Входит Эндрю.
 
   Эндрю. Попрошайки там идут на Киварскую ярмарку. Говорят, Джонни Гиббонс тайно возвращается из Франции и королевские солдаты обыскивают все порты.
   Томас. Занимайся лучше своими делами. Доктор придет сам или с кем-нибудь пришлет лекарство для Мартина?
   Эндрю. Он не может прийти, потому что его замучил ревматизм. Спрашивал меня, чем лечили Мартина. И у него есть книга, с названиями лекарств, читал он мне из нее, но я сказал, что все равно ничего не запомню. Тогда он дал мне книгу и пометил в ней нужные места... Подожди-ка... (Читает?) "Сложные препараты обычно принимают внутрь или используют как примочки; те, что принимаются внутрь, должны быть приготовлены в виде настойки или порошка, а те, что снаружи, – в виде мази или отвара, наносимого с помощью губки".
   Томас. Почему он ничего не написал? Что толку в книге?
   Эндрю. Наверно, я не то читаю... Вот это он сам читал... "Лекарства от болезней мозга, головной боли, головокружения, судорог, конвульсий, паралича, кошмаров, апоплексии, эпилепсии".
   Томас. Так это я велел, чтобы ты сказал ему о падучей.
   Эндрю (роняет книгу). Ох ты, сколько выпало закладок! Подожди-ка, кое-что я помню из того, что он говорил... Он говорил о пластыре... нет, о нюхательном табаке... А если ничего не поможет, то надо будет пустить кровь.
   Отец Джон. Какое это имеет отношение к Мартину? Пустая трата времени.
   Эндрю. Я тоже так подумал, святой отец. По правде говоря, мне надо было первым делом позвать вас, когда я увидел, как вы спускаетесь с горы, и привести вас сюда, чтобы вы что-нибудь сделали. Надо было верить вам, а не доктору. Вот если бы у вас ничего не вышло, то я сам знаю одно лекарство, слышал о нем от бабушки – упокой, Боже, ее душу! – а она говорила, будто оно ни разу ее не подвело. У больного падучей осторожно срезают ногти и прядь волос с головы, кладут их на пол, шпилькой засовывают под половицу и оставляют там. "Это уж точно помогает", – говорила она.
   Отец Джон (приложив ладонь к уху). Пора домой, пора идти домой. Нет, нет, я должен сделать все, что могу. Надо постараться. Все силы приложу, чтоб молитвой вернуть Мартина.
 
   Уходит и закрывает за собой дверь.
 
   Эндрю. Странный он бывает иногда, наш отец Джон, очень странный. Иногда кажется, будто он совсем ни во что не верит.
   Томас. Если тебе нужен священник, почему ты не пошел к нашему приходскому священнику? Он человек здравомыслящий, и его мысли как на ладони. Тебе ведь известно, что епископ недолюбливает отца Джона, если уже много лет держит его в бедном горном приходе, где после последнего голода и выжило-то всего несколько человек. Если такой образованный человек ходит в лохмотьях, значит, на то есть причина.
   Эндрю. Да знал я все, когда его звал. Но мне казалось, он сможет сделать для Мартина больше, чем сделал. Я-то думал, он будет служить мессу, тогда Мартин содрогнется и то ужасное, что поселилось в нем, вылезет и с шумом убежит в открытую дверь.
   Томас. А как нам потом жить в нашем доме, ты подумал? Такое сойдет для простого люда. А у нас должна быть хорошая репутация, это наш капитал.
   Эндрю. Если у Мартина дьявольское наваждение, то от него надо избавляться любыми способами. Но может быть, у мальчика ничего такого нет. Не исключено, он водился за границей с разными компаниями, вот и расшатал свое здоровье. Когда-то и со мной так было.
   Томас. Отец Джон говорит, что это похоже на видение или транс, но, по мне, он говорит пустое. Его дело видеть больше, чем видят простые люди, ведь и от меня не укроется трещинка на коже, которую никто другой не приметит.
   Эндрю. Если у него падучая, пусть будет падучая – обыкновенная болезнь, которую насылали как наказание на неверующих евреев. Она может поразить одного человека в одной семье и другого – в другой, но не поражает всю семью. Если в семье есть больной, то от остальных требуется лишь не стоять между ним и ветром, или огнем, или водой. А вот ужас-то будет, если это другое, что никого из семьи не обойдет стороной, если это такой транс, как холера.
   Томас. Ни в какие трансы я не верю. Некоторым людям просто хочется, чтобы о них говорили, как о чуде. Лучше бы работали поусерднее да не привлекали к себе внимания.
   Эндрю. Чего бы мне не хотелось, так это впасть в транс. Обязательно напишу в завещании, пусть мне в сердце, если умру без причины, воткнут кол из падуба, чтобы после похорон я лежал, как следует, и не повернулся лицом вниз. Это ты должен будешь сделать.
   Томас. Да хватит тебе, Эндрю, думать о себе, пора о деле подумать. Кузнец уже закончил с оглоблями?
   Эндрю. Надо зайти к нему.
   Томас. Вот и зайди, да посмотри, чтобы все вышло на славу. Оглобли должны быть крепкими да добротными, ведь их придется покрывать золотом.
   Эндрю. Еще золоченые ступеньки и стеклянные стенки, чтобы люди могли заглядывать внутрь и видеть великолепный атлас, а над всем – лев и единорог. Мартин здорово придумал, жаль, не успел довести до конца!
   Томас. Пожалуй, лучше я сам наведаюсь к кузнецу. Чтобы все было, как надо. А ты пока займись повозкой во дворе, поменяй покрышки на колесах. (Они идут к двери.) Все посмотри и времени не теряй попусту, ведь только так и можно делать дело.
 
