрогнула всем стройным телом. Внезапно полыхнувшая страсть к чему-то чистому, пронзительному и святому подступила к горлу, доставляя непередаваемое блаженство. Тем не менее служебный долг заставил непослушный язык протолкнуть строгие слова сквозь перламутровые губки:
— Далеко собрались?
Мозг сориентировался моментально. Великолепная память и тщательно собранная информация позволили с лету определять тактику.
Галя Булкина была человеком особенным. Правда, другие здесь встречались гораздо реже. Ее уникальность заключалась в способности любить. Злые люди когда-то, давным-давно, назвали этот божий дар патологией. И Галю долго лечили от нимфомании на женском отделении. Наука о душевных болезнях отличается от хирургии тем, что ампутировать пострадавшее место невозможно. Конечно, Булкину научили держать себя в руках и рамках приличий. Но полностью лишить способности к любви не смогли. Зато девушка прикипела к психиатрии душой. И телом, близким к совершенству. Особенно к заведующему отделением. Который и помог Гале поступить в медучилище. А потом и с устройством на работу.
Булкина шагнула навстречу оцепеневшим пациентам, круто заворачивая сексуальнейшим бедром, и спросила еще раз:
— Далеко собрались, мужчина? — Губы ее немного подрагивали, и в голосе звучала манящая хрипотца.
Кнабаух просчитал ситуацию на счет «раз». На счет «два» он улыбнулся и прорычал театральным тоном завзятого соблазнителя:
— К вам, владычица моих помыслов и грешных устремлений!
Галя машинально облизнулась. Тонкий розовый язычок невольно совершил круговое движение и чуть задержался, соблазнительно вибрируя между зубами.
— Я мечтал об этой встрече долгими ночами! — жарко выдохнул Кнабаух, тоже делая шаг вперед и глядя девушке прямо в томящуюся душу. — Ваши нежные руки ласкали меня в моих пылких грезах!
Булкина затрепетала. Вулкан страсти забурлил, окончательно просыпаясь. Высокая грудь подалась навстречу красивым и правильным словам сама собой, почти отдельно от хозяйки. Дыхание ее участилось, а сердце замерло.
— Пойдем же со мной, звезда моей мечты! — Руки Кнабауха протянулись в сторону душевой, словно указывая путь к райскому блаженству. — Вперед, к вершинам страсти!
Не то терновый, не то липовый венец сполз на самые брови. Он чуть не наступил на незавязанные рукава, болтающиеся под ногами. Но цель была достигнута. Галя тихо охнула и как загипнотизированная шагнула в приоткрытую дверь.
Цокнули высокие каблучки. Вихрем взметнулся короткий белоснежный халатик, едва прикрывающий длинные ноги. Упруго колыхнулось то место, откуда они росли. Величаво проплыл натуральный бюст неправдоподобно силиконового размера.
Рыжов с Чегеварой дружно и тяжело задышали. Вид томной Гали Булкиной поражал куда эффективней тощенькой стрелы Амура. Скорее, как кувалда бога по имени Эрос.
Труднее всех пришлось Коле-Коле. Такие удары его держать не учили. Боксер сбился с наработанного ритма в серии апперкотов. Едва увернувшись от нокаута, он вошел в клинч со стеной и замер, восстанавливая дыхание.
Кнабаух обернулся, властно мотнул головой и, не снимая с лица плотоядной улыбки завзятого донжуана, шагнул следом за Галей.
В душевой было просторно, Монотонно капала вода из кранов. Кафельные стены отражали звуки, превращая их в гулкое эхо. Очаровательная медсестра стояла у окна и возбужденно крутила тонкими пальцами верхнюю пуговицу халатика. Артур Александрович уверенно подошел к ней и пылко прошептал, склоняясь к очаровательному ушку:
— Ну вот мы и вместе! Еще немного, и наши организмы сольются в экстазе.
Его пытливый взор скользнул поверх соблазнительно округлого плеча. Но предметом рассмотрения стала не еще более округлая попка Булкиной. А то, на чем она сидела. План, вычерченный кривым ногтем Потапыча, очутился между правым и левым полупопиями. От возбуждающей близости мужчины Галя начала терять голову. Сладко закружились окружающие предметы и потемнело в глазах. Крепкая мужская рука легла ей на бедро. Она зажмурилась, мелко подрагивая. Может, на вид ее новый знакомый и был похож на святого. Но хватка у него была что надо.
