– Я знаю это, Ваше преосвященство, – спокойно сказала настоятельница. – Потому-то я и убедила эту женщину рассказать свою историю вам. Ее болезнь и тяжелое состояние не мешают ей. Она сама не знает, важно или нет то, что ей известно. Я сказала ей, что, по-моему, это очень важно. Поэтому она согласилась говорить с вами. Я провожу вас к ней, Ваше преосвященство.
   Эти слова относились к одному Фиделю, а в сторону послушника настоятельница бросила лишь мимолетный суровый взгляд, давая понять ему, что проводит к больной одного только архиепископа. Взглянул на своего спутника и Фидель, одними глазами спрашивая, пойдет ли тот к больной.
   В ответ на этот испытующий взгляд брат поднял голову. Его лицо поразило Фиделя своей бледностью и мрачной решительностью. Послушник кивнул и встал со стула.
   Поднялся на ноги и архиепископ, готовый последовать за настоятельницей, чтобы выслушать обреченную больную.
   – Сюда, пожалуйста, – сказала настоятельница. У двери она приостановилась и прошептала – скорее самой себе, чем своим спутникам: – Молю Бога, чтобы он не дал мне сойти с пути истинного.
 
***
 
   Чистый, острый запах антисептиков и спирта, белизна накрахмаленных простыней с неодолимой силой напомнили Фиделю о днях его службы санитаром на борту боевого корабля «Феникс» под началом Дерека Сагана. Пациентка находилась в специально отведенной для нее палате, двери которой выходили в пустой коридор. Она сидела в кресле на колесиках, установленном так, чтобы ей открывался вид из окна. За ним на просторной лужайке группа выздоравливающих детей наслаждалась покоем теплого дня. Палату щедро освещало солнце. Рядом с больной сидела медицинская сестра и читала книгу. Женщина казалась спокойной и непринужденной. Когда настоятельница, Фидель и послушник вошли в палату к больной, она обернулась к ним и приветливо улыбнулась. Архиепископ подошел к ней и осенил крестным знамением, а она приняла благословение, кивнув архиепископу и тихо произнеся несколько слов благодарности.
   Настоятельница отпустила сиделку и закрыла дверь. В палате было очень тихо, лишь отдаленный смех детей с лужайки долетал сюда.
   – Может быть, вам удобнее будет вернуться в постель? – спросила настоятельница больную.
   – Нет, спасибо, преподобная мать, – ответила та. – Я лучше останусь здесь, пока солнышко не зашло.
   Пришедшие сели. Больная не выказывала удивления присутствием угрюмого послушника, и ее, казалось, нисколько не пугало, что рассказывать свою историю она будет столь высокой особе, как Его преосвященство. Она не роптала на Бога, у нее был отрешенный, потусторонний взгляд человека, покидающего этот мир и медленно, как бы засыпая, переходящего в другой.
   – Обо мне здесь очень хорошо заботятся, – сказала она, улыбнувшись настоятельнице, которая хлопотала, взбивая подушки и наливая воду в стакан. – Я рада, что вернулась сюда, где делают так много добра. Я помню… помню ту ночь… Пустота. Молчание. Бездна молчания.
   Никто из посетителей не произнес ни слова. Настоятельница закончила свои хлопоты и села. Больная огляделась вокруг.
   – Мне было страшно, когда я вернулась и впервые оказалась в этой палате. Но теперь я ничего не боюсь.
   – Это свойственно каждому из нас – бояться смерти… – заговорил Фидель.
   Но больная отрицательно покачала головой:
   – Нет, смерть не страшит. Я давно уже знаю, что умираю. Так давно, что успела смириться со своей болезнью. Это был он, я боялась его, но теперь я для него недосягаема, нас разделяет слишком большая пропасть.
   Послушник, не произнеся ни слова, внезапно взял в свою руку кисть правой руки женщины и повернул к себе ладонью. Настоятельница слегка отпрянула назад, испуганно глядя на эти странные действия, но умирающая женщина-врач нисколько не смутилась и не сделала попытки высвободить руку.
   – Нет, брат, – сказала она, – я не Королевской крови. Но эта кровь текла в жилах моей матери.
   Послушник отпустил руку больной и снова сел на свое место. Фидель, о чем-то догадываясь и не веря своим догадкам, вздрогнул.