   Они уходят. Отец Джон приводит Мартина.
 
   Отец Джон. Они ушли, и воздух тут посвежее. Посиди тут немного. Теперь ты совсем очнулся, а ведь только что то ли спал, то ли был в трансе.
   Мартин. Кто вы? Кто вернул меня обратно?
   Отец Джон. Я, отец Джон. Долго же мне пришлось молиться, чтобы ты вернулся.
   Мартин. Отец Джон, зачем вы это сделали? Ах, уйдите, оставьте меня одного!
   Отец Джон. Ты все еще спишь.
   Мартин. Я не спал, все было по-настоящему. Неужели вы не чуете запах мятого винограда? Вся комната пропахла им.
   Отец Джон. Расскажи мне, что ты видел? Где ты был?
   Мартин. Там были белые кони и белые сияющие всадники. И был один конь без всадника. Кто-то схватил меня и посадил на него, и мы поскакали наперегонки, с ветром, быстрее ветра...
   Отец Джон. Обычная фантазия, Многие бедняки видят такое.
   Мартин. Мы скакали и скакали и оказались рядом с душистым садом. Там были ворота. А вокруг пшеничные поля и виноградники, какие я видел во Франции, с тяжелыми гроздьями винограда. Я подумал, что нахожусь на Небесах. Потом наши кони превратились в единорогов, и они принялись, крушить и топтать виноградники. Я попытался их остановить, но у меня ничего не вышло.
   Отец Джон. Вот это странно, это странно. Что бы это значило? Где-то мне пришлось слышать о monoceros de astris, звездном единороге.
   Мартин. Они топтали пшеницу, давили ее на камнях, а потом уничтожили все, что осталось от виноградников, топтали, ломали, крушили их. Я чуял запах вина, оно лилось отовсюду – но вдруг все стало как в тумане. Не помню. Было тихо. Кони и люди застыли на месте. Мы ждали приказа. А был ли приказ? Мне хотелось услышать его, но кто-то тащил меня, тащил меня прочь. Я уверен, что приказ был и был взрыв хохота. Что это? Что это был за приказ? Вокруг меня все трепетало.
   Отец Джон. И тогда ты проснулся?
   Мартин. Как будто нет. Все изменилось – стало ужасным, страшным! Я видел, как топают и топают единороги, но уже не в винограднике. Ах, я все забыл! Зачем вы разбудили меня?
   Отец Джон. Я даже не прикоснулся к тебе. Мне неведомо, чьи руки вытащили тебя обратно. Я молился, вот и все: Правда, я истово молился, чтобы сон покинул тебя. Если бы не мои молитвы, ты, верно, умер бы. Мне неведомо, что все это значит. Единороги – что-то мне говорил французский монах! означают силу, чистую силу, стремительную, вечную, неугомонную силу.
   Мартин. Они были сильными. Какой же грохот стоял от их топанья!
   Отец Джон. А какой смысл в винограднике? Мне приходит на ум псалом: Et calix meus inebrians quam praeclarus est {И сколь прекрасна чаша моя неопьяняющая (лат.).}. Странное видение, очень странное видение, очень странное видение.
   Мартин. Как мне попасть туда опять?
   Отец Джон. Ты не должен стремиться туда, и не думай об этом. Нет ничего хорошего в жизни с видениями и ожиданиями, в ней больше искушений, чем в обычной жизни. Наверное, тебе было бы лучше остаться в монастыре.
   Мартин. Там я ничего не видел отчетливо. А тут видения опять вернулись ко мне, ведь тут сияющие люди стояли кругом меня и смеялись, когда я был младенцем в нагрудничке.
   Отец Джон. Ты не знаешь, а вдруг видение пришло от Царя нашего мира? Никто не знает, если не следует учению Церкви. Тебе нужен духовный наставник, и он должен быть ученым человеком. Мне не хватает знаний. Да и кто я? Нищий ссыльный священник, забывший и то, что когда-то знал. Я и книг-то не беру в руки, так что они все отсырели и покрылись плесенью!
   Мартин. Пойду-ка я в поле, где ты не сможешь разбудить меня. Еще раз взгляну на тот город. Я услышу приказ. Не могу ждать. Мне надо узнать, что там было, мне надо вспомнить приказ.
   Отец Джон (встает между Мартином и дверью). Наберись терпения, подобно нашим святым. У тебя свой путь. Но если приказ был тебе от Господа, жди, пока Он сочтет тебя готовым услышать его.