— Подвиньтесь, мадонна, — шепнули ей на ухо жаркие губы.
Галя не успела опомниться, как проехала по гладкому подоконнику полметра в сторону, чуть не свалившись. Рука мужчины скользнула по бедру. Почему-то совершенно не туда, куда принято в таких случаях. В том месте, которым Булкина иногда думала, мелькнула мысль. Сложно сформулировать в несколько слов всю гамму Галиных переживаний. Но суть была в том, что мужчина, к сожалению, не только казался святым, но и поступал как юродивый. Она приоткрыла правый глаз, пытаясь понять, что происходит.
Кнабауху было не до любовных игр. Взглянув на открывшийся план, он шагнул к решетке коллектора, умудрившись перед этим многообещающе подышать Булкиной в ухо. Тем временем в душевую вошел последний из участников побега. Коля-Коля старался не смотреть на медсестру, смущенно сосредоточив внимание на работе собственных ног в ближнем бою. Но в поле зрения все равно вползала изящная белая туфелька. Он прислонился к углу ринга, попав на дверной косяк, и замер.
— Снимаем! — скомандовал Мозг.
Рыжов с Чегеварёй оттащили тяжелую сливную решетку к стене. В полу открылась зловонная грязная дыра канализационного коллектора. Точеные аристократические ноздри Артура Александровича брезгливо втянули вонючие испарения, выползшие из темного провала.
— Как всегда — путь к свободе лежит исключительно через фекалии, — философски произнес он, ни к кому конкретно не обращаясь.
Медсестра Булкина открыла второй глаз. Происходящие странные события ее совершенно не смутили. Во-первых, потому что суть их была загадочна. А загадки Галя не отгадывала. Во-вторых, мужчина ее сегодняшней мечты начал, наконец, раздеваться. Она тоже потянула поясок элегантного халатика… Не будем строго судить бедную девушку за непонятливость. Лучше вспомним, что секс и интеллект — вообще не братья.
Рваное и местами красное рубище Кнабауха треснуло пополам и полетело в темную вонь люка. Туда же отправился и венец с головы, разбрасывая по дороге не то тернии, не то липу. Артур Александрович покосился на Галю. Медсестра плавно и эротично шла к апогею экстаза. До впадения в нирвану оставалось ровно две пуговицы. Коля-Коля, похоже, был уже там. Или в состоянии «грогги», что у боксеров означает то же самое.
Под смирительной рубашкой оказалась синяя пижама без воротничка. В таком виде обычная униформа рядового психопата вполне могла сойти за рабочую спецовку. В плане побега, по клятвенным уверениям Чегевары, это было гораздо удобнее полосатой тюремной робы.
Перед спуском в канализацию Кнабаух тщательно смыл с лица остатки кетчупа. За его спиной Галя Булкина легким движением скинула халат. Пижамы под ним не оказалось. Коля-Коля осел на пол, Рыжов с Чегеварой перестали дышать, как гурманы после вареных мухоморов.
Галя грациозно спрыгнула с подоконника и пошла на Кнабауха грудью вперед. Тот поправил прическу и нагло улыбнулся, демонстрируя пошлое вожделение. На самом деле Мозг страстно хотел лишь одного, — поскорее покинуть сумасшедший дом. Все остальные желания у него опали за неделю до побега. Но изобразить похотливого самца куда легче, чем доказать. Он облизнул пересохшие губы, демонстрируя полную половую готовность.
Преображение Артура Александровича сестру чрезвычайно обрадовало. Как любят святош, мучеников, а тем более — великомучеников, она не знала. Зато напористые маньяки для нее загадки не представляли. Она призывно открыла рот. До физического вступления в контакт с атакующей Булкиной оставался шаг. Мозг в стрессовых ситуациях предпочитал налегать на интеллект.
— Мадонна, — галантно и страстно проворковал он, — вы безумно прекрасный, почти падший ангел. Предлагаю…!
— Согласна! — оборвала его Галя и преодолела предрассудки и расстояние до Кнабауха.
Артур Александрович успел отшатнуться в последний момент. Нога его поехала назад по скользкому полу душевой. Зловоние коллектора пахнуло в спину, будто засасывая, и он канул вниз, угодив прямо в люк. Секунду длилась тишина. Потом раздался приглушенный плеск и вскрик. Галя Булкина, как настоящая русская женщина, не задумалась ни на секунду. Она взвизгнула и кинулась следом за избранником.