   – Я была здесь врачом. Незадолго до революции. Лечила особ Королевской крови, страдающих психическими расстройствами. Да, бывали в их роду такие расстройства, хотя об этом и не говорили вслух. Пожалуй, так оно было лучше, с тех пор как они стали правителями большинства миров галактики. Особам Королевской крови не полагалось обнаруживать ни малейшей слабости. Свои недостатки они должны были скрывать. Вот почему мы изо всех сил старались сохранить в тайне имена наших пациентов, чтобы избежать смуты и волнений на их родных планетах.
   Однажды к нам поступила такая пациентка, что от нас потребовали соблюдать даже более строгую секретность, чем обычно. Ее привезли в госпиталь глубокой ночью. Она была закутана в тяжелый плащ, а ее лицо скрывала маска. Пациентку сразу же поместили в специально отведенные для нее палаты. Только четыре человека знали ее имя. Администратор госпиталя, я и две специально подготовленные сиделки, прибывшие вместе с ней. Больная редко выходила из своей палаты, и никто больше во всем госпитале никогда не видел ее. Ей было тогда двадцать лет. В ее жилах текла Королевская кровь. Природа одарила ее удивительной красотой, а судьба наделила тяжким недугом. Нарушение химического баланса мозга вызывало у нее частые вспышки неукротимого гнева. Она совершила убийство. Об этом знали лишь очень немногие, потому что ее семья всеми силами старалась сохранить это в тайне. Однако заботиться о ней родные больше не могли и прислали ее сюда. Ее болезнь почти не поддавалась лечению.
   Когда ее состояние улучшалось, женщина эта становилась очаровательной, восхитительной. Когда же действие лекарств ослабевало, больная превращалась в исчадие ада. Надежды на ее полное излечение не было. Семье не оставалось ничего другого, как только держать эту женщину взаперти.
   Родным, однако, разрешили навещать ее. А приезжал сюда к ней лишь один человек – ее брат. Он был старше ее больше чем на двадцать лет и бесконечно предан сестре. Их родители были уже не молоды, когда родилась их дочь, и она осиротела в ранней юности. Они с братом души не чаяли друг в друге. Он навещал ее раз в месяц, и, хотя был очень занятым человеком, никакие дела не могли помешать ему увидеться с сестрой. Его визиты полагалось держать в строжайшей тайне. Все это очень затрудняло жизнь персонала. Но он любил свою сестру, а она его. И вот так из месяца в месяц она жила в ожидании того дня, который они проведут вместе. Их отношения казались нам трогательными и прекрасными. Мы слишком поздно узнали правду. – Больная умолкла и выпила воды. Солнце между тем спряталось за старой елью, и длинная тень пролегла через зеленую лужайку. Затихли детские голоса и смех, лужайка опустела. – Когда больной становилось лучше, мы разрешали ей прогулки в сопровождении ее брата. Такие прогулки длились недолго, обычно не больше нескольких часов. Брат и сестра проводили эти часы на его яхте. Сначала, должна признаться, мы неохотно отпускали ее, но вскоре убедились, что это не вредит ей. Нам даже казалось, наоборот, – приносит пользу.
   И вот однажды – это было лет за пять до революции – ее брат, как обычно, навестил больную и провел с нею целый день. Она вернулась в очень хорошем настроении. Я ничего не подозревала до тех пор, пока – в результате обычного обследования больной – не заметила характерных изменений в химическом составе крови этой женщины. Она была беременна.
   Фидель вздрогнул и побледнел. Чего угодно ожидал он, только не этого.
   – Не может быть… – Казалось, ему недостает сил, высказать вслух ужасное подозрение.
   – Мне страшно сказать вам правду, Ваше преосвященство, – тихо произнесла больная. – Эта женщина без всякого принуждения, абсолютно добровольно призналась нам, что ее брат – отец ребенка. Уже несколько лет они предавались кровосмесительному греху. Ей было восемнадцать, когда она соблазнила его. Раньше она всегда принимала меры предосторожности, чтобы избежать последствий их связи, однако ей пришло в голову, что брат не женится потому, что любит ее. Ему был необходим наследник, и она решила стать матерью его сына, думая – в состоянии умопомрачения, – что ей удастся узаконить происхождение ребенка.
   Мы пришли в ужас, и брат этой женщины – тоже. Разумеется, мы сразу же послали за ним и все ему рассказали. У него было больное сердце, ему было в то время уже пятьдесят лет. Он впал в отчаяние и непременно хотел повидаться с сестрой. Мы не могли допустить их встречи, мы изолировали больную. Но тем сильнее было его желание встретиться с ней еще раз.