   Мартин. Но ведь я могу прожить так и сорок, и пятьдесят лет... постареть, как мои дядья, и не увидеть ничего, кроме обыкновенных вещей, кроме работы... дурацкой работы?
   Отец Джон. Вон они идут. И мне пора восвояси. Надо подумать и помолиться. Мне неспокойно за тебя. (Обращается к Томасу, когда он и Эндрю входят.) Ну вот, он тут. Постарайтесь быть подобрее к нему, ведь он слаб как младенец. (Уходит.)
   Томас. Прошел припадок?
   Мартин. Это не припадок. Я был далеко... все это время... нет, вы не поверите, даже если я расскажу.
   Эндрю. Мартин, я поверю тебе. Мне тоже случалось долго спать и видеть очень странные сны.
   Томас. Да уж, пока я не вылечил тебя, не взял тебя в руки и не заставил жить по часам. Есть лекарство, которое и тебе поможет, Мартин, разбудит тебя. Отныне тебе придется думать только о твоей золоченой карете, берись за дело и все лишнее выбрось из головы.
   Мартин. Нет, не сейчас. Мне надо подумать. Я должен вспомнить то, что слышал, что мне было велено сделать.
   Томас. Выбрось это из головы. Если работаешь, то работай, нельзя думать о двух вещах одновременно. Вот в воскресенье или в святой праздник пожалуйста, делай, что хочешь, а в будни, будь добр, чтоб ничего лишнего, иначе можно ставить крест на нашем деле.
   Мартин. Не думаю, что меня увлекает каретное дело. Не думаю, что мне было велено делать кареты.
   Томас. Поздно говорить об этом, когда ты все, что у тебя есть, вложил в дело. Заканчивай работу, и тогда, может быть, я разрешу тебе отвезти карету в Дублин.
   Эндрю. Вот это да, это будет ему по вкусу. Когда я был молодым, то больше всего на свете хотел побывать в Дублине. Дороги – это здорово, главное, им нет конца. Они – все равно что змея, проглотившая свой хвост.
   Мартин. Нет, я был призван не к бродяжничеству. Но к чему? К чему?
   Томас. Ты призван к тому же, к чему призваны все, у кого нет больших богатств, к Труду. Без труда и жизни никакой не было бы.
   Мартин. Интересно, так ли уж важно, чтоб эта жизнь продолжалась? Не думаю, что важно. Как сказал мюнстерский поэт? "Перенаселенный, ненадежный мир, что без колясок ни на шаг". Вряд ли я призван к этой работе.
   Эндрю. Мне тоже лезли в голову такие мысли. Жаль, что семейство Хиарнов вообще должно работать.
   Томас. Поднимайся, Мартин, и не говори глупости. Тебе привиделась золотая карета, ты мне все уши прожужжал ею. Ты сам придумал ее, всю расчертил, не забыл ни об одной мелочи, а теперь, когда конец близок и победа не за горами, когда лошади ждут, чтоб везти тебя в Дублинский замок, ты вдруг засыпаешь и потом болтаешь всякий вздор. Нам грозит убыток, ведь мы можем и не продать карету. Ну-ка, садись на лавку и принимайся за работу.
   Мартин (садится). Попробую. Не понимаю, зачем я вообще за нее взялся, все какой-то дурацкий сон. (Берет колесо.) Какая радость может быть от деревянного колеса? Даже позолота ничего не меняет.
   Томас. Начинай. У тебя была какая-то задумка насчет оси, чтобы колесо катилось гладко.
   Мартин (роняет колесо и хватается за голову). Не получится. (Со злостью.) Зачем вам понадобилось, чтобы священник разбудил меня? Моя душа это моя душа, и мой разум – мой разум. И где они гуляют – моя забота. У вас нет власти над моими мыслями.
   Томас. Нечего так разговаривать со мной. Во главе семейного дела стою я, и, племянник ты или не племянник, я не потерплю, чтобы ты или кто-то другой работал спустя рукава.
   Мартин. Лучше я пойду. Все равно от меня толку не будет. Я должен... мне надо побыть одному... иначе я забуду, если не буду один. Дай мне, что осталось от моих денег, и я уйду.
   Томас (открывает шкаф, достает мешок с деньгами и бросает его Мартину). Вот все, что осталось от твоих денег! Остальное ты потратил на карету. Если хочешь уйти – уходи, и с этой минуты мне плевать на тебя.
   Эндрю. Послушай меня, Томас. Мальчишка еще не перебесился, но скоро это пройдет. Он не в меня, ему твои слова безразличны. Успокойся, оставь его пока, оставь его мне, послушай, я ведь понимаю его.
 
