– И ты хочешь?..
   – Я хочу попытаться вызвать драконов. Помнишь, как они провожали ее?
   – Конечно. Такое ни один человек не забудет до самой смерти.
   – А я хочу, чтобы вся Кортегана до конца своих дней тоже кое-что запомнила, – сказал толстяк.
   И Магнус подивился тому, как изменился шумный, толстый, цветастый Барнаба, и отметил, что у него все чаще и чаще появляется определенное лицо – с каждым разом все дольше задерживаясь в каком-то одном виде.
   – А при чем тут Куланн? – поинтересовался молодой чародей.
   – У меня есть подозрение, что дракон Сурхак к нему неравнодушен. Во всяком случае, он относится к нашему сангасою чуть-чуть иначе, чем к остальным людям. Попрошу Куланна присоединиться ко мне, когда я стану призывать... '
   – Сказать ему об этом?
   – Конечно, нам ведь еще нужно договориться, как и когда мы нападем на Белый замок.
 
* * *
   Король Барга Барипад с неослабевающим интересом смотрел на арену. Королевская ложа была самым удобным и выгодным местом во всем амфитеатре. Ее устроили каким-то хитрым образом так, что было видно абсолютно все, даже то, что кажется незаметной мелочью. И его величество, повелитель Кортеганы и Риеннских островов, наслаждался боем между Великим магистром ордена унгараттов и женщиной-гладиатором, которую захватили, кажется, в Штайре.
   Король был доволен. В последнее время Катарман Керсеб позволял себе слишком много, а остановить его было практически невозможно, потому что рыцари-унгаратты представляли собой реальную силу и являлись единственным профессиональным войском Кортеганы. Стражники и армия под командованием престарелого Вайгео Ваирао в подметки им не годились по части выучки и дисциплины. И потому король периодически чувствовал себя актером на вторых ролях при прекрасном, статном, молодом и невероятно могущественном Катармане Керсебе, Непобедимом.
   И вот Непобедимого нещадно избивают при всех рыцарях его ордена, и кто – слабая, хрупкая, и весьма красивая (надо признать) женщина, которой место в королевской опочивальне, а не на изрытом песке арены. То, что противница магистра явно голубых кровей, Барга не сомневался. Только в течение сотен и сотен лет формируется такое прекрасное тело, такая гордая осанка, такой прямой, ясный и открытый взгляд человека, не привыкшего кланяться, унижаться и пресмыкаться перед кем бы то ни было. Для этой женщины не существует великих мира сего.
   Барга Барипад даже вообразить не мог, насколько он был близок к истине.
   Пятидесятилетний король откинулся в своем удобном кресле, развалился, отдыхая. Молчаливые, вышколенные слуги окружали его со всех сторон. Один держал поднос с разнообразнейшими винами в тонкостенных бокалах, второй обмахивал повелителя веером. Третий едва сдерживал двух огромных псов, которым было жарко, душно и скучно в переполненном людьми подземелье, а потому они рвались отсюда на волю. Его величество Барга наслаждался зрелищем, которое открывалось перед ним как на ладони.
   Окровавленный, плюющийся кровью, шатающийся Катарман Керсеб ничем не напоминал того красавца, который полчаса тому назад вышел на арену сразиться и победить. Унгаратты открыто насмехались над ним, радуя своего короля. Барга Барипад понимал, что, однажды выставивший себя на посмешище, Великий магистр перестал быть той грозной силой, которую так боялись все придворные короля Кортеганы да и он сам.
   Каэтане оставался последний удар. Спотыкающийся, полуслепой рыцарь был ей не опасен. Бордонкай оказался прав – она была намного сильнее. Она бросила взгляд в ту сторону, где высилась тень гиганта в черных доспехах, улыбнулась. И уже занесла клинок, чтобы отсечь голову своему противнику, как вдруг в амфитеатре раздался звон оружия, грохот и дикие вопли. И началась паника.
   Кто-то кричал:
   – Это матарии! Нас предали!
   – Спасайтесь! – визжал другой.
   Рыцари похватались за мечи, ничего не понимая, но готовые стоять насмерть. Каэтана, воспользовавшись тем, что на арену никто не смотрел, еще раз ударила магистра под дых, отчего он свалился бесчувственной грудой, и подскочила к Рогмо и сангасоям.
   – Ну, выручайте! – прошептала она, обращаясь к милым своим мечам, и ударила изо всех сил.