   Мы настаивали на искусственном прерывании беременности – ради самой несчастной женщины, – потому что не могли больше лечить ее, не причиняя вреда еще не родившемуся ребенку. Брат не соглашался на это. Он был убежден, что эта беременность – Божья кара за его грехи. Он обещал нам, что будет заботиться о будущем сыне или дочери. Больше он никогда не навещал свою сестру, которая очень тосковала и ждала встречи с ним. Трудное это было время для нас. Будущая мать нуждалась в постоянном наблюдении. Часто приходилось с помощью физической силы укрощать ее, иначе она могла бы причинить вред себе или другим людям. Сначала все ее помыслы сосредоточились на брате, а потом, к счастью, – так нам тогда казалось – она перенесла все свое внимание на ребенка, которого ей предстояло родить. Стоило лишь напомнить ей о нем – и она успокаивалась даже тогда, когда все другие средства оказывались бессильны.
   Роды прошли трудно, но ребенок – мальчик – родился здоровым и крепким. Мы немедленно сообщили об этом ее брату – как и обещали, – и на следующий день к нам прибыл один из ближайших друзей ее брата, чтобы забрать с собой ее новорожденного сына. Наверное, так было лучше, – вздохнула больная. – Я знала, конечно, что младенца нельзя оставлять под присмотром матери, хотя ее психическое состояние в последнее время, казалось, улучшилось, но я надеялась, что несколько месяцев, проведенных в заботах о новорожденном, приведут к стойкому улучшению ее здоровья. Я и до сих пор думаю, что такое могло случиться, но узнать об этом мне так и не пришлось.
   Я сразу же возобновила лечение этой женщины с помощью медикаментов, но трудные роды и страдания из-за разлуки с горячо любимым братом и сыном погубили ее. Мы сделали все возможное, чтобы спасти ее, она угасала у нас на глазах и вскоре умерла.
   Женщина-врач обвела взглядом своих посетителей. Никто из них не двигался и не проронил слова после испуганного возгласа Фиделя.
   – Я считала, что сама во всем виновата, – тихо продолжала она. – Меня мучила память об этой несчастной молодой женщине. Тогда я решила уйти из госпиталя, но меня уговорили остаться. Потом случилась революция. В ту ночь, когда солдаты ворвались в госпиталь, я не дежурила. Они арестовали всех пациентов и часть персонала и увезли их – одному Богу известно куда. Потом нам сказали, что всех их убили. Ни о ком из них я больше ничего не слышала и никого из них больше никогда не видела.
   Я была предупреждена, что меня разыскивают из-за Королевской крови моей матери. В отчаянии я решила сама сдаться им, но один очень дорогой мне человек убедил меня, что я не имею права лишать себя жизни, а должна посвятить ее тому, чтобы делать добро другим людям. Но чтобы оставаться в живых, мне необходимо было изгнать из своей памяти прошлое. Я так и сделала. Я и мой друг улетели на другую планету. Мы стали мужем и женой, я сменила свое имя и запретила себе думать о прошлом, но мне пришлось вспомнить о нем, когда к власти пришел молодой король. – Умирающая перевела свой взгляд на послушника, как будто он один мог понять ее. – Несколько месяцев назад я поняла, что умираю, и тогда меня стали неотступно преследовать сны, в которых мне являлись несчастная женщина и ее сын. Я видела ее сына в своих снах не тогдашним младенцем на чужих руках, а взрослым мужчиной. Где-то позади него сиял свет, и тень от этого человека отягощала мне душу. А сам он молча стоял передо мной и, казалось мне, своими вытянутыми вперед руками преграждал мне путь в иную жизнь. Я не могла бы спокойно умереть, не примирившись с ним. Другого пути помочь ему нет. Ведь из всех, кто знал тайну его рождения, я единственная осталась в живых.
   – Но должны существовать госпитальные записи, – сказал Фидель.
   – Мы фальсифицировали их, – ответила умирающая. – Так велел ее брат, а он обладал достаточным влиянием и властью, чтобы проверить, выполнят ли его волю. Это прегрешение было невелико, – она слабо улыбнулась. – Мы просто написали в графе «Имя настоящего отца» – неизвестно. Мы сделали так ради нашей пациентки, а не ради ее брата. Если бы кто-то узнал правду, ей грозила бы страшная опасность. Записи были уничтожены, а все, кто знал правду, исчезли в ту ночь, когда произошла революция. – Женщина тихо вздохнула и обернулась к архиепископу. – Ваше преосвященство, я хочу… я должна… сказать вам правду. Я должна назвать вам имя… Никому еще я никогда не говорила этого, только настоятельнице на исповеди. Она убедила меня открыть вам эту тайну.