   Он ведет Томаса вон из мастерской, и Мартин со злостью захлопывает за ними дверь, после чего садится и берет в руки льва и единорога.
 
   Мартин. Я видел светящееся существо. Что это было?
   Эндрю (открывает дверь и просовывает внутрь голову). Послушай, Мартин...
   Мартин. Уходи. Не хочу больше разговаривать. Оставь меня одного.
   Эндрю. Да подожди ты. Я понимаю тебя. Томас тебя не понимает, а я понимаю. Разве я не говорил, что когда-то был таким же, как ты?
   Мартин. Как я? Ты тоже видел то, что не видят другие? То, чего тут нет?
   Эндрю. Видел. В четырех стенах мне плохо. Томас не знает. О нет, он не знает.
   Мартин. У него не бывает видений.
   Эндрю. Не бывает. В его сердце нет места веселью.
   Мартин. Он никогда не слышал нездешнюю музыку и нездешний смех.
   Эндрю. Нет, Он не слышит даже мелодию моей флейты. Я прячу ее в соломе, что на крыше.
   Мартин. С тебя тоже соскальзывает тело, как с меня? Твое окно в вечность открыто?
   Эндрю. Нет такого окна, которое Томас закрыл бы, а я не мог открыть. И ты такой же, как я. Когда я по утрам еле волочу ноги, Томас говорит: "Бедняжка Эндрю стареет". Больше он ничего не хочет знать. Сохранять молодость – значит делать то, что делают молодые. Двадцать лет я дурачил его, и он ни разу ни о чем не догадался!
   Мартин. Говорят, это экстаз, но какими словами объяснить, что он значит? Разум как будто освобождается от мыслей. Когда мы облекаем чудо в слова, эти слова так же похожи на чудо, как ежевика на солнце или луну.
   Эндрю. Я понял это в те времена, когда меня считали буяном и все время докучали вопросами, что хорошего я нахожу в картах, женщинах и выпивке.
   Мартин. Так помоги же мне вспомнить мое видение и разобраться в нем. Я все забыл. Постой, оно возвращается понемногу. Я знаю, что видел топающих единорогов, потом появился некто, все время меняющийся и в чем-то сверкающем. Что-то должно было случиться, так мне казалось, или быть сказано, что-то такое, после чего моя жизнь переменилась бы, стала бы сильной и прекрасной, как бег единорогов, а потом, потом...
   Голос Джонни Бокача (за окном). Бедный я, бедный, нет у меня ни еды, ни работы, ни земли, ни денег, ни друга, ни приятеля, ни надежды, ни здоровья, ни тепла...
   Эндрю (глядит в сторону окна). Те самые попрошайки. Отправляются со своими хитростями и воровством на Кинварскую ярмарку.
   Мартин (нетерпеливо). Здесь неспокойно... Пойдем в другую комнату. Я пытаюсь вспомнить.
   Эндрю. Вид у них не того. Надо их прогнать, но сначала дам им что-нибудь.
   Мартин. Прогони их, или пусть они замолчат.
   Другой голос.
 
