В проходе между двумя этими ложами скорби бродил мелкими шажками какой-то монах; он растирал в беломраморной плошке таинственные снадобья, подливал туда тщательно отмеренные густые неизвестные жидкости – то есть изготавливал с кропотливой старательностью некую целебную мазь: судя по его довольному лицу, он ожидал от нее настоящих чудес.
   Когда монах заметил, что раненый пробудился, он подошел к кровати, отдернул занавески и тихим голосом, в котором сквозила почтительность, спросил:
   – Как чувствует себя ваше преосвященство?
   – Хорошо! – ответил Монтальте едва слышно. Монах довольно улыбнулся – так улыбается врач, констатирующий, что, как он и предполагал, все идет нормально.
   – Через несколько дней ваше преосвященство будет уже на ногах, если только не совершит какую-нибудь серьезную неосторожность.
   Монтальте сгорал от желания задать один вопрос.
   Он надеялся, что убил Понте-Маджоре, но никак не решался спросить об этом.
   Внезапно послышался слабый стон. Монах бросился ко второй кровати и торопливо отдернул полог.
   «Эркуле Сфондрато! – подумал Монтальте. – Значит, я его все-таки не заколол!»
   Лицо его исказила судорога, и на нем появилось выражение гнева и ненависти.
   Понте-Маджоре, со своей стороны, тоже прежде всего увидел смертельно бледное лицо Монтальте, и точно такое же выражение гнева и вызова сверкнуло в его глазах.
   Тем временем монах-медик продолжал свои хлопоты. С удивительной сноровкой и мастерством он наложил на рану герцога тонкую тряпицу, покрытую толстым слоем только что изготовленной мази, а потом, с бесконечными предосторожностями приподняв голову больного, влил ему в рот несколько капель какого-то эликсира. По лицу Понте-Маджоре тотчас же разлилось выражение довольства; монах, опуская его голову на подушку, прошептал:
   – Успокойтесь, герцог! Главное, сударь, не двигайтесь. Малейшее движение может оказаться для вас роковым.
   «Герцог! – подумал Монтальте. – Значит, этому интригану удалось-таки вырвать у моего дяди этот титул, которого он так давно и так страстно добивался.» Искусно сделанные монахом повязки и несущие бодрость укрепляющие средства оказали свое благотворное действие, и оба раненых полностью пришли в сознание; теперь они метали друг в друга угрожающие взгляды, исполненные ненависти. Монах, наблюдая за ними, подумал: «Святая Дева! Если я хоть на минуту оставлю их наедине, они набросятся друг на друга и в одно мгновение уничтожат все результаты моих упорных трудов.»
   Он поспешно направился в соседнюю комнату. Там, погрузившись в молитвы и размышления (так, по крайней мере, казалось со стороны), терпеливо ждал другой монах. Лекарь чуть слышным голосом сказал ему несколько слов и, стремительно вернувшись обратно, встал между двумя кроватями, готовый пресечь любые попытки раненых приблизиться друг к другу.
   Несколько минут спустя в комнате появился какой-то человек; он подошел к врачу-монаху, который почтительно склонился перед ним; между тем Монтальте и Понте-Маджоре, узнав посетителя, прошептали со скрытым ужасом:
   – Великий инквизитор!
   Эспиноза вопросительно взглянул на врача, и тот успокоительно кивнул, добавив шепотом:
   – Они спасены, монсеньор!.. Но посмотрите на них... Я боюсь, что они вот-вот захотят возобновить поединок!
   Эспиноза поочередно окинул раненых испытующе-пристальным взглядом и повелительно махнул рукой. Монах вновь согнулся в глубоком поклоне и удалился неслышными шагами.
   Эспиноза взял стул и сел между кроватями, не сводя с двух соперников властного взора.