Побег перешел в подземную фазу. Последним в коллектор ушел Чегевара. Он нащупал в кармане халатика бесшабашной Гали специальный психиатрический ключ и закрыл дверь душевой. Решетка за ним лязгнула, вставая на место. Андрей Константинович Скобель прижал к груди узелок со всем необходимым для побега и ухнул вниз по скользкой трубе коллектора. На память о нем под гулкими сводами душевой осталось гулять эхо старой песни:
По тундре, по широкой дороге,
Где мчит курьерски-и-ий…
Канализация большого города — структура очень вонючая, но жизненно необходимая. Здесь находят свое логическое завершение шикарные банкеты в элитных ресторанах и скромные студенческие завтраки из хрустящих отходов быстрого приготовления. Сюда стекают благоуханные воды из джакузи и помойные потоки из пролетарских бань. Можно сказать, что именно здесь и плавают истоки демократии.
Среди этих пахучих истоков плыли пятеро. Побег из дурдома протекал по широкой фановой трубе. Лидировал Артур Александрович Кнабаух. Он держал в руках тусклый фонарик и судьбу экспедиции. Его преследовала медсестра Булкина, с упорством, присущим одиноким женщинам. Гонка шла по колено в сточных водах. Что придавало ситуации некоторый трагизм.
По пятам за ними шлепали экстрасенс Рыжов и Чегевара. Шествие замыкал Коля-Коля, отрабатывая на ходу серию из тринадцати прямых в голову. Ему было скользко, как на мокром от пота и крови ринге, и он радовался натуральным условиям тренировки.
— Господа, — не оборачиваясь крикнул Кнабаух, — где-то здесь будет поворот на волю. Согласно плану — справа!
— Скорее бы! — крикнул в ответ Рыжов.
— Мужчина, вы не могли бы подождать? — страстно шепнула Галя в стройную спину Артура Александровича.
— Приди ко мне, любимая! — энергично воскликнул Кнабаух и прибавил ходу.
Они еще какое-то время убегали из застенков психиатрии. Вот-вот должен был открыться путь к свободе. Но все не открывался. Вожделенный правый поворот, обозначенный на плане Потапыча буквой «X», что, несомненно, читалось как «икс», пропал в вонючем мареве канализации. На шестом часу побега в группу коварно пробрались нехорошие предчувствия. Как всегда бывает при погружении в дерьмо, они не замедлили сбыться.
— Мы заблудились? — робко спросил экстрасенс Рыжов, чувствуя, как в забитые нечистотами чакры приникает ужас.
— Вы на удивление проницательны, идиот! — ответил Кнабаух, не останавливаясь.
— Я сейчас обижусь, — сообщила его идеально постриженному затылку Галя, надувая губки.
Погоня ей наскучила. Желание понемногу убывало. К концу первого дня побега оно сошло на нет от усталости и голода. Булкина поняла, что в очередной раз попала в плен собственной абсолютно патологической страсти к мужскому полу. Она остановилась и строго сказала:
— А куда это мы, собственно, идем?
— На волю, — прохрипел сзади Чегевара, — как ты и хотела.
Следующие двое суток Галя, проникшись общей задачей, покорно брела и вяло думала, зачем ей понадобилось на волю.
* * *
Четвертое отделение бурлило. Исчезновение пациентов и медсестры взорвало покой психбольницы. Начальство кипело от возмущения. В замкнутых коридорах метались разнообразные комиссии. В кабинете заведующего лились реки коньяка, смывая пятно с репутации.В результате проверок выяснилось, что врачи работают хорошо, лекарства хранятся верно и кормление пациентов налажено без нарушений. О чем и составили акт.
Естественно, про такую ерунду, как побег, в суматохе забыли. Куда и зачем сорвались психопаты, выяснять не стали. Все равно в правовом государстве ловить ихватать граждан без судебного решения не рекомендовалось. Даже Ельцин с Горбачевым спокойно ездили по развалинам Империи, ничего не опасаясь. Что тогда говорить о ни в чем не повинных придурках, на совести которых не было завалящей заварушки в Приднестровье. Не поминая уж Белый дом и Чечню.
Примерно так рассуждал главврач больницы, подписывая выписные эпикризы задним числом. И Скворцов-Степанов смотрел на него со старинной фотографии с одобрением. Короче говоря, беглых придурков выписали в день побега. По причине если не совсем полного выздоровления, то несомненного улучшения.