Моей молитвой будет защищен
Всяк, кто поможет мне теперь,
Его поддержит в среду Рафаил,
В четверг накормит Сахиил,
Бедою в пятницу займется Хамиил,
И Кассиил богатство даст в субботу.
 
   Если подадите нам, подадите самому Богу и укрепите богатство Небес.
   Эндрю. Эй! Он лезет в окно.
 
   Джонни карабкается вверх.
 
   Джонни. Клянусь своими грехами, тут никого нет.
   Подин (снаружи). Прыгай внутрь и посмотри, нельзя ли там что-нибудь взять.
   Джонни (прыгает внутрь). Все мои благословения пусть обратятся в проклятия тем, кто ничего тут не оставил! (Переворачивает все.) Наверно, что-то есть в сундуке, но как его открыть?
 
   Пригнувшись, Эндрю приближается к нему.
 
   Нэнни (снаружи). Поторопись, хромой краб! Не век же нам тут стоять!
   Джонни (хватает мешок с деньгами и обеими руками поднимает его над головой). Глядите-ка, что я нашел, глядите!
 
   Эндрю подходит сзади и кладет руку ему на плечо.
   Мы пропали! (Мешок шумно падает на пол.)
   Мартин (подбегает, хватает его; головы в окне исчезают). Вот оно! Я вспомнил. Так оно и было. Это приказ. Кто прислал вас сюда?
   Джонни. Несчастье послало меня сюда и голод, трудные пути Господни.
   Нэнни (снаружи). Так оно так, мой бедняжка, мой единственный сыночек. Будь милостив к нему, ведь он лишь сегодня покинул тюрьму.
   Мартин (обращаясь к Эндрю). Я пытался вспомнить – когда он произнес одно слово, у меня получилось. Я увидел того, кто держал сверкающую чашу.
   (Поднимает руки.) Потом чаша упала и с громким стуком разбилась. И я увидел, как единороги топчут ее. Они разбили наш мир на кусочки – когда я увидел это, то закричал от радости! И услышал приказ: "Разрушай, разрушай, разрушение творит жизнь, разрушай! "
   Эндрю. А с ним что делать? Он же хотел унести твое золото.
   Мартин. Как я мог забыть или ошибиться? Нет, я все помню. На меня накатило, как волна, как речной поток.
   Джонни (плачет). Голод и жажда привели меня сюда.
   Мартин. Других посланий у тебя нет? Ты видел единорогов?
   Джонни. Ничего я не видел и ничего не слышал. Я чуть не умер от страха и от тюремных ужасов.
   Мартин. Надо разрушать все, что стоит между нами и Богом, между нами и блистающей страной. Круши стену, Эндрю, круши все, что между нами! Но с чего начать?..
   Эндрю. О чем ты?
   Мартин. Этот человек всего лишь начало. Он был послан – бедный, у него ничего нет, поэтому он видит Небо, как мы не можем его видеть. Он и его спутники поймут меня. Но как сделать, чтобы все люди потянулись к нам сердцем и поняли нас?
   Джонни. А ячменный сок на что?
   Эндрю. Ты хочешь возвысить людские сердца? Об этом ты думал все время? Если ты возьмешь на себя вину, я все сделаю. Но ты должен дать мне денег.
   (Берет мешок.) О, у меня такое же сердце, как у тебя. Мы всех возвысим. К нам отовсюду сбежится народ. Это будет великий день.
   Джонни. Можно мне пойти с тобой?
   Мартин. Нет, оставайся тут. Нам нужно о многом подумать и многое сделать.
   Джонни. Мы все погибаем от голода и жажды.
   Мартин. Так купи себе поесть и выпить, чтобы стать сильным и храбрым. Собери людей. Приведи их сюда. Нам надо совершить нечто великое. Мне надо начать – и я хочу объявить об этом всему свету. Веди сюда всех, всех веди. А я пока приготовлю тут.
 