   Теперь умирающая смотрела на настоятельницу, которая кивнула ей в знак согласия. Фиделю пришла в голову мысль, в реальность которой он отказывался верить, надеясь, что окажется не прав.
   – Конечно, я выслушаю вас, если признание облегчит вашу душу…
   – Сначала я должна сказать вам, Ваше преосвященство, что молчала все эти годы, потому что заговорить означало бы для меня нарушить клятву хранить тайны моих больных. Я давала эту клятву, когда стала врачом. Я хранила тайну, пока оба они были живы. Но теперь их нет в живых, и если я по-прежнему буду хранить эту тайну, для них это не будет иметь никакого значения, но может принести немалые беды живым людям.
   – Я понимаю вас, доктор, – сказал Фидель, и сердце его сжалось.
   Он взглянул на послушника. Тот не шелохнулся. Его лицо по-прежнему оставалось в тени от низко надвинутого капюшона.
   – Ту молодую женщину звали Джезриль, а ее брата Амодиус, – тихо сказала больная. – Амодиус Старфайер, ныне покойный король, бывший правитель галактики.
   Настоятельница, архиепископ и послушник замерли. Они, казалось, были подавлены этим рассказом о преступной любви, трагической смерти и связанной с ней тайне. Архиепископ мысленно молил Бога простить грешникам их вину. Внезапно больная закашлялась и едва не лишилась чувств. Настоятельница тотчас вскочила на ноги и поспешила к ней на помощь, уложив больную в постель.
   – Нам лучше уйти, – сказал архиепископ, вставая.
   Кто-то коснулся руки Фиделя. Вздрогнув, тот удивленно уставился на послушника.
   – Один вопрос, – приглушенным голосом сказал Непрощенный.
   – Неужели вы не видите, – возразила настоятельница, – больная не в состоянии…
   – Нет, я отвечу, – сказала больная: – О чем вы хотите спросить меня, брат?
   – Как звали человека, который забрал с собой сына Амодиуса и Джезриль? Ведь вы знали его? Вы не отдали бы мальчика незнакомому человеку?
   – Вы правы, – ответила больная, хотя этот вопрос смутил ее. – Мы знали этого человека и по имени, и в лицо. И мы проделали различные тесты, дважды проверив, он ли это. Мы изучили его глаза и исследовали ДНК. Это был он. Мы проверяли его не потому, что сомневались. Этот человек был очень хорошо всем известен. Его звали Панта. Да, это был прославленный ученый Гарт Панта.
   Послушник больше ни о чем не спрашивал. Больная откинулась на подушки обессиленная, но спокойная и умиротворенная.
   Фидель подошел к ней и прикоснулся к ее бледной, высохшей руке:
   – Вам не о чем сожалеть. «О, ниспошли мне твой свет и твою истину, и да наставят они меня на праведный путь…» Господь да пребудет с вами, дочь моя.
   – Он со мной, Ваше преосвященство, – сказала больная, внимательно глядя на Фиделя. – Я хочу, чтобы вы рассказали обо всем королю, если сочтете это необходимым.
   – А теперь отдыхайте, – тихо сказала больной настоятельница.
   Фидель вслед за преподобной матерью вышел из палаты. Послушник молча шел следом за ними, спрятав руки в рукава сутаны. Настоятельница вернула сиделку к больной.
   Теперь в коридоре преподобная мать, Его преосвященство и мирской брат остались одни.
   – Что скажете вы, Ваше преосвященство? – спросила она.
   Фидель вздохнул и покачал головой:
   – Я верю ей. Глядя на нее и слушая ее, нетрудно поверить в ее правдивость. Хотя и не все в ее рассказе правдоподобно. Этот младенец, ставший мужчиной в ее снах…
   – Галлюцинация, – сказала настоятельница. – Такое бывает, если учесть ее состояние и характер болезни. Прибавьте к этому сознание вины, и вы согласитесь, что эта ужасная тайна не могла не сказаться на ее психике.
   Послушник немного оживился, и Фидель с надеждой взглянул на него, ожидая услышать что-нибудь новое об этой истории, но Непрощенный по-прежнему хранил молчание.
   – Можно ли как-то проверить правдивость ее слов? – спросил Фидель, снова взглянув на послушника.
   Тот не отвечал.
   Настоятельница с сомнением покачала головой.