   – Итак, – сказал он очень спокойно, – мужчины вы или дети?.. Разумные люди или сумасшедшие?.. Как! Вы, кардинал Монтальте, и вы, герцог Понте-Маджоре, вы, славящиеся своей рассудительностью и предусмотрительностью, – и вдруг не умеете управлять своими страстями? Что за ребячество? Вы просто-напросто поддались ревности, слепой и глупой!..
   Оба раненых издали глухое протестующее рычание, и потому Эспиноза продолжал с еще большей энергией:
   – Я сказал «глупой»... и настаиваю на этом!.. Вы что же – ничего не видите? Да ведь если вы уничтожите друг друга, то праздновать победу будет Пардальян!.. Ведь Пардальян-то любим! Вы станете кусать и рвать друг друга в клочья, пойдя на поводу у своего безрассудства, а Пардальян тем временем отберет у вас Фаусту и посмеется над вами...
   – Достаточно! Достаточно, монсеньор, – прохрипел Понте-Маджоре, в то время как Монтальте, чьи глаза налились кровью, в ярости сжимал кулаки.
   Великий инквизитор заговорил вновь – еще более резким, еще более повелительным тоном:
   – Вместо того, чтобы бросаться друг на друга, подобно двум разъяренным тиграм, объедините во Христе ваши силы и вашу ненависть! Они будут нелишними в смертельной схватке с вашим общим врагом. Преследуйте его без отдыха и передышки, пока он не окажется в вашей власти! Пока он не падет, хрипя и задыхаясь, под вашими совместными ударами... И лишь тогда, когда вы его убьете – лишь тогда, не раньше! – для вас настанет пора убивать друг друга... если, конечно, вы не сумеете договориться.
   Монтальте и Понте-Маджоре, пораженные, нерешительно переглянулись. Ни тому, ни другому не приходило в голову это неожиданное, однако вполне логичное решение.
   – Вы говорите сущую правду, монсеньор, – прошептал Монтальте.
   – Вы верите, что Пардальян – единственный человек, которого вам следует опасаться?
   – Да, – прохрипели оба раненых.
   – Вы действительно хотите сокрушить его, увидеть, как он умирает медленной и мучительной смертью?
   – О, ради этой минуты мы отдали бы всю свою кровь.
   – В таком случае, будьте товарищами и союзниками. Поклянитесь, что станете помогать друг другу. Поклянитесь, что будете сражаться бок о бок до тех пор, пока Пардальян не умрет. Поклянитесь именем Христа! – добавил Эспиноза, протягивая им свой кардинальский крест.
   И оба врага, примиренные обшей ненавистью к счастливому сопернику, возложили руки на крест, и голоса их слились воедино, когда они прорычали:
   – Клянусь!..
   – Хорошо, – сказал Эспиноза сурово, – я запомню вашу клятву. Когда вы избавитесь от своего врага, вы снова станете действовать независимо и снова сможете без опаски кидаться друг на друга, если уж вам непременно этого хочется. Но до тех пор вы заключаете оборонительный и наступательный союз! Так вперед же, на Пардальяна!
   – На Пардальяна! Клянемся, монсеньор!
   – Кардинал Монтальте, – сказал великий инквизитор, поднимаясь, – вы ранены не так серьезно, как герцог Понте-Маджоре, и я оставляю его на ваше попечение. Нельзя терять ни секунды, господа; вы должны быть на ногах как можно скорее. Подумайте о том, что вы имеете дело с закаленным бойцом; пока вы по собственной вине не можете двинуться с места, он не теряет времени даром. До свидания, господа.
   И Эспиноза вышел медленной и мерной поступью.
   Как и обещал великий инквизитор, Фауста, сопровождаемая Сен-Малином, Монсери и Шалабром, покинула Алькасар со всеми полагающимися ей почестями.