   Небесные клинки – чудо, сотворенное любовью и Курдалагоном – разве могли не выполнить ее просьбу? Жалобно звякнули перерубленные цепи, падая к ногам полуэльфа. А еще через секунду-другую были свободны все сангасои. Рогмо молнией метнулся к клетке, где лежало захваченное оружие, и вытащил через прутья меч Аэдоны. Эльфийский клинок полыхнул в свете множества факелов и окрасился в красный цвет.
   В рядах кипело яростное сражение. И Каэ увидела мелькающие в толпе унгараттов, закованных в доспехи, белые одежды и золотые пояса воинов полка Траэтаоны. Увидела – и не удивилась. А разве могло быть иначе?
   А еще она пожалела орден. Да, унгаратты могли воевать с матариями, с хассасинами и с варварами. Они могли устраивать поединки и гладиаторские бои. Они могли многое. Но у них не было ни единого шанса устоять против разгневанных воинов, воспитанников самого Траэтаоны, которые сражались некогда с бессмертными на Шангайской равнине. Люди, обратившие в бегство Арескои и га-Мавета, не убоявшиеся безглазого Баал-Хаддада и устрашившие самого Джоу Лахатала; люди, обнажившие оружие при виде Йа Тайбрайя; дети Истины, уходившие после смерти к ней, а не в Царство Мертвых и встречавшие Тиермеса как друга, – что могло противопоставить им игрушечное войско унгараттов?
   Могучий Куланн размахивал своим боевым топором, как перышком, будто дирижировал сражением. И под его ударами падали, как подкошенные, смятые и скомканные тела рыцарей, одетых в броню. Прекрасные сангасои работали мечами так, что король Барга Барипад невольно залюбовался ими, забыв на минуту о том, что это и ему угрожает смерть.
   – Почему не вызвали подмогу? – перекрывая шум боя, закричал Ариано Корваллис. Но ему никто не ответил.
   Магистр-казначей не знал, что снаружи, на стенах Белого замка, кипит отчаянное сражение, о котором еще долго будут складывать легенды не только в самой Кортегане, но и во всех сопредельных землях. Он не знал, что ошалевшие, обезумевшие унгаратгы едва отбиваются от могучих воинов в белых одеждах малых числом, но великих умением.
   Что карабкаются, прямо по неровной каменной кладке, на необозримую высоту башен диковинного вида люди с зажатыми в зубах длинными кинжалами. И командует ими бравый морской волк – капитан одного из самых красивых кораблей, когда-либо пристававших в гавани Малого Бургана. Просто невдомек унгараттам, что матросы могут драться лучше иных рыцарей, когда речь идет об их госпоже.
   Что в окружении голубых молний стоит на огромном каменном зубце крепости высокий светловолосый молодой человек в черном плаще и, подняв руки к стремительно багровеющему небу, читает заклинания, защищая своих немногочисленных воинов.
   Что крохотный мохнатый человечек, которому вообще не место в подобных сражениях, в зеленых башмачках с загнутыми кверху носами, увенчанными золотыми шариками, и в кокетливой шапочке, сдвинутой на левое ухо, мечет сиреневые комья пламени в унгараттов.
   И что кружат над стенами Белого замка поющие драконы, сверкая и искрясь в лучах заходящего солнца. Невероятные драконы. Могучие. Те самые, в которых на Имане давно уже никто не верил.
 
* * *
   Все было закончено в самый короткий срок. Его величество Барга Барипад и несколько десятков вельможных унгараттов успели скрыться, сбежав еще одним потайным ходом. Куланн подозревал, что этими ходами Малый Бурган изрыт, как муравейник.
   Большинство рыцарей были уничтожены во время короткого, но яростного сражения. Возлюбленные Смерти оказались на поверку не такими уж и хорошими солдатами, и сангасои пожимали плечами, вытирая свои окровавленные мечи.
   Катарман Керсеб так и остался валяться на арене, уткнувшись разбитым лицом в грязный песок.
   Исполинская тень воина в черных доспехах помахала рукой на прощание, перед тем как вернуться в священную рощу Салмакиды или еще куда-нибудь, куда обычно уходят светлые души.
   Факелы догорели и стали гаснуть, но некому уже было их заменить, и поэтому подземелье постепенно стало погружаться в темноту. Исчезли во мраке высокие колонны, поддерживающие свод, статуи, изображающие героев-гладиаторов, затем и окровавленные тела погибших утонули во тьме. И только портреты королевских особ и великих магистров еще были освещены двумя светильниками.
   Каэтана в сопровождении своих воинов медленно вдвигалась к выходу. Из огромной золотой рамы равнодушно глядели ей вслед серые, холодные глаза Пэтэльвена Барипада.