   Он стоит, глядя вверх, словно в экстазе; Эндрю и Джонни Бокач уходят.
Акт второй
   Те же декорации. Мартин расставляет кружки, кладет хлеб и прочее на стол. Он погружен в свои мысли.
 
   Мартин. Входите, входите, все готово. Вот хлеб и мясо, я всем рад. (Не слыша ответа, он оборачивается.)
   Отец Джон. Я вернулся, Мартин. Мне надо кое-что тебе сказать.
   Мартин. Проходите. Скоро тут будут и другие. Не такие, как вы, но я всех приглашаю.
   Отец Джон. Мне неожиданно припомнилось кое-что, о чем я читал еще в семинарии.
   Мартин. У вас усталый вид.
   Отец Джон (усаживаясь). Я уже почти подошел к дому, когда вспомнил, и побежал обратно. Это очень важно, ведь там речь шла о таком же трансе. Когда видение приходит свыше, хоть во сне, хоть не во сне, потом человек помнит все, что видел или слышал. Что-то должно быть, кажется, у святого Фомы. А я знаю, потому что много лет назад читал длинное рассуждение об этом. Но, Мартин, с тобой было другое, скорее это одержимость или навязчивая идея, когда дьявол входит в тело человека и мрачит его рассудок. Те, что отдают свое тело вражеской силе, мошенники, ведьмы и им подобные, часто видят то, что происходит в отдалении или должно случиться в будущем, но стоит им очнуться, и они обо всем забывают. Кажется, ты сказал...
   Мартин. Что ничего не помню.
   Отец Джон. Нет, что-то ты помнил, но не все. Природа – это один великий сон, а в снах обитают опасные злые духи, но Бог выше Природы. Она – тьма, но Он все проясняет, потому что Он – свет.
   Мартин. Теперь я все вспомнил. По крайней мере, то, что имеет для меня значение. Один бедняк принес мне весть, и теперь я знаю, что должен делать.
   Отец Джон. А, понятно, весть, вложенную в его уста. Мне приходилось читать о таком. Бог иногда творит вестника из обыкновенного человека.
   Мартин. Наверняка вы его встретили, ведь он только что ушел отсюда.
   Отец Джон. Возможно, возможно, так оно и есть. Самого обыкновенного незаметного человека Бог иногда посылает с вестью.
   Мартин. В моем видении были топающие единороги. Они разрушали наш мир. Я должен его разрушить; о разрушении говорил вестник.
   Отец Джон. О разрушении?
   Мартин. Чтобы вернуть прежнюю прекрасную жизнь, прежнее великолепие.
   Отец Джон. Ты не первый, кто видел этот сон. (Поднимается и принимается ходить взад и вперед.) Он давал о себе знать то в одном месте, то в другом, являлся то к одному человеку, то к другому. Ужасный сон.
   Мартин. Отец Джон, вы когда-то думали о том же.
   Отец Джон. В старину люди жили праведной жизнью, и было много святых. Тогда была почтительность, а сейчас лишь работа, да бизнес, да как пожить подольше. Ах, если бы кто мог изменить это все в одночасье, пусть даже войной и силой! Святой Сиаран молился в пещере о возвращении прошлого!
   Мартин. Не обманывайте меня. Вам было веление.
   Отец Джон. Зачем ты допытываешься? Ты спрашиваешь о таких вещах, о каких я рассказывал только моему духовнику.
   Мартин. Мы вместе. Вы и я должны объединить людей.
   Отец Джон. Я тоже спал, как спал ты, это было давно. И у меня было твое видение.
   Мартин. И что случилось?
   Отец Джон (резко). Ничего, это был конец. Меня послали в дальний приход, где я теперь служу и где нет никого, кого я мог бы повести за собой. С тех пор я там. Мы должны запастись терпением; мир был разрушен водой, а теперь он должен быть истреблен огнем.
   Мартин. Зачем нам терпение? Чтобы прожить семьдесят лет, чтобы потом пришли другие и тоже прожили семьдесят лет; и так поколение за поколением, а тем временем прежний блеск будет все больше и больше тускнеть.
 