   Куда бы ни направлялась Фауста, она любила окружать себя неслыханной роскошью. Вот почему она разбрасывала золото пригоршнями, не считая его. Для этой необычной женщины расточительство не было заурядным приемом кокетки, стремящейся создать сверкающую, но вовсе не обязательную оправу для своей сказочной красоты. Баснословная роскошь, которой она себя окружала, являлась звеном тщательно продуманной системы. Это было нечто вроде ослепительного спектакля, предназначенного поразить воображение всех тех, кто к ней приближался, от мала до велика, а заодно и подчеркнуть ее красоту.
   В Севилье Фауста немедленно приказала отделать себе великолепные покои, украшенные мебелью из ценных пород дерева, переливающимися драпировками, редкими безделушками, полотнами самых известных мастеров того времени; не было забыто ничего, что могло бы произвести впечатление на ослепленного посетителя.
   В это-то жилище и прибыла сейчас на носилках Фауста.
   Как только она вернулась к себе, служанки сняли с нее пышный придворный костюм, надетый ею для визита к Филиппу II, и облачили ее в просторное платье из тонкого льна ослепительной белизны, после чего она удалилась в свою спальню, куда, кроме нее, никто не смел входить; своим аскетизмом эта комната резко контрастировала с тем блеском, что царил вокруг.
   Уверенная, что ничьи нескромные глаза не будут здесь за ней подглядывать, Фауста взяла манифест Генриха III, который хранила у себя на груди и который чуть не отобрал у нее Эспиноза. Задумавшись, она долго смотрела на него, а потом спрятала в маленький футлярчик с секретным замком; футлярчик, в свою очередь, она положила в выдвижной ящик, скрытый в дне сундука из массивного дуба и защищенный двойным рядом сложных запоров.
   – Чтобы обнаружить футляр, понадобится разнести этот сундук в мельчайшие щепки, – прошептала она.
   Приняв эти меры предосторожности, Фауста села и стала размышлять; при этом лицо ее оставалось по-прежнему величественно-спокойным, как у мраморной статуи.
   – Итак, у Филиппа я встретила Пардальяна, и этой встречи оказалось достаточно, чтобы я опять споткнулась! Великий инквизитор едва не схватил и не ограбил меня.
   Неопределенная улыбка появилась на ее губах:
   – Правда, Пардальян собственной персоной явился меня освобождать!.. Почему?.. Неужели, сам того не подозревая, он любит меня? Господи, как же плохо я, Фауста, знаю этого человека!
   Внезапно ее взгляд помрачнел:
   – Впрочем, если Эспиноза тот человек, каким я его себе представляла, то рыцарский жест Пардальяна может стоить шевалье жизни... Осмелится ли Эспиноза воспользоваться ловушкой, которую он так замечательно подстроил?.. Я в этом отнюдь не уверена! Сей служитель церкви всегда идет к своей цели долгим и извилистым путем. Только я решаюсь без колебаний уничтожать все препятствия – я и Пардальян. И почему он не на моей стороне?! Сколько мы могли бы совершить, будь мы заодно!.. Ах, почему я сама не мужчина?! Я хотела бы, чтобы весь мир распростерся, словно раб, у моих ног! Но я всего лишь женщина, и раз я не смогла вырвать из своего сердца эту любовь, грозящую погубить меня, то я нанесу новый удар по предмету этой любви; на сей раз я буду предельно осторожна, и он не ускользнет от меня. На карту поставлена моя собственная жизнь; чтобы осталась в живых я, нужно, чтобы Пардальян был мертв!
   Она вспомнила о Филиппе II, и мысли ее потекли в другом направлении:
   – По-моему, я произвела на короля глубокое впечатление... А может быть, оно оказалось весьма скромным? Я надеялась ошеломить его своими возвышенными замыслами, а на деле, по-видимому, этого надменного старика поразила лишь моя красота. Что ж, пусть так... Любовь – такое же оружие, как и всякое другое, и с ее помощью можно управлять мужчиной... особенно, если этот мужчина достиг уже преклонного возраста... Я бы предпочла, конечно, что-нибудь другое, но выхода у меня нет.