 
* * *
   Каэ на собственном опыте убедилась, что любовь во много крат сильнее ненависти: если поединки с рыцарями она еще как-то перенесла, то дружеские объятия ее потрепали изрядно. Каждый по очереди обнимал и теребил ее, чтобы убедиться в том, что она находится рядом, живая и здоровая, веселая и такая своя.
   Проведший практически целый месяц в заточении, не видевший свою хозяйку вечность и еще чуть-чуть, Тод прыгал, катался по палубе, визжал и облизывал Каэтану с такой исступленной радостью, что она сдалась. После недолгого, но весьма торжественного ужина, на который пригласили и господина Маарду Лунгарна, Ингатейя Сангасойя наконец добралась до своей каюты и погрузилась в сладкий сон, из которого ее ничто не могло вытащить.
   «Астерион» на всех парусах шел через море Лох-Дерг. Наши друзья были уверены, что их не станут догонять. Конечно, атака Белого замка и убийство нескольких сотен унгараттов – это было преступление, которое в Кортегане каралось мучительной смертью. Собственно, даже соответствующей казни не существовало, потому что прежде такого никто не мог и предположить. И все же появление драконов, которые разнесли в клочья внешнюю охрану и разрушили до основания несколько башен, испепелив при этом казармы с солдатами, должно было заставить короля Баргу Барипада и пылающего жаждой мщения Катармана Керсеба десять раз подумать, перед тем как посылать погоню.
   Пришлось составить и новый план действий. На прощание господин Маарду Лунгарн сообщил, что усилия ордена унгараттов не прошли зря и теперь Ронкадор и Эль-Хассасин находятся в состоянии войны. К Трайтону подошли вражеские галеры, Тритонов залив перекрыт, и лучше не испытывать судьбу несколько раз подряд. Перебрав все возможные варианты, Каэтана остановилась на следующем: морем они добираются до побережья Ронкадора и высаживаются у Хребта Зверя. Там «Астерион» встанет на якорь, а она – в сопровождении сангасоев – верхом пересекает страну. Сложно будет переплыть через озеро Эрен-Хото, но это уже проблемы отдаленного будущего. Корабль же, который автоматически остается в прошлом отряда, должен будет ждать их, по своему времени, максимум несколько дней. Барнаба твердо обещал, что может это устроить. Путешественники надеялись, что Хартум не окажется втянутым в очередную войну, а они успеют вернуться еще до того, как Кортегана и Тиладуматти подключатся к боевым действиям.
   Так и случилось, что четыре дня спустя «Астерион» бросил якорь у пустынного берега. Было раннее утро, яркое, светлое и уже жаркое. Море тихо шелестело, накатываясь на белый песок. Вдали виднелись горы, густо поросшие лесом. Они действительно были похожи на выгнувшийся дугой хребет какого-то зверя, на котором шерсть встала дыбом.
   Людей, вещи и оружие перевезли на берег в первую очередь. Сложней было переправить коней, но в конце концов справились и с этим. Сердитый Тод не дал запереть себя в каюте и категорически рычал на всякого, кто пытался преградить ему дорогу. Времени было немного, переспорить упрямую собаку оказалось невозможно, и Тод был включен в состав экспедиции.
   Капитан Лоой старался выглядеть строго и безразлично, чтобы не отягощать своих друзей сверх меры. Но глаза у него были печальные-печальные, и все понимали, как ему трудно сейчас.
   Каэтана, Рогмо, Магнус, Номмо, Барнаба и Куланн во главе отряда сангасоев были готовы двигаться в путь. Они еще раз помахали на прощание остающимся, вскочили в седла и пустили коней галопом (что Тод приветствовал бешеным вилянием хвоста: умнице псу объяснили, что лаять нельзя, и он согласился, хотя и воспринял этот запрет с некоторым удивлением).
   Всадники довольно быстро пересекли песчаный пляж и скрылись под сенью деревьев.
   Только следы копыт, глубоко отпечатанные на песке, говорили, что они были здесь еще несколько минут назад.
 
* * *
   Огромная империя Зу-Л-Карнайна переживала тяжелые времена. Только неусыпным бдением и каторжной работой Агатияра она еще держалась, выстаивала, не впадая в бездну отчаяния, восстаний, гражданских войн и голода. И все же с каждым днем становилось все труднее и труднее удерживать этого колосса от распада.