   Снаружи слышится шум. Входит стоявший за дверью Эндрю.
 
   Эндрю. Мартин говорит правильно и хорошо говорит. Разве это жизнь строгать доски для телеги или оглоблю? Ну нет. Разве это жизнь, спрашиваю я вас, сидеть за столом и писать письма человеку, который хочет карету, или человеку, который никогда не заплатит за сделанную карету? А тут еще Томас приструнивает: "Эндрю, дорогой Эндрю, как у тебя с покрышкой на колесо?" Разве это жизнь? Это не жизнь. Вот я и спрашиваю всех вас, о чем вы вспомните перед смертью? Сладкую чашу в уголке вдовьей распивочной вы вспомните. Ха, ха, вы только послушайте! Деревенские запомнят это до конца своих дней.
   Мартин. Почему они кричат? Что ты сказал им?
   Эндрю. Не думай об этом, ведь ты поручил мне вдохнуть храбрость в их сердца, что я и сделал. Среди них нет ни одного, у кого голова не горела бы, как бочка со смолой. Что сказал твой приятель-бродяга? Ячменный сок, сказал он.
   Отец Джон. Проклятый злодей! Ты напоил их!
   Эндрю. Ну нет! Я возвысил их до звезд. Так мне приказал Мартин, и никто не скажет, что я не исполнил его приказ.
 
   Шум за дверью, и Попрошайки вталкивают внутрь бочонок. Они кричат: "Ура благородному хозяину! " – и показывают на Эндрю.
 
   Джонни. Это не он! Вот он!
 
   Показывают на Мартина.
 
   Отец Джон. Зачем ты привел сюда это дьявольское отродье? Иди прочь, слышишь? Прочь! И всех забирай с собой!
   Мартин. Нет, нет, я пригласил их. Нельзя так с ними. Они – мои гости.
   Отец Джон. Это дом твоего дяди! Гони их отсюда!
   Мартин. Знаете, святой отец, будет лучше, если уйдете вы. Возвращайтесь в свой приход. Я исполню веление, а для вас, верно, было лучше, что вы не подчинились ему.
 
   Отец Джон и Мартин выходят.
 
   Бидди. Повезло старику, что он не сунулся к нам. Ему кушать надо, но и нам голодать ни к чему! А не то выпотрошили бы его и сшили из его кожи мешки.
   Нэнни. Не слишком ли ты торопишься? Посмотри-ка на себя сначала, у тебя все платье в пятнах, так ты спешила набить карманы! Это ты-то лечишь и предсказываешь судьбу? Голодная побирушка, вот кто ты!
   Бидди. А тебя подымут завтра пораньше и поведут на тюремный двор, где твой сыночек топтал землю до сегодняшнего утра!
   Нэнни. У него-то была мать, и он узнал бы меня, коли увидел бы, а твой сын не узнает тебя, даже если встретит на виселице.
   Джонни. Знать-то я тебя знаю, ну и что из того? Что толку мне было шляться с тобой? Что мне доставалось от тебя? Да не видел я от тебя ни днем, ни ночью ничего, кроме твоего вздорного нрава, хотя вечно тащился за тобой, обвешанный твоими мешками.
   Нэнни. Ни дна тебе, ни покрышки! Что ему, видите ли, доставалось от меня! Уж побольше, чем мне доставалось от твоего папаши. Ведь, кроме обид и синяков, я от него ничего не видала.
   Джонни. Так-то оно так, но ведь не бросала же ты его! Всегда ты была вруньей и дурой, такой и останешься даже на краю могилы.
   Нэнни. Вечно я побиралась, а потом делилась с тобой, будь ты проклят! Лучше б мне было не знать тебя! Почему не наломала я прутьев покрепче, чтобы поучить тебя доброте и учтивости, пока еще было время?