   Она вновь вернулась к тому, что составляло суть ее размышлений:
   – Все мои встречи с Пардальяном становятся для меня роковыми... Если Пардальян увидит короля еще раз, то любовь Филиппа ко мне угаснет так же быстро, как зажглась. Почему?.. Не знаю! Но так будет, это обязательно, это неотвратимо... Значит, Пардальян должен умереть!..
   Мысли ее опять приняли новый оборот:
   – Мирти!.. Где она может сейчас быть? А мой сын?.. Его сын!.. Наверное, она теперь во Франции. Как отыскать их?.. Кого послать на поиски ребенка?.. Моего ребенка! Я никому не доверяю, любой кажется мне недостаточно надежным, недостаточно преданным.
   И с непередаваемой мукой в голосе она воскликнула:
   – Сын Пардальяна!.. Если твой отец не знает тебя, если твоя мать покинет тебя, то что станется с тобой?.. Какова будет твоя судьба?..
   Долго еще она размышляла, перебирая в уме разнообразные варианты. Наконец решение, очевидно, было принято. Из спальни Фауста перешла в гостиную, обставленную с изысканным вкусом.
   Она вызвала управляющего, дала ему подробнейшие указания и спросила:
   – Господин кардинал Монтальте здесь?
   – Его высокопреосвященство не вернулся, сударыня. Фауста нахмурилась.
   «Странное исчезновение, – думала она. – Неужто Монтальте предаст меня? Вряд ли. Гораздо более вероятно, что ему подстроили какую-нибудь западню... Должно быть, тут замешана инквизиция... Надо будет над этим поразмыслить...»
   А вслух произнесла:
   – А де Сен-Малин, де Шалабр и де Монсери?
   – Они беседуют с господином де Бюсси-Леклерком, который просит вас принять его.
   – Пригласите сюда господина де Бюсси-Леклерка и моих дворян.
   Управляющий вышел, а Фауста села в великолепное кресло, похожее на трон, приняла одну из тех очаровательных и грациозных поз, секретом которых она владела, и стала ждать.
   Через несколько секунд три охранника склонились перед ней в почтительном поклоне, а Бюсси с галантностью заядлого фехтовальщика, которую он считал неотразимой, произнес свое приветствие:
   – Сударыня, я имею честь сложить к ногам вашей сияющей красоты нижайшие знаки почтения самого пылкого из ваших почитателей.
   Проговорив сию речь, он горделиво выпрямился, закрутил свой ус и стал ждать, какое действие произведет его галантность. Однако это восхитительное самодовольство по обыкновению поблекло самым жалким образом, столкнувшись с надменным нравом Фаусты; с мимолетной презрительной улыбкой принцесса ответила:
   – Добро пожаловать, сударь.
   И уже больше не обращая на него никакого внимания, произнесла с той завораживающей улыбкой и тем грудным, ласкающим голосом, которые очаровывали самых стойких и непокорных:
   – Садитесь, господа. Нам надо поговорить. Господин де Бюсси-Леклерк, вы тоже не окажетесь лишним.
   Все четверо еще раз молча поклонились и сели в кресла, расставленные вокруг маленького столика, отделявшего их от принцессы.
   – Господа, – продолжала Фауста, обращаясь прежде всего к охранникам, – вы соблаговолили примчаться сюда из самого сердца Франции, чтобы уверить меня в своей преданности и предложить мне помощь ваших доблестных шпаг. Мне кажется, настало время воззвать к этой преданности. Могу ли я рассчитывать на вас?
   – Сударыня, – сказал Сен-Малин, – мы всецело принадлежим вам.
   – До самой смерти! – добавил Монсери. Фауста поблагодарила кивком головы и продолжала:
   – Прежде всего я желаю четко оговорить условия вашей службы.
   – Условия, предложенные вами, заранее кажутся нам вполне разумными.
   – Сколько вам приносила ваша служба у Генриха Валуа? – спросила Фауста с улыбкой.