   Агатияр решил было, что он чего-то не учел, что империя таких масштабов не может долго существовать, – но ведь до недавнего времени все было в порядке. Трагедия происходила не в империи. Трагедии разыгрывались повсюду, где жили люди, и весь мир вокруг оставлял желать лучшего. Темная сила перехлестывала через край, и неясно было, сможет ли кто-либо вообще остановить ее.
   Со дня отъезда Каэтаны на Иману прошло не так уж много времени: около полутора недель. Но событий случилось столько, что Агатияр потерял им счет. Ему казалось, что он уже несколько лет разбирается с возникшими проблемами, а им нет конца и края.
   Четыре дня назад скончался от полученных ран придворный маг Гар Шарга, жестоко поплатившись за свою беспечность и самонадеянность. А принц Зу-Кахам сообщал из Фарры о своих подозрениях насчет чародея этого же рода – Эр Шарги, обвиняя его в предательстве и участии в каком-то жутком заговоре магов. Прежде ни Зу-Л-Карнайн, ни Агатияр не придали бы этому сообщению такого значения. Все знали, что принц Зу-Кахам обладает пылким воображением и спит и видит себя героем и спасителем отечества, а потому подавай ему какого-нибудь врага, а еще лучше – заговор или бунт.
   Но теперь аита и его верный визирь склонны были серьезнее относиться к подозрениям Зу-Кахама. Слишком много мелочей свидетельствовало о том, что на этот раз принц прав.
   Не успел император получить от Каэтаны прощальное письмо, отправленное за день до отъезда из Сонандана, в котором упоминалось и о том, что Джоу Лахатал посетил свой храм в пустыне и нашел там погибших жрецов и вайделотов, как радостный гонец сообщил императору, что два жреца наконец возвращаются.
   – Как тебе это нравится, Агатияр? – спросил аита голосом не столько удивленным, сколько севшим.
   – Мне это не нравится, мальчик мой. Джоу Лахатал не самый терпеливый и нежный бог, он немного вспыльчив и не слишком тебя любит, но я верю ему. И я думаю, он сумел бы отличить мертвеца от живого, но потерявшего сознание человека. У меня нет ни одного объяснения случившемуся. Что будем делать?
   – Магам я не верю. Поэтому давай не будем пытаться узнать, что тут на самом деле. Пусть их уничтожат как самозванцев.
   – Легко сказать. – Агатияр рассерженно теребил бороду.
   – Посмотрим, – отмахнулся Зу-Л-Карнайн.
   Ему стало немного легче оттого, что предстоит противостоять врагу, а это была уже его стихия. Он велел вызвать гонца, который привез это «радостное» сообщение, и спросил:
   – Где они сейчас?
   – В двух днях пути от Ира, о аита. Они полны сил и энергии и спешат к тебе. Думаю, послезавтра к утру они уже прибудут ко двору.
   Император отпустил воина и снова обратился к Агатияру:
   – Послушай. Я только сейчас подумал: даже гонец счастлив, что наши жрецы возвращаются. Ты думаешь, нам поверят, что это оборотни? Как всех убедить? У нас ведь нет никаких доказательств, кроме письма Каэ. Люди решат, что Змеебог просто решил отомстить нам таким способом. Ну, положим, я прикажу их отравить – а если яд не подействует?
   – Ты мудр, Зу, – сказал визирь. – И этому я искренне радуюсь. Я и сам о том же размышлял. Люди сейчас крайне возбуждены, и, если пройдет слух, что ты казнишь без вины своих сторонников и самых верных слуг, последствия трудно будет предугадать. Возможен даже бунт. Я наблюдаю такое брожение умов и такую беспричинную агрессию, что не удивлюсь, если всю злобу твои подданные выместят на тебе. Ты слишком молод и слишком удачлив, чтобы у тебя не было завистников.
   – Так что же ты мне предлагаешь?
   – Заманить оборотней в какой-нибудь уединенный замок и там покончить с ними без лишнего шума. Идея не самая лучшая, но другой у меня все равно нет.
   Они были так поглощены своим разговором, что не заметили, как кабинет визиря начал постепенно наполняться голубоватым мерцанием. И только когда неуловимый аромат запредельного ветра скользнул лицу аиты, когда мелодичный звон усладил слух Агатияра, а тихий шелест раздался за их спинами они обернулись и застыли на месте. Аита так и не смог привыкнуть к божественным явлениям...
   – Какие-то проблемы? – спросил восхитительный юноша. На голову выше огромного Зу-Л-Карнайна, стройный, с драконьими крыльями за плечами, с изумительными глазами цвета ртути, он сидел на широком мраморном подоконнике положив ногу на ногу. Вся комната сияла голубым светом, и сам он казался серебристо-голубым.