   – Не знаю, как это сделать. Как сказала эта женщина, все записи были уничтожены, а еще раньше – фальсифицированы. Я понимаю, что с моей стороны это непозволительная дерзость, но позвольте спросить, Ваше преосвященство: вы расскажете об этом королю?
   – Не знаю, преподобная мать, – сказал Фидель. – Если эта история разойдется среди многих людей, может случиться много зла. Мне остается молить Бога о помощи и надеяться, что Он не оставит меня.
   – Позвольте и мне, Ваше преосвященство, смиренно присоединить мои молитвы к вашим. А теперь я покажу вам, как отсюда выйти.
   Преподобная мать простилась с архиепископом и молчаливым послушником уже у самого выхода из здания госпиталя.
   – Господь да пребудет с нами, – сказала она.
   – Может быть, он действительно с нами, – неожиданно произнес Непрощенный.

Глава шестнадцатая

   Полет на Преддверие Ада был не очень богат событиями, не потому, что так хотелось Таску, а потому, что у него не было выбора. Он провел большую часть путешествия на кушетке. Он отдавал должное искусству Цинтии в качестве пилота и умению Дона пить шотландское виски. Все это время Таск пытался забыть, что пылесосу выстрелить в него – все одно, что очистить от пыли коврик.
   Еще Таск старался понять, как работает миссис Мопап, надеясь, что это поможет ему составить план устранения этого паршивого, смертельно опасного робота. Но от этой идеи Таску пришлось вскоре отказаться. Если бы он имел доступ к Икс-Джею, то, может быть, и решил эту задачу, но приближаться к кабине ему не позволяли. Это раздражало миссис Мопап.
   Таск догадывался, что робот, по-видимому, нацелен на него и на Линка, как ракета с термолокатором. Но каким образом миссис Мопап воспринимает разницу между ним с Линком и своими хозяевами? Неужели действительно она улавливает различия между их температурой, пульсом, биотоками мозга и сочетанием этих трех признаков?… И только?
   У Таска не было ключа к разгадке этой тайны.
   И с Линком он не мог обсудить эту проблему. Им разрешили общаться друг с другом не более нескольких минут в день. И спать им разрешили посменно. Пока один бодрствовал, другой спал. Видимо, так было надо, чтобы не испытывать терпение миссис Мопап. Хотя Таск с огорчением заметил, что робот вполне способен управиться с ними обоими разом.
   – О, да, вполне способен, – сказал Дон, опрокидывая очередную порцию виски. – Но это утомило бы миссис Мопап.
   Дон и Цинтия продолжали оставаться дружелюбными, охотно болтали о чем угодно, избегая лишь одной темы: кто они на самом деле и какую цель преследуют. И что вообще все это значит?
   Эти двое знали о Таске многое, что выяснилось почти сразу, как только они покинули Вэнджелис.
   Не сводя глаз с вечно настороженной миссис Мопап, Таск старался держаться как можно ближе к кабине экипажа и сверху задумчиво поглядывал вниз.
   Цинтия только что приказала покорному Икс-Джею найти трассу на Преддверие Ада.
   Таск, нечаянно услышав это, внятно и громко сказал:
   – Моя жена будет волноваться, если я сегодня ночью не вернусь домой, вопреки ее ожиданиям. Почему вы не разрешаете, чтобы я позвонил ей и сказал, что задержусь? Вы оба можете слышать весь наш разговор. Она на шестом месяце…
   – Да, мы знаем, – сказала Цинтия, глядя на цифры, которые вспыхивали на панели управления. Это Иск-Джей послушно выдавал требуемую информацию. – Стыд и позор! Нет, не то, что она на шестом месяце. Передайте ей наши поздравления и все такое прочее… Но время вы выбрали очень неудачно. Видите ли, мы весьма ценим и уважаем вашу супругу, и она включена в наши списки, но из-за нынешнего положения пришлось вычеркнуть ее оттуда.
   – Однако для нее всегда найдется место, если потом она захочет вернуться к работе, – сказал Дон, сидевший, развалясь, в кресле второго пилота.
   – Большое спасибо, но, я думаю, она достаточно повидала «работы» во время революции, так что с нее хватит на всю оставшуюся жизнь. И с меня тоже, если хотите знать, – добавил Таск, но ни Дон, ни Цинтия не услышали его или же умышленно не обратили на его слова ни малейшего внимания. Хотя какая разница, притворялись они, что не слышат, или в самом деле не слышали его?
   Цинтия велела Икс-Джею приготовиться к передаче управления. Дон откинулся на спинку кресла и поставил ноги на консоль, поправ один из самых незыблемых законов компьютера. Хуже этого могло быть только одно: оставить мокрое полотенце в неположенном месте.