   – Его Величество платил нам две тысячи ливров в год.
   – Не считая еды, крова, экипировки.
   – Не считая наградных и мелких выплат.
   – Это мало, – коротко сказала Фауста.
   – Господин де Бюсси-Леклерк предложил нам от вашего имени вдвое больше.
   – Господин де Бюсси-Леклерк ошибся, – холодно сказала Фауста и позвонила в колокольчик.
   На этот зов появился управляющий с тремя туго набитыми мешочками. Не говоря ни слова, он торжественно поклонился, положил мешочки на столик, снова поклонился и исчез. Три наемника на глаз прикинули вес мешочков и в восторге переглянулись.
   – Господа, – сказала Фауста, – в каждом из этих кошелей три тысячи ливров... Это первая четверть жалованья, которое я намерена вам выплачивать... не считая пищи, крова и экипировки.... не считая наградных и мелких выплат.
   Все трое были ошеломлены, и Сен-Малин даже воскликнул с видом человека, оскорбленного в лучших чувствах:
   – Это слишком, сударыня!.. Право, слишком! Двое других одобрительно кивнули, в то же время лаская взором симпатичные мешочки.
   – Господа, – продолжала Фауста, по-прежнему улыбаясь, – вы состояли на службе у короля. Теперь вы состоите на службе у принцессы, которая, быть может, в один прекрасный день вновь станет повелительницей... но которая сейчас ею не является. Для вас это своего рода понижение... я обязана выплатить вам компенсацию.
   И указав на кошельки, пригласила:
   – Возьмите же без всяких сомнений то, что дано вам от всей души.
   – Сударыня, – с пылом воскликнул Монсери, самый молодой из всех, – если надо будет сделать выбор между службой самому великому королю в мире и службой принцессе Фаусте, поверьте, мы не будем колебаться ни секунды!
   – Даже без компенсации! – добавил Сен-Малин, пряча один из трех мешочков.
   – И без мелких выплат! – провозгласил, в свою очередь, Шалабр, молниеносным жестом схватив второй мешочек.
   Видя такое, Монсери, не желая отставать от товарищей, завладел третьим мешочком, говоря:
   – Жду ваших приказаний, сударыня. Сей фокус был исполнен так быстро, а вид у троих охранников был такой простодушно-безучастный, что Бюсси-Леклерк, молчаливый и невозмутимый свидетель этой сцены, не мог сдержать улыбки.
   Что до Фаусты, то она не улыбнулась, но сказала:
   – Вы отправляетесь в поход, господа. Троица насторожилась.
   – Та же сумма будет вам отсчитана по окончании похода...
   Все трое тотчас же вскочили:
   – Слава Фаусте!.. Черт подери!.. В бой!.. Разрази меня гром!.. – кричали они восторженно.
   Тогда Фауста решила приоткрыть завесу:
   – Речь идет о Пардальяне, господа. «Ага! – подумал Бюсси, – а я-то все ломаю голову: за какую же смертельную опасность назначена такая, воистину по-королевски щедрая, цена?»
   Энтузиазм троих наемных убийц тотчас иссяк. Недавно еще сиявшие лица выражали теперь испуг, улыбка застыла на закушенных губах, а глаза всматривались в темные углы, словно ожидая, не появится ли тот, одного имени которого оказалось достаточно, чтобы привести их в ужас.
   – Вы и сейчас полагаете, что плата за вашу службу слишком велика? – спросила Фауста без тени насмешки.
   Трое мужчин отрицательно замотали головой.
   – Раз речь идет о Пардальяне – нет, черт возьми! Это не слишком много.
   – Уж не колеблетесь ли вы? – спросила опять принцесса, но уже ледяным тоном.
   – Нет, тысяча чертей!.. Но Пардальян... Проклятье! Тут есть от чего впасть в нерешительность, сударыня!
   – Известно ли вам, что мы рискуем так никогда и не потратить пистоли, которые столь весело позвякивают в наших карманах?