   – Тиермес! – обрадовался Агатияр. А потом изумился, что сам Жнец решил навестить их. А потом изумился себе, что обрадовался не кому-нибудь, а грозному Владыке Ада Хорэ. А потом махнул на все рукой, потому что мир стоял вверх тормашками и нечему было удивляться в таких условиях.
   – Здравствуй, Тиермес, – склонил голову император. – Я рад, что ты здесь, но позволь полюбопытствовать – зачем?
   – Позволю, – добродушно рассмеялся прекрасный бог. – Когда я провожал одну прелестную даму – нашу общую знакомую, кстати сказать, – то все мы дружным хором обещали ей всячески охранять покой и сон Варда. И твоей империи – особенно. Ведь твоя империя, Зу, – это важнейший стратегический объект.
   Тиермес говорил серьезно, а на губах его блуждала легкая улыбка, и невозможно было понять, что же он на самом деле думает.
   – Как она? – жадно спросил аита, забыв, что говорит с самим Повелителем Смерти.
   – Не знаю. Мы ведь оторваны во времени. Она странствует где-то там, в нашем будущем. И кто знает, что теперь происходит. Правда, драконы куда-то исчезали, но очень ненадолго. Да разве от них добьешься? Прямо сундуки чешуйчатые, набитые своими и чужими тайнами, да еще за семью замками. – И опять было непонятно, воспринимать ли это как хвалу драконам или как хулу.
   Тиермес помолчал, ведя про себя спор с незримыми драконами. Потом изысканным жестом махнул и снова обратился к императору:
   – Что у вас делается? Я потому спрашиваю, что основную идею уже уловил. Ты обеспокоен, вот я и пришел помогать. Только объясни все по порядку и подробно.
   – Ты слышал о том, что Каэ... – Зу-Л-Карнайн запнулся и покраснел, – что Ингатейя Сангасойя просила Змеебога проверить, что поделывают его вайделоты и отчего мои жрецы, отправившиеся к ним в храм Лахатала, так и не вернулись?
   – Ингатейя Сангасойя, которая убивает без суда и следствия всякого, кто называет ее так длинно и помпезно, сообщала мне об этом факте, – ответил Тиермес.
   И Агатияр заметил лукавую улыбку, притаившуюся в уголках глаз прекрасного бога. А потом Жнец сделался серьезным и даже печальным.
   – Я слышал эту историю. И она обеспокоила меня не столько потому, что погибли люди – я привык к этому уже очень давно, – сколько по той причине, что Джоу Лахатал даже не заметил, как его вайделотов уничтожили. Тот, кто их убил, сумел сделать это быстро и бесшумно. Он очень силен.
   – Два жреца возвращаются, – сказал старый визирь. – Только что прискакал гонец с этой новостью. Через два дня они будут в Ире.
   Тиермес присвистнул:
   – С вами не соскучишься. Когда наша Каэ вернется, выражу ей свою особую сердечную благодарность за то, что она снизошла к моей вечной тоске и решила развеять ее таким особенным способом. Что вы решили делать?
   – Убить этих оборотней. Только тихо, – сказал Агатияр. – В империи нелады, Жнец. Поговаривают о заговоре магов.
   – А что о нем поговаривать? – поморщился бессмертный. – Он существует, и не только у вас. От магов сейчас у всех голова болит. Наш милый га-Мавет с ног сбился, выискивая их, чтобы пригласить с собой на прогулку; но они хорошо попрятались.
   – Это печально, – молвил Зу-Л-Карнайн.
   – Действительно печально. Вот что, аита. Не пытайся самостоятельно справиться с этой проблемой: те, которые прибудут в Ир под видом твоих жрецов, имеют сильного покровителя. Га-Мавет уже пытался убить одно такое ничтожество и чуть было не поплатился жизнью. Оставь это нам. Завтра вечером я вернусь сюда и буду вместе с тобой ожидать гостей.
   Жнец изогнул правую бровь, отчего стал еще красивее, и неожиданно радостно сказал:
   – Это даже обещает быть интересным: я давно не принимал человеческий облик.
 
* * *
   К вечеру следующего дня напряжение достигло крайней точки. Император Зу-Л-Карнайн полностью оправдывал свое прозвище Лев Пустыни тем, что ходил разъяренный, словно голодный лев, по пустынному левому крылу дворца в ожидании прибытия жрецов.