   Таск увидел, как вспыхнули огоньки Икс-Джея. Компьютер издал какой-то сдавленный, приглушенный возглас, но в тот же миг миссис Мопап ответила на это коротким, резким гудком. Огоньки Икс-Джея почти сразу угасли.
   – Как со звонком? – настаивал Таск. – Успеем, пока не вошли в недосягаемую зону? Честное слово, моя жена будет ужасно волноваться…
   – Нет, не будет, – успокоила Таска Цинтия. – Мы уже приготовили сообщение, которое пошлем Ноле. Вашим голосом мы скажем ей, что «Ятаган» неисправен и вам пришлось совершить вынужденную посадку на Акаре, где вы и задержитесь, пока не разживетесь запасными частями.
   – Так вы записали мой голос? – удивился Таск. – Когда это вы успели?
   – Когда получили от вас всю недостающую информацию, которую ввели в память миссис Мопап, – сказал Дон. – Может быть, вы желаете сообщить мне что-нибудь еще? – Он протянул Таску свой пустой стакан. – Если можно, бурбон, а то виски больше нет.
   Итак, мимолетная надежда Таска передать необходимые сведения адмиралу Дикстеру улетучилась. Услышав его голос – его настоящий голос, Нола сразу бы поняла, что с ним что-то неладное. Хватило бы нескольких удачно подобранных слов, чтобы подсказать Ноле, что делать. Она, конечно, позвонила бы Дикстеру. Что предпримет Дикстер, трудно сказать, но, во всяком случае, он хотя бы узнает, где находится «Ятаган», и что-то придумает. А теперь?… Теперь ему предстоит торчать якобы на какой-то планете и делать ремонт. Ноле и в голову не придет усомниться в этом. Она скорее всего и не позвонит ему. Межпланетная связь стоит больших денег, а Нола не из тех жен, кто не может уснуть, пока не услышит голос мужа. И ревность Ноле абсолютно чужда. Все, что надо для прекрасного брака, подумал Таск, но ни к черту не годится, когда тебя вот так вот похищают.
   – Ты когда-нибудь бывал на Преддверии Ада? – спросил Таск Линка, когда Цинтия и Дон разрешили им пообщаться друг с другом. (Цинтия называла эти минуты «счастливым часом».)
   – Нет, – сказал Линк. – Я глупостей не делаю.
   Таск мог бы поспорить с этим, но принимая во внимание, что – насколько ему было известно – там не было казино с азартными играми, Таск решил, что Линк, вероятно, сказал правду.
   – А ты? – спросил Линк.
   Таск покачал головой:
   – Никогда. Незачем было. – Он бросил выразительный взгляд в сторону Дона. – Я никогда не был отчаянным человеком, а теперь и подавно не собираюсь им становиться.
   – У вас, парни, неправильное представление, – сказал Дон. Он всегда присоединялся к ним во время «счастливого часа» вместе с миссис Мопап, которая располагалась посредине и держала их стаканы на подносе. – Конечно, репутация у этой планеты не из лучших, но в действительности это спокойное, безопасное место для занятий бизнесом. Там существует только два предварительных условия: если ты пришел в надежде, что тебя наймут, – старайся быть лучшим, а если пришел в надежде нанять лучших, – то заработай на этом.
   – А нанимают зачем, для какой работы?
   – Для любой, какая должна быть сделана, – сказал Дон, пожав плечами. – И ничего в этом нет плохого. Цинтия и я – мы что, похожи на каких-нибудь темных личностей?
   Цинтия в эту минуту, сидя в кресле пилота, читала какой-то модный журнал. Услышав свое имя, она подняла голову, увидела Таска и улыбнулась теплой, дружеской улыбкой.
   – Нет, не похожи, – махнул Таск рукой. – Только вы чуть не убили нас. Не говоря уже о похищении и Бог знает еще о чем, что у вас на уме.
   – Еще бурбону?
   Таск передал Дону стакан, и тот сам наполнил его, после чего поставил обратно на поднос миссис Мопап.
   – Ей-Богу, вы слишком плохо о нас думаете. Что вы потеряли? Неделю времени? Зато у вас отличный, хотя и маленький, оплаченный отпуск. Вы тут отдохнули…
   – Минутку. Как вы сказали? Оплаченный? – встрепенулся Линк.
   – Да, конечно. Мы с самого начала имели в виду, что ваше время будет оплачено.
   – Если мы будем играть в ваши игры…