   Фауста все тем же ледяным тоном бросила:
   – Решайтесь, господа.
   Непроизвольно понизив голос, словно тот, чье убийство они замышляли, мог их услышать, Сен-Малин произнес:
   – Значит, надо...
   И красноречиво-зловещим жестом докончил свою мысль.
   По-прежнему отважная и решительная, Фауста холодно, твердо, с чуть заметным презрением сформулировала вслух то, чего не осмелился сказать головорез:
   – Надо убить Пардальяна!
   Сомнение еще не покинуло их окончательно; они переглянулись исподлобья, но затем, вновь обретя свою привычную беззаботность, пожали плечами, словно стряхивая с себя всякие ненужные угрызения совести и страхи.
   – Ба, в конце концов или мы его, или он – нас, – отрубил Сен-Малин.
   – Все мы смертны! – наставительно сказал Шалабр, осторожно проводя кончиком пальца по лезвию кинжала.
   – А то мы уже совсем разленились! – подытожил Монсери, хрустя суставами.
   И словно сговорившись, они взялись за эфесы шпаг и закричали:
   – Вперед, на Пардальяна!
   И страшно, по-звериному ощерились. Фауста улыбнулась. Уверенная теперь в этой троице, она повернулась к Бюсси-Леклерку.
   – Считает ли господин де Бюсси-Леклерк себя слишком важным вельможей, чтобы поступить на службу к принцессе Фаусте? – спросила она.
   – Поверьте, сударыня, – поспешно сказал Леклерк, – я почту за честь поступить к вам на службу.
   – В борьбе против Пардальяна помощь такой шпаги, как ваша, была бы неоценима. Назначьте ваши условия сами. Каковы бы они ни были, я их принимаю.
   Бюсси-Леклерк внезапно вскочил на ноги. Яростным движением он выхватил свой кинжал из ножен и зарычал в порыве исступленной ярости:
   – Ради счастья вонзить эту сталь в сердце Пардальяна я не колеблясь отдал бы, сударыня, не только все мое состояние до последнего денье, но и всю свою кровь до последней капли!.. Моя помощь вам обеспечена, будьте уверены... Но, как вы сами понимаете, между нами и речи быть не может ни о найме, ни о деньгах, во-первых, потому, что радость утоленного мщения станет мне достаточной наградой, а во-вторых, я исполнен решимости считать своим врагом всякого, кто попытается встать между Пардальяном и мной, и поступать с ним соответственно... Если после того, как вы приговорили Пардальяна к смерти, вам взбредет фантазия спасти его, я, будучи у вас на службе, не смогу ослушаться вас, не совершив при этом предательства.
   Фауста задумчиво кивнула, соглашаясь.
   – Позднее, сударыня, я приму те великодушные предложения, которые вы изволите мне сделать. Пока же я предпочту сохранить свою независимость.
   – Когда вы сочтете, что этот момент настал, вы увидите, что мои намерения на ваш счет никак не изменились.
   Бюсси поклонился и решительно заявил:
   – А тем временем, сударыня, позвольте мне стать во главе этого предприятия... Не обижайтесь, господа, я не сомневаюсь ни в вашем рвении, ни в вашей преданности, но вы действуете в интересах принцессы, я же – в своих собственных. Видите ли, когда речь идет о ненависти и о мщении, Бюсси-Леклерк доверяет лишь самому себе!
   – Эти трое будут поступать в соответствии с вашими указаниями, – решила Фауста.
   Троица безмолвно поклонилась.
   – Вы уже наметили какой-нибудь план, господин де Бюсси? – спросила Фауста.
   – Весьма приблизительный, сударыня.
   – Однако Пардальян должен умереть... как можно скорее, – настойчиво повторила Фауста, поднимаясь.
   – Он умрет! – уверенно сказал Бюсси, скрежеща зубами.