   Придворные и слуги не скрывали своего ликования и не могли понять, отчего вдруг император, который так ожидал своих жрецов, стал мрачен и грозен. Агатияр постоянно наведывался в приемный покой, обходил длинные анфилады комнат, разыскивая кого-нибудь, кто хотя бы отдаленно напомнил ему прекрасного Тиермеса, но так и возвращался ни с чем к своему милому мальчику.
   Милый мальчик, достигший такой степени мощи, что он мог без особых усилий сломать шею быку, постепенно погружался в отчаяние. Донесения, которые они с Агатияром получали от своих резидентов из разных стран, кого угодно могли довести до подобного состояния.
   Тише всего было в Аллаэлле, которая только-только стала приходить в себя после страшного разгрома, причиненного правлением Фалера и Бендигейды. Король Сун III Хеймгольт получил в народе прозвище Благословенного и вовсю старался его оправдать.
   В Мерроэ набирал силу придворный маг Аджа Экапад. Его стараниями многие жрецы были высланы за пределы страны; храмы постепенно приходили в запустение, зато были в почете чародеи и колдуны.
   В Бали, а следовательно, и в Урукуре, жили в постоянной готовности к войне с Самаэлем, но до Курмы доходили только смутные слухи о войнах, которые вел предводитель варваров где-то на севере Варда.
   В Джералане зрела смута, и Хентей-хан часто писал своему императору, что не может навести в стране полный порядок. Периодически тагары поднимали восстания, и это уже стало доброй народной традицией, своего рода ежегодным праздником, посвященным светлой памяти хана Богдо Даина Дерхе. Справиться с бунтовщиками можно было только одним способом – учинив резню, а именно этого ни Хентей, ни сам Зу-Л-Карнайн делать не хотели.
   Аита сердито просмотрел бумаги, кучей наваленные на столе. Среди свитков и пакетов были донесения из Сарагана и Таора, Фарры и Тевера, Эреду и Урукура. И везде одно и то же: смута, неясное брожение умов, огромное количество каких-то безумных прорицателей и провидцев, проклинающих всех бессмертных скопом и прославляющих грядущего повелителя. Таинственные смерти. Неизвестные болезни. Крохотные войны, на которые бы не стоило вообще обращать внимание, если бы не их удручающее постоянство и жуткая бессмысленность.
   Вот именно – бессмысленность. Аита и сам вел войны. Но он был полководцем и всегда знал, чего хотел. А то, что происходило нынче на Варде, не укладывалось у него в голове. В Тевере мелкопоместный дворянин, какой-то барон, собрал войско человек этак из пятисот и двинулся ни много ни мало на столицу – завоевывать трон. Атаковал дворец. Убил князя. Зу-Л-Карнайн много раз перечитывал это донесение, пытаясь понять, что в это время делал сам князь и куда смотрела армия. А барон, заняв княжеский дворец, в тот же день пал от руки своих хмельных соратников. И законный наследник князя Тевера благополучно воцарился на престоле через три дня.
   Абсурд! Император скомкал письмо и нервно заходил по кабинету. Заскрипела, открываясь, дверь, и в образовавшуюся щель просунулась голова Агатияра.
   – Не появлялся?
   – Нет.
   – Может, забыл?
   – Все может быть. – Зу-Л-Карнайн вздохнул тяжко. – Агатияр, мне не хватает Дахака Давараспа и Богдо Даина Дерхе.
   Как бы странно ни звучало это признание, старый визирь понял своего повелителя.
   – Ты все понимал, правда, Зу?
   – Да. Я все понимал. Богдо Даин Дерхе защищал свою страну. Я ее завоевывал. Мы были врагами. Но хотя я мог подкупить его слуг и попытаться отравить своего соперника, я этого не сделал. А он стоял в ущелье, не щадя собственной жизни, но не сбежал, чтобы после пытаться извести меня каким-нибудь иным способом. Он был прекрасным воином, помнишь? И Дахак Даварасп – мятежник и гордец – тоже был воином. А теперь я кладу в рот кусок хлеба и думаю о том, надежен ли повар, слуга и царедворец. Ты веришь мне, Агатияр?
   – Да, мальчик. Я верю. И чувствую, как это страшно, глупо и ненужно. Но это жизнь, а она как огненная река, вступая в воды которой нельзя не рисковать. Можешь сгореть, а можешь выжить... Интересно, где Тиермес?
   – Не знаю...
   Император хотел было еще поговорить со своим старым другом, но дворец наполнился гомоном и приветственными криками.