   Фауста вопросительно взглянула на троих охранников; они взревели:
   – Он умрет!
   После минутного размышления принцесса сказала:
   – Господа, я предоставляю вам свободу действия. Но если до понедельника вы не сможете нанести Пардальяну решающий удар, вы все вчетвером отправитесь со мной на королевскую корриду. Там я укажу вам, что делать, и на этот раз, я думаю, Пардальян не избегнет смерти.
   – Хорошо, сударыня, – согласился Бюсси, – мы все явимся туда... если, конечно, не справимся с делом прежде понедельника.
   – Ступайте, господа, – сказала Фауста, выпроваживая их монаршим жестом.
   Как только охранники очутились у себя: в большой комнате, служившей им дортуаром, первой их заботой было, не помня себя от радости, вскрыть мешки, пересчитать экю и пистоли и сложить монеты столбиками.
   – Три тысячи ливров! – ликовал Монсери, глядя на золотые и потирая ладони. – Никогда еще у меня не было такого богатства!
   Шалабр бросился к своему сундучку и, тщательно запрятывая туда свою долю, пробурчал:
   – Служба у Фаусты не так уж и плоха!
   – Когда все это будет надлежащим образом промотано – съедено, пропито и проиграно, мы получим еще, – заметил Сен-Малин.
   – Верно, черт меня раздери! Ведь Фауста обещала нам платить в срок и помногу, – радостно воскликнул Монсери.
   – Но только после того, как мы прикончим Пардальяна, – сказал Сен-Малин страдальческим голосом.
   Одного этого имени опять-таки оказалось достаточно, чтобы свести на нет всю их радость; на какое-то время они задумались.
   – Кажется мне, вознаграждение нам пока не светит, – прошептал, качая головой, Шалабр.
   А Монсери выразил вслух то, о чем каждый думал про себя:
   – Жаль, дьявол раздери! Этот чертов шевалье мне так нравился!
   – А как славно он оттаскал за бороду того рыжего!
   – А с каким независимым видом он говорил с самим королем!
   – А как здорово он осадил этих наглых и спесивых кастильских сеньоров! Черт возьми! Какой человек!
   – Я гордился тем, что я, как и он, француз!.. В конце концов, мы тут во вражеской стране!
   – А ведь именно этого человека мы должны... подстеречь... если не хотим отказаться от блестящего положения и вновь превратиться в нищих искателей счастья, – сказал Сен-Малин (как самый старший, он был самым серьезным и самым практичным).
   – Но мне его жаль, черт побери!
   – Что поделаешь, Монсери, не всегда делаешь то, что хочется.
   – Такова жизнь!
   – И коли уж смерть Пардальяна должна обеспечить нам благополучие и процветание, то, клянусь честью, тем хуже для Пардальяна! – решил Сен-Малин.
   – К черту Пардальяна! – пробурчал Шалабр.
   – Каждый за себя и Бог за всех! – поддакнул Сен-Малин.
   – Аминь! – заключили два других охранника и расхохотались.

Глава 16
СКЛЕП ЖИВЫХ МЕРТВЕЦОВ

   Когда Пардальян, расставшись с Эспинозой, вновь оказался в коридоре, он встряхнулся и облегченно вздохнул. – Ух, наконец-то я вырвался из этого кабинета! Конечно, он оснащен очень хитрыми механизмами, но почему-то в нем не чувствуешь себя в безопасности – уж больно противны все эти капканы, потайные ходы, раздвижные перегородки, люки в полу... Здесь я по крайней мере знаю, куда ставлю ногу. И он тотчас же огляделся опытным взглядом, изучая то место, где находился:
   – Хм! Кажется, я поторопился с выводом! А вдруг этот коридор нашпигован такими же штучками, как и кабинет, откуда я только что вышел? В какую же сторону мне идти?
   Где тут выход? Направо или налево?.. Милейший господин Эспиноза мог бы мне подсказать... А что если вернуться и спросить у него дорогу?